Брат общей судьбы.

«Человек не сможет открыть новые океаны, пока не наберётся смелости потерять из виду берег»

— французский писатель, новеллист, драматург и эссеист Андре Жид.

***

Первихико лежал в своей роскошной кровати, укрытый тяжёлым бархатным одеялом. Его спальня была погружена в полумрак, лишь слабые лучи утреннего солнца пробивались сквозь тяжёлые шторы. В комнате царила тишина, лишь изредка нарушаемая тихим тиканьем часов. Первихико спал глубоким сном, его дыхание было ровным и спокойным. Казалось, что он спит сном младенца — таким безмятежным и спокойным было его состояние. Однако иногда он описывал свой сон как сон убитого человека — настолько крепким и беспробудным он мог быть. Сейчас, однако, что-то было не так. Первихико чувствовал себя очень плохо. Он не хотел открывать глаза, не хотел вставать с кровати. Обычно он просыпался с рассветом, чтобы сразу отправиться на тренировку и привести своё тело в тонус. Но сегодня ему было настолько лень и плохо, что даже мысль о том, чтобы встать, вызывала у него отвращение. Он лежал, закрыв глаза, и пытался собраться с силами. Но слабость была настолько сильной, что он не мог даже пошевелиться. В голове шумело, тело ломило, и Первихико понимал, что ему нужно отдохнуть и набраться сил, но мысль о том, что придётся пропустить тренировку, приводила его в уныние. Он чувствовал себя разбитым и беспомощным. Но постепенно, несмотря на недомогание, сон становился более лёгким, и Первихико начал осознавать, что, возможно, сегодня ему действительно стоит уделить время своему здоровью и позволить себе отдых. — Ты проснулся? — с любопытством спросил мужской голос. — Отец? — Первихико приоткрыл глаза и увидел своего отца, большого Поросенка. — Отец, я хотел не только этого… — В твоих извинениях нет необходимости, это я должен измениться раньше тебя, — настойчиво сказал Свиногор. — Извиниться? За что, отец? — За ложь и высокомерие, которые привели к этой трагедии, — сказал монстр, сидя на стуле у кровати своего сына. — Первихико, я должен признать, что ты мне не родной сын, ты человек, которого бросили родители, — сказал Свиного. — Я это знаю, — сухо сказал Первихико. — Знаешь? Как давно? — с интересом спросил его приемный отец. — Я понял это давным-давно, и особенно когда впервые удивил этого девятиныша, — сказал Первихико. — Я ненавидел себя всю свою жизнь, потому что я не такой, как ты и мой брат, и я старался работать усерднее, чтобы заслужить уважение окружающих… — Но мы все равно уважали тебя, — сказал монстр. — Не перебивай, — строго сказал он, как бы говоря: «Я собираюсь ударить тебя по носу». — Извини, сынок, продолжай. — Я был уверен, что если смогу принести вам пользу, то смогу компенсировать свой физический недостаток, но чем больше я работал, тем больше начинал ненавидеть все, что могло угрожать или унижать нас как семью. — сказал Первихико. — Вот почему ты решил атаковать Медвежута с помощью своего телекинеза, — сказал Свиногор. Между ними повисло неловкое молчание. — Да, отец, — сказал он. — И мне жаль. — Все в порядке, сынок, — сказал Свиногор. — Отец, не лги мне, — сказал Перувихико сердито. — Я знаю, что ничего хорошего не будет. — Я не лгу тебе, сынок, — уверенно сказал Свиногор. — Мы будем продолжать в том же духе, что и раньше, ты, я, мама и Второмару. Его голос был полон ободрения. — А как насчет того, что на меня плохо смотрят? — спросил Первих, как будто его отец что-то забыл. — Они никуда не денутся. — Тьма поглощает всех, включая монстров, но… — Что «но»? — перебил его Первихико. — Ты хочешь сказать, что все уже забыли, как я намеренно пытался убить твоего противника, или что все забудут, как я… — Нет, к сожалению, этого никто не забудет, но не забывай, что я здесь, чтобы заступиться за тебя. — твердо сказал Свиногор. — Ты даже от девятиныша меня защитишь? — с легкой насмешкой спросил Первихико. — Сейчас он — центр мира, и он говорит о том, какой он великий. — Во второй части вы правы, он герой, который победил зло, — убежденно сказал Свиногор. — Спасибо, — сухо сказал Первихико и фыркнул. — Но ты не сможешь стать свидетелем его высокомерия, потому что он ушел. — Ушел? — Первихико не мог в это поверить. — Куда он делся? — В мир людей, в Токио, — сказал отец. — Почему? — Он нашел в том мире своего отца и девушку и решил уйти, — сказал Свиногор. — Понятно, — сказал Первихико. — Я и сейчас не могу в это поверить. — Во что ты не можешь поверить? — с интересом спросил отец. Первихико лежал в кровати, чувствуя, как внутри него бушует буря эмоций. Он не знал, как выразить то, что творилось в его душе. Мысли роились в голове, словно пчёлы в улье, но никак не складывались в слова. Он пытался найти нужные фразы, но всё, что приходило на ум, казалось ему недостаточным или неуместным. Первихико чувствовал, что за словами скрывается гораздо больше, чем он может выразить. Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться и сосредоточиться. Но даже в темноте его воображение рисовало картины, которые было сложно описать словами. Он чувствовал, что этот момент был для него очень важным, но не мог понять, почему. Первихико ощущал, как его сердце бьётся в груди, как дыхание становится глубже. Он понимал, что это не просто усталость или сонливость, а что-то большее. Что-то, что требовало от него внимания и осмысления. И в этот момент он осознал, что слова — это всего лишь инструменты, которые могут лишь частично передать то, что он чувствует. И хотя он не мог выразить свои мысли в полной мере, он знал, что это не делает их менее важными. Они были частью его, и он должен был найти способ сохранить их в себе и выразить позже, когда слова найдутся. — Мне нужно поговорить с Девятинишем, — произнёс Первихико тихо, едва слышно, словно боялся, что его слова могут разлететься по всему миру и вызвать непредсказуемые последствия. В его голосе слышалась не просто неуверенность, а глубокий страх и тревога. Он стоял перед отцом, Свиногором, и чувствовал, как сердце колотится в груди, готовое выпрыгнуть от напряжения. Его руки дрожали, а взгляд метался по комнате, избегая прямого взгляда в глаза отцу. Первихико знал, что этот разговор может изменить всё. Он давно откладывал этот момент, боясь услышать ответ, который мог оказаться не таким, каким он его себе представлял. Но время пришло, и откладывать дальше было невозможно. Свиногор поднял брови, и его лицо выразило искреннее удивление. Он спросил: — Зачем тебе это нужно? Что ты хочешь ему сказать? Первихико опустил глаза, и его лицо исказила гримаса внутренней борьбы. Он пытался собрать мысли в кучу, но они разбегались, как испуганные звери. Наконец, он проговорил: — Не знаю, не могу ответить. Но я чувствую, что это важно. Это как будто зов из глубины души, который я не могу игнорировать. Свиногор вздохнул и сказал с лёгкой насторожённостью в голосе: — Сынок, ты меня пугаешь. Что-то случилось, о чём я не знаю? Первихико поднял голову и взглянул отцу прямо в глаза. В его взгляде читалась глубокая решимость, которая, казалось, была готова преодолеть любые преграды. Однако эта решимость была смешана с печалью, с тенью грусти, которая окутывала его душу. В этот момент Первихико чувствовал, как в его сердце борются два сильных чувства. С одной стороны, он был полон решимости следовать своему пути, своей мечте, которая казалась ему единственно верной. С другой стороны, он не мог не чувствовать грусти и печали, осознавая, что его решение может привести к разрыву с отцом, к непониманию и возможному отчуждению. Он видел, как отец смотрит на него, пытаясь понять, что творится в душе его сына. В глазах отца читались любовь и тревога, и Первихико понимал, что его решение не может не волновать отца. Но в то же время он знал, что должен следовать своему сердцу, своему пути, даже если это означало рискнуть всем, что у него было. Этот момент был наполнен напряжением и эмоциями. Первихико чувствовал, как время словно остановилось, и всё вокруг потеряло свою обыденность. В этот миг он осознал, что его жизнь больше никогда не будет прежней, что он стоит на пороге чего-то нового и неизведанного, и только от его решения зависит, каким будет его будущее. — Отец, я должен поговорить с ним, — твёрдо заявил он. — Это не просто желание, это необходимость. Я должен это сделать, иначе буду чувствовать себя неполным. — О чём ты будешь говорить с ним? — спросил Свиногор с искренним интересом, пытаясь понять, что же так беспокоит его сына. Первихико вздохнул и ответил: — Мне нужно поблагодарить его. — Поблагодарить? — переспросил Свиногор, слегка удивившись. — Но ведь наша семья уже выразила ему свою благодарность. Мы предлагали ему золото, но он отказался. Чего же тебе не хватает? Первихико опустил взгляд, и в его глазах застыла грусть. Он чувствовал, как слова рвутся наружу, словно птицы из клетки. — Нет, папа, это другое, — сказал он. — Я должен поблагодарить его не только от имени семьи, но и от себя лично. Я должен выразить свою благодарность за то, что он сделал для меня. За то, что он помог мне понять что-то важное, что изменило мою жизнь. Свиногор задумчиво посмотрел на своего сына, и в его глазах мелькнуло понимание, которое пришло не сразу. Он вспомнил, как сам в далёкой молодости, полной надежд и исканий, пытался разобраться в мире, который казался таким сложным и непонятным. Тогда Свиногор тоже искал ответы на вопросы, которые казались ему неразрешимыми. Он бродил по улицам, погружённый в свои мысли, и размышлял о жизни, о её смысле и о том, что ждёт его впереди. Он не боялся задавать вопросы, даже если они были наивными или глупыми. Он искал истину, и она, как ему тогда казалось, была где-то рядом, нужно было только протянуть руку. Теперь, глядя на своего сына, Свиногор видел в нём себя. Он понимал, что тот тоже стремится понять мир, что тоже задаёт себе вопросы и ищет на них ответы. И Свиногор знал, что важно не просто дать сыну готовые ответы, а научить его искать их самостоятельно, научить его думать и анализировать. Сердце Свиногора наполнилось теплом и нежностью. Он понял, что время идёт, но некоторые вещи остаются неизменными — желание понять, узнать, исследовать. И это было прекрасно. — Да, ты прав, — наконец сказал он. — Ты должен измениться сам, чтобы это было искренне. Чтобы слова благодарности шли не только из уст, но и из сердца. Чтобы он почувствовал, как глубоко ты признателен ему. Первихико кивнул, и в его груди словно что-то разжалось. Он понял, что отец прав. Он должен сделать это, чтобы стать настоящим человеком, чтобы не просто говорить о благодарности, но и жить ею.