Упрямые волны прилива

Если бы пришлось каждому городу отдать свой цвет, то Сиднею достался бы жёлтый: жаркие лучи, что облизывают кожу загаром, песчаные пляжи вдоль океана, солнечные улыбки и веснушки на лицах. Цвет Сеула — серый: высотки из стекла и бетона, бесконечные дороги и смог. Феликс привык к Сеулу, полюбил и город, и людей, и язык, научился соответствовать ожиданиям. Теперь он видит красоту в асфальтовых шоссе и серебряных иглах многоэтажек, в зелёных островках, спрятанных между плотными застройками. Феликс правда любит этот город всем сердцем, как место, где он исполнил мечту. Но когда он возвращается в Сидней, в его груди будто распутываются все, самые незаметные и самые крепкие узелки. Ветер треплет волосы, солнце слепит глаза, Феликс улыбается и никак не может перестать. Они плывут под Харбор-Бридж, и в голове будто открывается старая пыльная коробочка с воспоминаниями: вот он идёт в танцевальную студию, вот возвращается с новым другом — они познакомились сегодня, но кажется, будто вечность назад, — вот Феликс идёт по мосту в последний раз, ведь скоро самолёт в Сеул, а воды Сиднейской гавани переливаются на солнце блеском драгоценных камней. В последние годы Феликс нечасто вспоминал о школьных временах. Теперь же в груди тепло, как от острой лапши, и ровно так же предательски слезятся глаза. — Как будто ничего не изменилось, да? Феликс оглядывается и видит Чана. Теперь тот нечасто подходит первым, когда поблизости нет камер. Но сейчас они на съёмках, пусть и отдыхают, так что удивляться нечему. — Угу, — он улыбается, — ветер слабее точно не стал. Чан тоже улыбается. Феликс не спрашивает — давно они не говорили по душам, — но ему кажется, что Чану тут тоже дышится чуточку легче. — Однажды мою кепку унесло ветром, прямо в воду, — рассказывает тот. Феликс смеётся. — Эй, я любил эту кепку! Феликс пытается сделать серьёзное лицо, но Чан тоже улыбается — так заразительно, — что попытки быстро проваливаются. — Сочувствую, — Феликс в знак поддержки сжимает его плечо. — Однажды океан забрал мою цепочку. Я её тоже очень любил. — Подарок? Чан смотрит на него внимательно, чуть щурится от солнца, но всё равно не отворачивается. — От бабушки. Теперь очередь Чана утешающе гладить его по спине. Феликс грустно улыбается. Такие маленькие прикосновения всегда поддерживают лучше слов. В моменты печали особенно остро чувствуешь одиночество, ведь эмоции только твои, только в тебе, никто не может ощутить их в той же мере. Тепло руки другого человека заземляет: да, я не знаю, что ты чувствуешь, но я рядом. Ты не один. Тем обиднее, что теперь другие люди спасают Феликса от одиночества. Не Чан. Дальше разговор не клеится, но, к счастью, они на этой яхте не одни: за спинами громко смеются Хëнджин и Чанбин, возмущается Джисон. Даже если ветер прохладный, солнцу удаётся пробиться тёплыми лучами. Ещё сильнее греет компания. Может, ему и казалось, что в Сиднее они с Чаном будут общаться больше обычного. Это ведь то, что их объединяет, разве нет? Несколько лет назад Феликс искренне верил, что их связь с Чаном больше чем просто связь оззи-лайна. Сейчас ему хочется оставить хотя бы её: ностальгические разговоры о жизни здесь, понимающие взгляды, радость от возвращения домой. Вот только похоже, что даже это уже не вернуть. Феликс входит в каюту и видит обнажённую спину Чана. Не какой-то удивительный для него вид, но он всё равно замирает. Когда они ещё жили в одной комнате, Чан был не таким крепким и широким. Наверное, думает Феликс, сейчас бы им пришлось потесниться на втором ярусе той старой кровати, явно не рассчитанной на двоих. Ещё Феликс думает, что был бы совсем не против такого — когда они спали рядом, расстояния между ними не существовало. Это сейчас оно исчисляется километрами, даже если стоят они в одной каюте. Чан достаёт из сумки одежду и оборачивается. Даже если он и замечает пристальный взгляд Феликса, то никак это не показывает. Феликс старается не пялиться на его широкую грудь. Впрочем, все в группе знают, что ему нравятся спортивные фигуры, так что ничего странного в этом нет. — Ликси? — Чан улыбается и натягивает голубую майку. Любимый цвет Феликса. — Поторопись. Хëнджин уже переоделся. — Я быстро. Феликс стягивает кофту, достаёт из сумки комплект для плавания. Пытается найти резинку для волос среди кучи барахла и понимает, что Чан до сих пор не ушёл. Чувствует на себе его взгляд и оборачивается. — Чани-хëн? Почему-то даже здесь не хочется называть его Крисом. Феликс называл так Чана раньше, когда они запирались в студии и много говорили на английском, или когда засыпали в обнимку, или когда бродили по тёмным улицам, спрятанные от чужих глаз за капюшонами и масками. Теперь это имя кажется слишком личным. Чан хотел дистанции, и Феликс научился его желания уважать. Чан отстранённо улыбается. — Ну... Не буду тебя ждать. Встретимся внизу, — говорит он и выходит из каюты. Феликс тяжело вздыхает и падает на кровать, раскинув руки и ноги. Их общение такое неловкое и дурацкое, что хочется кричать. От контраста холодного Чана в обычной жизни и прилипчивого на съёмках — тоже. Это сводит с ума, Феликс не понимает, как ему реагировать. Он не умеет переключаться по щелчку пальцев, нет в нём этого актёрского таланта. Куда проще наладить максимально комфортные отношения со всеми в группе, разрешить все конфликты сразу, и не придётся на камеру делать вид, что всё хорошо. На самом деле, и нет у них с Чаном никакого конфликта. Они всего лишь хотят разного, вот и всё. Чан добрый, он не даёт ложных надежд, а все его поступки продиктованы заботой о группе. Феликс даже права не имеет обижаться, он и не обижается, но изображать перед камерами, что они ближе, чем есть на самом деле, тяжело. Когда Феликс спускается, чтобы поплавать, остальные уже успели окунуться. Чан и Хëнджин греются на матрасе, солнце отражается от океанской глади и слепит глаза, остальные кричат им с верхней палубы. Феликс ныряет и на несколько секунд позволяет ледяной воде разбудить его. Воспоминания о том, как близки они были, мечты о том, что всё ещё возможно исправить, — прочь, прочь, прочь. Феликс выныривает и торопится к матрасу. — Так холодно! Хëнджин покатывается со смеху. Хорошо, что он здесь, тоже решил поплавать в океане и разбавил их с Чаном унылый австралийский дуэт. Феликс так его ценит. Пускай они не очень близки, но Хëнджина легко прочитать: он искренний, всегда дружелюбен с Феликсом. Чана прочитать невозможно: улыбается он или хмурится — Феликс никогда не уверен, что у него на уме. Чан, кажется, счастлив. Наверное, тоже рад снова показать мемберам Сидней. Они не говорят и об этом. Феликс уже не помнит, когда именно между ними всё стало не так. Может, и не стоило им спать в одной постели, целоваться, выворачивать друг другу душу в болезненно-откровенных разговорах и наивно верить, что это ничего не изменит. Теперь не осталось ни дружбы, ни разговоров, ни поцелуев. Но хотя бы их рабочие отношения, группу, то, ради чего все они, не только Феликс и Чан, отдали так много, он твёрдо намерен сохранить. — Как включить эту штуку? — Феликс осматривает гриль и завидует Хану: он бы лучше готовил рамен на всех, чем занимался мясом. Чан, разумеется, сразу замечает его мучения и тоже осматривает гриль. — Кажется, он включён? — говорит он немного озадаченно. К ним снова присоединяется Хëнджин — к огромному облегчению Феликса. — Здесь нужно открыть клапан? — спрашивает он. Людей у гриля становится всё больше, они шумят и лезут с советами, но пользы от этого никакой. На самом деле, быть личным поваром мемберов — не самое сложное задание. Феликс может приготовить что-нибудь простое, если будет точно следовать рецепту. Вот только с первого раза и без чужой помощи редко получается идеально. Феликс думает, что в этом и есть его сила — в упорстве. У тебя не получается, но ты повторяешь. Снова неудача, но ты не позволяешь ей сломить настрой. Постепенно, может, не так быстро, как хотелось бы, Феликс учится многим вещам. Например, учится отступать, даже если хочется остаться рядом. Это ничего страшного, если Феликс облажается с мясом. Хан, кажется, совсем не переживает, что готовка пойдёт не так. У него с кулинарией всё ещё хуже, и это нормально, он очень хорош, ужасно талантлив во многих других вещах. Но Феликс всё равно чувствует нервозность: он хочет, чтобы всё в Сиднее прошло идеально. Хëнджин справляется с грилем и снова его выручает. Феликс ужасно ему благодарен. Хëнджин часто помогает, подбадривает и хвалит. Может, для него Феликс всë ещё тот ранимый и нежный мальчик, только приехавший в Сеул, но даже если так — это ничего. Зато с ним Феликс не переживает, что переступит невидимую для него черту. Чан всё-таки не выдерживает и вмешивается: добавляет специи, следит за готовностью мяса. Это немного нервирует. Феликс не любит проигрывать, но ещё ему, и это по-детски глупо, не хочется показывать Чану свои слабые места. Он и так видел их больше остальных. Разве не потому всё так получилось? Разве не слабость Феликса привела их к той точке, где они топчутся сейчас? Чан часто говорил: — Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью. И ещё однажды сказал: — Тебе просто одиноко. Но я всегда буду рядом. Феликс тогда не стал его поправлять: целоваться он полез совсем не потому, что скучал по дому. У него буквально руки зудели, так хотелось Чана обнять, а от запаха его подушки гормоны просто сходили с ума. А эти «всегда»... Нельзя сказать, что это просто слово и Чан его обманул. Он действительно всегда помогал и поддерживал. Вот только тёплые объятия остались для концертов и съёмок, а стена между ними всё росла, росла и росла. Может, скоро из-за этой стены они совсем перестанут друг друга видеть. — Ëнбоки пожарил сегодня очень много мяса, — говорит Хëнджин, когда они, наконец, собираются за столом. — Спасибо за еду. Хëнджин снова поддерживает его и хвалит мясо, наверняка не такое уж идеальное и приготовленное с помощью чужих советов, но у Феликса теплеет на сердце. Остальные присоединяются к благодарности, и нервозность уступает место смущению. Рамен Хана тоже совсем не идеальный, но и его съедают подчистую. — Дело не в том, вкусно ли это, — говорит Хëнджин, — дело в том, с кем ты ешь. Может, рамен в реке Хан и станет их новой шуткой в копилке общих подколов, может, бульон и правда слишком пресный, но все смеются, болтают наперебой, и Феликс улыбается. Он так любит этих людей. Дом, в котором они остаются, напротив океана. Феликс уже отправил в семейный чат фотографии сегодняшнего дня, а теперь хочет сделать несколько снимков с балкона — уже темно, но, может, ему удастся заснять луну и звëзды над водной гладью. Скоро приедет машина, и он уедет домой. Утром, конечно, придётся вернуться — съёмки влога ещё не закончились. Но хотя бы одну ночь он проведёт с семьёй. Чан, насколько Феликсу известно, уже должен был уехать домой. Когда Феликс поднимается в комнату с балконом, до него доносится громкая болтовня. — Я не знаю, в чём ваш семейный секрет рёбрышек, но они мне сниться сегодня будут, я клянусь. Феликс посмеивается — Хан такой милый, когда ему что-то нравится. — А в чем секрет твоего рамена? — С этим талантом надо родиться. Я делал, как чувствую, понимаешь? — Ты почувствовал, что надо добавить в кастрюлю всю воду, которая есть в Сиднее? Хан хохочет, и Чан веселится вместе с ним. Феликсу почти не хочется нарушать эту идиллию, ведь он знает, что с его появлением всё изменится. Но Хан всё-таки замечает его, замершего у балкона. — Ликси! — он хватает Феликса за руку и тянет на себя. — Мой кулинарный бро! Феликс с улыбкой обнимает Хана, похлопывает его по плечу. — Мы отлично потрудились, — говорит он, — но нам ещё с утра готовить. Улыбка Хана меркнет. — Может, я с утра пойду в галерею, потом в магазин, буду говорить только на английском, а потом поплаваю в океане? А? — И в чём тут веселье? — спрашивает Чан. — Если вам так нравится есть мою еду... Нет, — Хан дуется, — я правда не понимаю, что в этом весёлого. — Твой рамен — мой любимый рамен, — заверяет его Чан. — Он был хорош, — соглашается Феликс. — Самое отстойное, что вы даже не врёте, — Хан качает головой. — Потому что оба странные. Оззи-лайн! — И Хëнджин с нами, — Феликс вспоминает, что в их австралийской команде пополнение с сегодняшнего дня. — Он самый странный! — ухмыляется Хан, а потом выпутывается из объятий Феликса. — Я в душ, пока его не заняли. Хан уходит с балкона, и теперь тишина прерывается только звуками ночи: далёкий шум города, дыхание океана и насекомые. Снова эта неловкость, как же Феликс её ненавидит. — Я обещал прислать маме фотографии с балкона, — говорит он. — О, понял, ухожу. Феликс вообще-то не это имел в виду, хотя, может, так будет и лучше. Но Чан остаётся, только отходит в сторону и наблюдает за попытками Феликса снять чёткое фото в темноте. — Я прислал маме фотографии с яхты, — говорит Феликс, чтобы разбавить тишину. — Она сказала, что мы сошли с ума, раз плавали при таком ветре. — Но со стороны океан выглядел таким тёплым, да? А на самом деле как в ванну со льдом ныряешь. Чан и океан удивительно похожи, думает Феликс. Фотографии получаются так себе, и он убирает телефон в карман. — Всё равно хорошо поплавали, — Феликс оборачивается. — Уже уезжаешь, да? — Да, — Чан улыбается и потягивается. Он сонный и уставший — день действительно был очень долгим. — Завтра привезу Бэрри. — О, звучит здорово! Передавай привет родителям. — Передам, — Чан напоследок смотрит на океан. — Спокойной ночи, Ликси. — Спокойной ночи, Чани-хëн. Улыбка пропадает с лица Феликса, как только Чан уходит с балкона. Эти смолл-токи вместо нормальных разговоров уже становятся чем-то обыденным. Почему тогда привыкнуть к ним не получается совсем? Забрав из комнаты вещи, Феликс спускается на первый этаж. Может, на кухне найдётся травяной чай или собеседник, чтобы скоротать время — полуночников в группе достаточно. Но кухня пуста, как и шкафчики. Он слышит шаги, а потом видит, как Чан с рюкзаком за плечом выходит из дома. Феликс провожает его взглядом, а потом просто сидит на диване и гипнотизирует взглядом входную дверь. Так тихо, будто он в этом огромном доме совсем один. В Сиднее всегда легче дышать, в груди будто развязываются все узелочки. Но сейчас Феликс снова чувствует, как сердце сжимает печаль. И машина, которая увезёт его в единственное в мире место, где он чувствует себя спокойно и хорошо, никак не приедет.

***

Никто не удивляется, что в конце концов у Чана и Феликса складываются близкие отношения. Да, во времена трейни Чан был к нему особенно строг. Может, даже жесток. Феликс ранимый: едва выпорхнул из семьи, где его так любили и баловали, и сразу попал в мясорубку индустрии. Нежный цветочек, который ещё не успел отрастить шипы. Чан тоже таким был, правда давно, и вспоминать об этом не любит. И в полной уверенности, что лучше Феликс эти шипы отрастит с его помощью, чем вылетит из группы, Чан гонял его, критиковал и говорил стараться больше. Они дебютировали, значит, план удался, разве нет? Несмотря на критику, после дебюта Феликс относился к нему хорошо. Радовался, что они будут жить в одной комнате втроём. Может, больше радовался Чанбину, который тоже помогал и поддерживал, но по-другому. За его немного грубыми и прямыми словами легко угадывалась нежность, тогда как за словами Чана, он был уверен, Феликс её так и не разглядел. Феликс приходит к нему ночью — просто спать. А перед этим шептаться на английском, хихикать и много обниматься. Он всё ещё не отрастил шипы, смотрит на мир наивными и влюблёнными в жизнь глазами, не стесняется своих чувств и проявляет их как может — прикосновениями. Корейский дается ему непросто, зато в объятиях он специалист. Чану одновременно хочется, чтобы это сохранилось в Феликсе навсегда, и чтобы он спрятал это под толстой бронёй, сквозь которую никто не пробьётся. Никто не удивляется, что они близки, потому что оба из Сиднея. У них — шутки, понятные лишь им двоим, долгие разговоры на английском и воспоминания об океане и песочных пляжах. Чан считает, что дело не только в этом. — Как думаешь, — начинает Чан, пока они вдвоём убираются в комнате, — если бы я никогда не жил в Сиднее... Как бы мы общались тогда? Феликс сосредоточенно оттирает с пола пятно, даже язык смешно высунут от усердия. Он хмурится, будто пытается понять вопрос. Чан специально спрашивает на английском. — Мне было бы так тяжело здесь в первый год, — говорит Феликс, наконец. — С кем бы я вообще разговаривал? Чан улыбается. Корейский Феликса всё ещё не идеален, но уже довольно хорош. Теперь он может говорить по душам и с другими, не только с ним — по-настоящему говорить, а не пытаться донести мысль на всех доступных языках и жестах и с таким же трудом пытаться понять ответ. Чан не ревнует, он правда рад. Всё равно кое-что остаётся только для них двоих. — Нет, я... — Чан честно пытается развесить всю одежду в нужном ему порядке, но места слишком мало, а ещё есть вещи Феликса и Чанбина. — Мне интересно, мы бы общались так же хорошо? Чан думает, что причина не только в Австралии, но иногда сомневается в этом. — Да, — просто говорит Феликс, будто не чувствует никаких сомнений. — Почему ты так уверен? Феликс садится на пол, вытирает ладонью лоб. Улыбается. — Может, потому что мы соулмейты? Ты ведь сам так говорил. — Ты правда так думаешь? — Я думаю, мы бы всё равно были близки, — Феликс больше не улыбается, говорит серьёзно. — То что между нами... Это кое-что особенное, да? Такая близость… Как будто мы знаем друг друга давно и всегда были рядом, — он, как всегда, говорит прямо и открыто — у Чана дух захватывает от такой искренности. — Думаю, мы были бы такими в любом случае. Даже если бы ты никогда не жил в Сиднее. Даже если бы мы не встретились во времена трейни. Или даже если бы мы вообще не были айдолами. Чан не представляет другой жизни — он столько времени потратил, чтобы дебютировать, что даже думать об этом не хочет. Но сейчас пытается пофантазировать: как бы это было? — Просто Крис и Феликс? Сёрфингисты на пляже? Феликс смеётся. — Вообще я подумал, что мы бы учились в одной школе. Но сёрфингисты тоже хорошо. — Я был бы старше. — У меня были друзья из старших классов, — Феликс улыбается, — там всем наплевать на возраст, забыл? Чан тоже улыбается. Да, это сейчас он — хëн, и ведёт себя соответствующе. Ещё и лидер группы, что поначалу очень влияло на его поведение. Теперь он пытается сократить формальность до минимума, но все ещё помнят того пугающего Чана. Там, в Сиднее, они были бы просто Феликс и Крис. Друзья из одной школы. И сёрфингисты — почему бы не совместить. Там бы Крис не говорил Феликсу, что делать, не переживал бы за него так сильно, они бы делали глупости — как все подростки. Может, даже друг с другом... Феликс смотрит на него, прикусывает в задумчивости губу. — Почему ты об этом думаешь? Потому что хочет знать, что не сумасшедший, что Феликс тоже её чувствует. Странную связь. Ей даже название давать не хочется, потому если сделать это — ограничишь возможности. Обнимаются ли друзья по ночам там крепко? Переплетаются ли ногами, пытаясь согреться? Но отвечает совсем другое. — Это интересно, разве нет? Представлять другую жизнь. — Я часто представляю, как мы становимся знаменитыми, — признается Феликс. — Выступаем перед стадионами. Фанаты поют наши песни. Вот такую жизнь. Сейчас это и правда кажется лишь фантазией. Но Чан относится к этому как к цели, это не должно остаться мечтой ни для кого из них. — Это не другая жизнь. Это наше будущее, — говорит он. — Ты мне веришь? Феликс активно кивает, и Чан смеётся. Так и будет, и они вдвоём будут тоже. Может, они и правда соулмейты, иначе почему к Феликсу так тянет? Чан любит говорить, что они как братья — и фанаты это любят. Но настоящие чувства Чана какие угодно, только не братские. Ночью Феликс снова пробирается к нему в кровать. Чанбин, наверное, спит, иначе почему не ругается, что они снова шумят и мешают. Рука Феликса гладит его по спине, нос уткнулся в шею Чана. К этому можно привыкнуть, но привыкать на самом деле нельзя. Феликсу одиноко. У него любящая семья и прекрасные отношения что с родителями, что с сёстрами. Дома он не чувствовал себя грустно даже в одиночестве комнаты. А здесь, по его признаниям, кошмары и тревожные мысли одолевают даже в комнате, где кроме него ещё двое человек. И объятия Чана спасают. Чан не против быть подушкой для сна. Его бессонница тоже исчезает, когда он обнимает Феликса по ночам. Это хорошо для обоих, а то что Чан иногда думает о большем, — это тайна, о которой никто не должен знать. — Голова болит, — шепчет Феликс ему в шею. — Почему? — Чан запускает пальцы в его волосы. — Ты не ужинал? Феликс мотает головой и немного щекочет Чана носом. — Просто устал, — отвечает он едва разборчиво. Чан мягко массирует его голову и чувствует, как на шее оседает горячий выдох. По коже бегут мурашки. — Так лучше? — спрашивает он. — Ммм, — сонно бормочет Феликс, — так хорошо. Чан продолжает свой примитивный массаж, в конце уже просто перебирая волосы Феликса в своё удовольствие. Это как чесать кота — так же успокаивает. — Засыпаешь? — шепчет Чан. Феликс чуть отстраняется, вдруг оказывается слишком близко к его лицу. Пальцы Чана замирают в мягких волосах. В комнате так темно, что он не видит выражения лица Феликса, только чувствует его горячее дыхание на своих губах. А потом Феликс целует его. Просто прижимается губами, такими мягкими, а Чан напротив будто затвердевает. Превращается в камень, живым остаётся только сердце, которое бьётся, сумасшедшее, в его груди. Губы Феликса мягкие, прикосновение нежное, но ощутимое. — Спасибо, — сонно бормочет он и снова утыкается Чану в шею, — спокойной ночи. А Чан лежит и смотрит в стену. На губах остывает поцелуй. Они не говорят об этом наутро. И потом тоже не говорят. Чан не удивлён и не ждёт разговора: Феликс был сонным, наверняка и не помнит, что произошло. А ещё он такой тактильный, его только и видишь в чьих-нибудь объятиях. Что для Феликса этот случайный и быстрый поцелуй? Это Чану думать о нём ближайшие ночи, не ему. Они всё ещё очень близки. Иногда Чан думает, насколько заметна его влюблённость со стороны, видят ли остальные, что он не просто умиляется, потому что Феликс любит дурачиться и вообще ужасно милый. Видят ли остальные, что их нежные прикосновения значат для них обоих разные вещи. Видят ли, что Чан не преувеличивает свои чувства, когда говорит о Феликсе, чтобы порадовать фанатов. Он, наоборот, сдерживается, чтобы не раскрыть слишком много. Главное, думает он, что этого не видит Феликс. Подготовка к камбэку идёт полным ходом, поэтому на мысли о чувствах времени совсем не остаётся. В комнате для практик душно, все разбрелись по углам, растеклись по полу и стульям уставшей вспотевшей массой. Перерыв всего десять минут, на улицу не выйти, поэтому Чан просто заваливается на стул рядом с Минхо и жадно пьёт воду, уже успевшую неприятно потеплеть. Хëнджин лежит на полу, прямо там, где сделал последнее танцевальное движение. Он тяжело дышит, ноги и руки раскинуты в стороны, как у морской звезды. — Хенджин-а! — Феликс наваливается на него сверху, придавливает своим весом. — Уходи! И так жарко! Сверху на Феликса ложится Хан. Получается потный бутерброд, они смеются и возятся, как котята. Чонин подходит и снимает эту возню на телефон. — Мило, — хмыкает Минхо рядом с Чаном. Чан задумчиво смотрит, как эти трое липнут к друг другу. Всё правильно, и ничего странного в этом нет. Каждый из них немного потерян и одинок, не так уж много сейчас возможности видеться с близкими. Только и остаётся, что спасаться друг другом. Ночью Феликс приходит впервые за две недели. Чан не считал дни, просто тогда тоже был совершенно выматывающий понедельник. Ему не нравятся понедельники, но если они будут заканчиваться в объятиях Феликса, то Чан готов передумать. — Мне снилось, что мы плавали в океане, — говорит Феликс, когда устраивается поудобнее. Его нога уже привычно покоится на бедре Чана, рука гладит по спине, нос — щекочет кожу на шее. — Ммм. Это было хорошо? Феликс кивает, и его волосы попадают Чану в рот — он смеётся и отфыркивается. — Было тепло и солнечно, — рассказывает Феликс. — И волны такие большие. А мы прямо на них прыгали. — Скучаешь по океану? Чан гладит его по волосам, усталость сегодняшнего дня медленно покидает его, уступая место расслабленной нежности. — Немного, — говорит Феликс и зевает. — Когда-нибудь мы поплаваем в нём, да? Ты и я? — Конечно. Когда-нибудь они станут знаменитыми, поедут в тур по всему миру и обязательно выступят в Сиднее. Чан покажет Феликсу любимые места, а тот покажет свои. Даже мысли об этом согревают, будто тёплая волна накрывает Чана с головой. — Я хорошо плаваю, быстро, — бормочет Феликс. — Наверное, даже обогнал бы тебя. Чан смеётся. — Ты такой уверенный. Мы ещё посмотрим, кто кого обгонит. Феликс щипает его под рёбрами, и Чан дёргается от неожиданности. Спустя мгновение они пытаются друг друга пощекотать, одеяло скатывается от их возни, оказывается где-то в ногах. Раздаётся скрип кровати снизу, и оба замирают. Если они снова разбудят Чанбина, тот отправит их спать на улицу. Но тот продолжает мирно сопеть. Несколько мгновений они просто смотрят друг на друга. Чан немного нависает над Феликсом, прижимает одну его руку к кровати, другую отталкивает от своего бока. Очень тихо. Только предательски грохочет его сердце. — Поцелуй меня, — тихо просит Феликс. Его голос низкий и тёплый, он смотрит доверчиво и открыто. Чан не может ему отказать — и никогда не мог. Он наклоняется ниже и даже не думает о последствиях. Просто целует. Феликс под ним замирает, задерживает дыхание, но быстро оттаивает. Обнимает одной рукой Чана за шею. Его губы такие мягкие и тёплые, пальцы, скользящие по коже, такие нежные. Чан сильнее сжимает его вторую руку, прижимает её к постели, потому что прикосновения слишком опасны. Поцелуи тоже опасны, но Чан так долго этого хотел. Они целуются — просто касаются друг друга губами — и от влажных звуков, с которыми они то и дело отстраняются, теплеет лицо. Но потом Феликс мягко оттягивает нижнюю губу Чана зубами, ловит его удивлённый вздох. Мягко нажимает пальцами на шею, притягивая ближе. Чан поддаётся. Его язык скользит по губам Феликса, проникает внутрь. Это так хорошо, так правильно. В мире нет ничего идеального, и с перфекционизмом Чана это тяжело. Но их поцелуй — он идеален. Феликс, отзывчивый и нежный, идеален в его объятиях. И даже шорохи прикосновений, лёгкий скрип кровати и шумные выдохи, которые они воруют друг у друга, — всё это сливается в идеальную симфонию. Они целуются, целуются, целуются… пока, наконец, не засыпают. Чан не знает, что они делают. Можно сказать, что ничего в их общении не поменялось, только добавились поцелуи украдкой по ночам и прикосновения стали чуть смелее. Они и так были ближе некуда, просто не переходили эту грань. Феликс всё так же приносит ему в студию еду, приглашает поиграть, кладёт голову на плечо, пока они отдыхают после практик. Всё очень невинно. Это как первая школьная любовь. Чан был трейни слишком много времени, и все его ранние симпатии по силе и вовлечённости уступали переживаниям из-за будущего. Тогда тайные поцелуи не волновали его так сильно, теперь же он просто ловит взгляд Феликса на сцене, и в груди поднимаются восторженные, бурлящие влюблённостью пузырьки. Это так хорошо. Это так страшно. Чанбин о совместных ночёвках ничего не говорит, но иногда косится на них будто бы неодобрительно. Правильно. Чан и сам себя осуждает: он ведь старше, значит, ответственен за обоих. Феликсу одиноко. Вряд ли он чувствует то же самое, просто тепло другого человека прогоняет ночных демонов эффективнее всего. Ему нравятся прикосновения, он обожает объятия, разве не проще сразу прийти к тому, кто точно не против всё это дать? Но даже если... Даже если чувства Феликса похожи на чувства Чана, им нет места в их жизнях. Задушить влюблённость куда проще, чем занять прочную позицию в индустрии. Цена ошибки так высока. — Ликси! — Хан виснет на Феликсе. — Мы идём есть, ты идёшь с нами. — Я подожду Чани-хëна. Феликс взмокший и растрëпанный после долгой репетиции. Видеть его таким вредно для сердца и мозга. — Феликс, не жди меня, — говорит Чан. Он делает вид, что ищет что-то в рюкзаке, чтобы не встречаться с ним взглядом. — Я задержусь. — Хан-а, Ëнбок-а! — доносится до них громкий голос Минхо. — Идём! — кричит в ответ Хан и тянет за собой Феликса. — Увидимся, Чани-хëн. Чан машет в ответ. Дух захватывает от того, как легко они сближаются. Как доверчиво открывают друг другу самые потайные уголки сердца. Поезд всё несётся и несётся, набирает скорость со страшной силой, и Чану кажется, что он мчится в никуда, рано или поздно они рухнут в обрыв, и обратно уже не повернуть. Это даже не билет в один конец — никакого билета и вовсе не было, они просто нарушают все возможные правила, притворяются, что всё в порядке. Нужно остановить это — чем бы оно ни было — пока не стало слишком поздно. Чан проводит ночь в студии, до утра сводит песни, пишет новую лирику, а потом засыпает на узком диванчике. Так безопасней. Ночи — самое опасное время. Ночью, когда он обнимает и целует Феликса, мысли об ответственности за них обоих, за группу исчезают из его головы. — Крис, — Феликс забирается к нему на второй ярус с игровой приставкой в руках, на этот раз днём. — Поиграем? Можем по очереди. Он улыбается так ярко только потому, что купил новую игру. Это почти как смотреть на солнце — ослепляюще и опасно. — Я устал, Ликси, давай в другой раз. Феликс — добрая душа — тут же спрашивает, не принести ли чего-нибудь, говорит, что ночами нужно спать, а не работать, укрывает Чана одеялом и выходит из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь. Ночью Чан снова остаётся в студии. Он проводит границу между ними. Хочет, чтобы всё было хорошо, чтобы никто не смог повредить цветок, еще не обросший защитой из шипов. Даже он сам. Но это бесполезно. Чан строит стены из песка, а Феликс легко смывает их, будто упрямые волны прилива. Когда Феликс в очередной раз приходит в студию с пакетами еды, Чан решает поговорить. Они едят, немного болтают, Феликс делится успехами с занятий по вокалу. Он и правда теперь держится на сцене увереннее, и сколько ещё ему предстоит показать. Чан любит его голос, его харизму, Феликсу бы только поверить в себя сильнее. Тогда уже никто не сможет отвести от него взгляд. — Ты молодец, — Чан хлопает Феликса по плечу. — Я думаю, ты стал намного лучше. — О, правда? — Феликс очень мило смущается. Как вообще говорить с ним серьёзно, когда он так себя ведёт. — Да. Чанбин тоже заметил. Ты уже не так нервничаешь во время записи. — Он мне очень помогает. Даже когда ругается, — Феликс хихикает. — Наверное, поэтому я стал немного лучше. И из-за тебя тоже. — Из-за меня? — Мне просто спокойнее, когда ты в студии. Даже если ты просто сидишь на диване и ничего не говоришь. У Чана тяжелеет в груди. Он хочет по-прежнему оставаться для Феликса поддержкой и боится, что своим разговором всё испортит. Но выбора нет. Феликс тем временем ворует его стакан с газировкой, продолжает рассказывать о последней записи. Его голос, такой приятный и тёплый, наполняет студию. Чан не позволяет себе расслабиться. — Ты придёшь сегодня ночевать? — спрашивает Феликс. Он встаёт, чтобы вернуться в общежитие, Чан — чтобы выкинуть пакеты из-под еды. — Не знаю. Феликс тянется обнять его, но Чан немного отстраняется. — Слушай, Ликси… Я знаю, что тебе тяжело вдалеке от семьи, — Феликс смотрит на него с удивлением. — И бывает одиноко. — Мне уже не так одиноко, — всё ещё немного удивлённо говорит он. — Вы все очень помогаете. Думаешь, я слишком переживаю? — Что? Нет, разумеется, нет. Вообще-то, я тоже очень скучаю по семье, это нормально. Феликс прикусывает губу и вглядывается в лицо Чана. — Тогда я не понимаю. Почему ты вдруг об этом заговорил? — Я… Ты помнишь, я говорил тебе, что всегда буду рядом? — Феликс настороженно кивает. — Но есть границы, которые нельзя переступать, понимаешь? Хотя мы и сделали это. Феликс хмурится, но всё же кивает снова. — Я хочу сказать, — продолжает Чан, хотя совершенно не хочет обо всём этом говорить, — что мы все рядом. Мы, конечно, не заменим тебе семью, но в любом случае всегда поддержим. — Хорошо? Крис, я правда не понимаю, что ты хочешь мне сказать. Феликс смущённо улыбается. Чан ненавидит себя за то, что эту очаровательную улыбку ему придётся стереть. — Ты стал намного сильнее, Ликси. Я правда тобой горжусь, — мысли в голове Чана перескакивают одна на другую, он ужасно не любит подобные разговоры. — Я думаю, мы заигрались, так что пора это прекращать. Как бы ни поддерживало нас… это вдали от дома. — Это? — Поцелуи, сон в одной постели. Вот это. Улыбка всë-таки исчезает с лица Феликса. — Я думал… Я думал, нам хорошо вместе, — в его голосе слышится горечь и вина. — Мне казалось, ты тоже этого хочешь. — Я пытался поддержать тебя, но это зашло слишком далеко. Феликс, на кону вся группа, и как лидер я не могу это игнорировать. — Я понял, — тихо говорит Феликс. Кивает самому себе, затем берет из рук Чана пустые пакеты. — Прости, если побеспокоил, Чани-хён. И выскальзывает за дверь, опустив голову вниз — Чан надеется, что Феликс не пытается спрятать слёзы. Подобрать нужные слова ему так и не удалось. Но как вообще выразить все, что Чан чувствует? Когда пускаешь кого-нибудь так близко, это не заканчивается ничем хорошим. Люди приходят и уходят, забирают с собой частичку сердца. Чем ближе подпустишь, тем больший кусок оторвут. Чан давно это понял и смирился с неизбежными потерями, только надеялся, что ему хватит ума не влипать ни в кого так сильно. Но Феликс слишком легко нарушил его планы, и в этом только его, Чана, вина. У него нет права на ошибку, он не может всех подвести. Неважно, все обиды рано или поздно пройдут, главное, что в итоге у них — Феликса, Чана, да всей группы — всё будет хорошо.

***

Феликс знает, что бывает прилипчивым. Иногда в нём так много любви, что хочется выплеснуть её на всех, кто дорог. Иногда просто хочется не чувствовать себя одиноким, а держать кого-нибудь за руку проще, чем мучительно подбирать слова на корейском. Его почти никогда не отталкивают, поэтому Феликс думает, что всё в порядке. Теперь он сомневается в этом. Может, остальные просто жалеют его? Феликс так и не научился держать эмоции в себе. Другим тоже тяжело, но они справляются с этим, не беспокоя остальных. Феликс крутит в голове разговор с Чаном всю ночь — тот так и не возвращается, остаётся в студии. От этого тоже больно. Феликсу страшно стать человеком, которого избегают. Страшно, что он доставляет неудобства, лезет со своими неуместными чувствами, портит комфортную обстановку. Феликс ворочается на кровати, прислушивается к шумному дыханию Чанбина и пытается сфокусироваться на нём. После ночи без сна Феликс чувствует себя так, словно его поездом переехало. Выглядит, видимо, так же. — Опять всю ночь играл? — хмурится Чанбин, глядя на него. Феликс качает головой, торопливо переодевается, натягивая капюшон толстовки на голову. Чанбин толкает его в сторону кухни и приходится запихнуть в себя немного риса, чтобы никто о нём не переживал. Теперь Феликс смотрит на отношения с остальными по-другому. Он знает, что мемберы искренне помогают и переживают тоже искренне, но ему не хочется быть обузой. С Чаном они встречаются на репетиции. Тот улыбается, как обычно. Выглядит уставшим, будто и его ночь была бессонной, но Феликс знает — у Чана проблемы со сном. Ещё он знает, что Чан спал лучше, когда они были вместе. А может, только так говорил, чтобы Феликс не чувствовал себя навязчивым. Ночью, глядя на свет от фонарей за окнами, Феликс вспоминал самое начало. Дни, когда он только приехал в Сеул. Чан всегда оказывался рядом: указывал на ошибки, помогал с корейским, смотрел строго, но улыбался, когда у Феликса получалось. Тогда Чан был строже со всеми, и ссоры в команде не были чем-то удивительным. Даже если Феликса и ранили грубые замечания, успокоившись, он не держал зла. Чан действительно боялся их потерять, вот и относился со всей серьёзностью. У Феликса не было шансов. С самых первых дней он тянулся к Чану — не только как к лидеру, как к австралийцу, как к единственному, с кем легко было говорить. В его нестабильном мире, где Феликс не мог просчитать ходы на много шагов вперёд, а мог только упорно трудиться и не сдаваться, Чан был постоянной величиной. Опорой и стеной. С ним всё казалось проще, и страх исчезал — а ведь Феликс никогда не был храбрым. — Ёнбок, сосредоточься. Феликс отмирает и трёт уставшие глаза. Ему и записать-то нужно две строчки, а он каждый раз лажает то с интонацией, то с произношением. — Прости, хён. Давай ещё раз. Чанбин хмурится, но кивает. Чана в студии нет, и к лучшему, Феликс и так не может выбросить его из головы. С четвертой попытки он всё-таки записывает свою часть и выходит из комнаты для записи. Футболка прилипает к вспотевшему телу — Феликс будто пробежал несколько кругов. — Ёнбок, подойди, — Чанбин подзывает его ближе. Стафф занимается своими делами, никто на них не смотрит, но Феликсу кажется, что все его осуждают. Он не справляется даже с такими простыми строчками, куда ему выступать на сцене? Зачем его вообще оставили в группе? Феликс останавливается возле Чанбина — тот стягивает маску с лица и смотрит серьёзно, внимательно. — Сегодня ты был хуже, чем обычно. — Прости, я просто… Чанбин даже не пытается выслушать его оправдания. — Что-то случилось? — Всё в порядке, — Феликс слабо улыбается. И снова из-за него беспокоятся. — Не выспался. Чанбин вздыхает и трёт глаза. Он тоже выглядит уставшим. Все они не высыпаются, потому что репетируют до ночи, а утром начинается новый день, и расписание никого не жалеет. Феликс сам виноват, что как следует не отдохнул. — Оставляй свои проблемы за пределами студии, — говорит Чанбин. — Понял. Я буду внимательнее. — Скоро камбэк, поэтому неважно, что у нас происходит. Важно, чтобы мы выкладывались на полную. — Извини, хён, — Феликс опускает взгляд. — Я буду внимательнее. — Я говорю это не просто чтобы тебя поругать, — Чанбин вздыхает. — Если тебя что-то беспокоит, выговорись. Ты же знаешь, что я тебя выслушаю? — Я в порядке, тебе не нужно обо мне переживать. — Вы с Чани-хёном поссорились? — Что? — Феликс удивлённо поднимает взгляд. — Нет, мы… Мы не ссорились. — Что бы он ни сказал тебе, Чани-хён всегда хочет лучшего. Не держи на него зла. — У нас всё хорошо, — Феликс снова улыбается, но Чанбин смотрит недоверчиво. Если Феликс себя убедить не может, куда ему врать остальным. В студию входит Сынмин, и это спасает от продолжения разговора. Феликс снова извиняется и торопится уйти, потому что внимательный взгляд Чанбина действует на него пугающе — хочется выложить всё, что на душе, чтобы не разбираться с этим одному. Но он не может постоянно полагаться на других. Выходя из студии, он сталкивается с Чаном. Тот будто ждал, когда Феликс уйдёт. Может, так оно и было. Не могут же они вечно друг друга избегать? Феликс толкает Чана в коридор и закрывает за собой дверь в студию. — Ликси? Чан смотрит удивлённо и будто испуганно. — Я только хотел спросить… Между нами же всё в порядке? — Конечно, — Чан улыбается и треплет его по волосам. — Не беспокойся об этом. У него под глазами тёмные круги — на бледной коже они выделяются особенно сильно. И вид такой уставший, что хочется затащить Чана в постель, укутать в одеяла и запретить работать по ночам. Ни на что из этого у Феликса нет прав. — Не оставайся ночевать в студии, я больше не буду тебя беспокоить. — Феликс, я вовсе не из-за тебя не приходил, — Чан взъерошивает свои волосы и вздыхает. — У меня много работы. — Я знаю. Отдыхать тоже нужно, мы без тебя не справимся. Феликс кладёт Чану руку на плечо и чуть сжимает — дружеский жест, ничего необычного. Но тот осторожно отводит руку Феликса в сторону, и это ощущается как удар под дых. — Ты сегодня хорошо спал? — Угу, всё в порядке. Он ужасный лжец, но их здесь таких двое. Если продолжать делать вид, что оба верят в свои слова, может, ничего страшного и не случится. — Я же говорил, что ты стал сильнее, — Чан слабо улыбается. — И прекрасно справляешься без меня. Феликс кивает. А что он может сказать? Чан и так потратил на него столько времени, нельзя быть таким жадным. — Увидимся, Феликс, — Чан хлопает его по плечу и заходит в студию. — Пока, Чани-хён. Даже когда он остаётся в коридоре один, то не даёт волю чувствам. Ему не нужны расспросы. Он касается пальцем шеи, нащупывает пульс, пытается успокоиться. Ничего страшного не произошло, они всё ещё остаются друзьями. Но Чан продолжает избегать с ним близкого контакта. И когда на сцене он тянется, чтобы обняться, то тело Феликса будто каменеет. Всё в порядке, он справится. Вот только легче не становится ни через месяц, ни через два, ни через год. Напряжение то уменьшается, то возрастает, пока однажды они не начинают окончательно друг друга избегать.

***

Я:

ты брал с собой мазь?

Ликси: она у меня что такое? плечо?

Я:

угу

Ликси: скоро приду На самом деле, ноги тоже болят — это часто случается после концертов. Хорошо, что Феликс из-за проблем со спиной всегда возит с собой внушительную аптечку. Пока Чан ждёт, он заказывает ужин в номер, смотрит лайв Минхо и Чонина. Фанаты здесь просто сумасшедшие, и это мотивирует выкладываться на полную во время концерта, но также утомляет сильнее в разы. Чан счастлив из-за их энергетики на концерте, раздражён из-за криков под окнами отеля, но сильнее всего чувствует усталость. Чан выходит из ванной — быстрый душ под горячей водой немного его расслабил, — когда в номер стучится Феликс. Он тоже явно после душа: волосы ещё немного влажные, на футболке высыхают пятна воды. Немного уставший, но мягко улыбается. Феликс на концерте и Феликс в жизни… Иногда это два разных человека. Он тонко чувствует энергию толпы, и чем та громче, чем активнее, тем сильнее Феликса уносит во время выступлений. Будто в нём просыпается другой человек. Чан обожает наблюдать за этими изменениями, и на сцене он может быть к нему намного ближе, чем в обычной жизни. Может прикасаться, поднимать на руки — всё это отрепетировано, и толпа это любит. Феликс, кажется, не особенно любит такой фансервис, по крайней мере с Чаном. Пускай он ничего не говорит, но по его лицу до смешного легко всё прочитать. А ещё есть и другие моменты. Неотрепетированные. Живые. — Сильно болит? — спрашивает Феликс, и в его голосе столько сочувствия. Конечно, он прекрасно понимает боль после выступлений. — Терпимо, но не хочу завтра облажаться. — Эта мазь реально классная, — Феликс кладёт тюбик на стол и идёт в ванную. Кричит уже оттуда: — Снимай футболку! Это очень заманчивое предложение, хотя и не подразумевает под собой ничего кроме помощи. Чан стягивает футболку и чувствует себя ужасно глупо, когда просто стоит посреди комнаты и пялится на дверь ванной комнаты. Сейчас ему не вернуть того Чана, который с легкостью обнажается для стадиона. Быть уверенным перед толпой куда проще, чем быть уверенным с Феликсом. Там он играет роль, здесь обнажает сердце. Феликс вскоре выходит и стряхивает воду с рук. — Чани-хён, ты моешься в кипятке? Там ужасно душно. Чан смеется над его искренним удивлением. Пускай это вредно, но иногда он действительно позволяет себе постоять под такой горячей водой, что его бледная кожа мгновенно окрашивается в розовый. — Это расслабляет. — Я помну тебе плечи, — с готовностью вызывается Феликс. — Это поможет. Он берёт со стола мазь, смотрит на обнажённую грудь Чана. Не стоит принимать это на свой счёт, но даже такое внимание приятно. Чан поворачивается больным плечом и прикрывает глаза, когда пальцы Феликса нежно втирают в него мазь. Он осторожно проходится по больному месту, а потом просто легко массирует ниже и выше, легко касается спины и ключицы. Давно они не трогали друг друга вот так — не напоказ, не ради фанатов. Чан по этому скучал. — Как твоя спина? — спрашивает он, чтобы отвлечься от мыслей, которые неизменно заползают в голову от слишком близкого контакта. Феликс сосредоточенно мычит, концентрируясь на своей работе. — Всё в порядке, — всё же отвечает он спустя мгновение. — Упражнения помогают. — Это хорошо. Ты сегодня отлично танцевал. Феликс смущённо хихикает. Всё ещё забавно реагирует на похвалу, как годы назад. — Ты так думаешь? Спасибо. — Да, особенно эта сальса, — Чан улыбается. Любимый момент сегодняшнего концерта. Один из тех, что не запланированы, а просто случаются из-за особенной атмосферы. Танцующий Феликс, руки Чана на его талии — всего на несколько секунд. Феликс смущается ещё сильнее. — Вышло неплохо, да? Я подумал, что стэй понравится. — Им понравилось, — говорит Чан. — И мне тоже. Он снова кладёт руки Феликсу на талию, как и на концерте, мягко сжимает их. Просторная футболка скрывает изгибы тела, но теперь Чан чувствует, как идеально его ладони держат Феликса. Каждый раз это будто тот самый недостающий пазл, что бы они ни делали вдвоём. Феликс замирает. Его рука всё ещё касается Чана, смотрит ли он сейчас с удивлением? Чан не отрывает взгляда от своих рук на его талии. Конечно, Феликс должен удивиться, они ведь давно уже не касаются друг друга без необходимости. Наверное, он считает — всё, что происходит на сцене, неискренний фансервис. И Чану не стоит его переубеждать. Они давно не касаются друг друга без необходимости, но Чану это необходимо прямо сейчас. Значит, всё в порядке, так? Он немного двигает руками, будто повторяя движения из их танца на сцене, и Феликс, что удивительнее всего, поддаётся на эту игру. Он плавно двигает бёдрами, следуя ритму несуществующей музыки, почти как на сцене, но иначе. Ведь на них не смотрят тысячи фанатов, никого рядом нет, только комната отеля и мягкий свет, и тишина. Чан всё-таки поднимает глаза и встречается с пристальным взглядом Феликса. В нём нет удивления, нет вопроса. Это хорошо, ведь ответов у Чана всё равно нет. Рука Феликса чуть сжимается на его плече — нежно, не причиняя боли. Эта секунда вот-вот пройдёт, и что бы ни последовало за ней, Чан этого боится. Его ладони крепко держат талию Феликса, и он уговаривает себя разжать их. Отстраниться, пока это ещё можно списать на эйфорию после концерта. Но Феликс подаётся вперёд и целует его. Чан от неожиданности сжимает руки на его талии крепче, и Феликс тут же отстраняется. Вот теперь он выглядит удивлённым: глаза широко распахнуты, рот приоткрыт. Чан смотрит на губы, которые коснулись его мгновение назад. — Чёрт… Прости! — Феликс начинает отстраняться, но руки на талии не дают отодвинуться далеко. — Я не должен был... Не должен был. И Чан тоже не должен. Он тянет Феликса на себя, пока тот не сказал ещё что-нибудь разумное. Целует, как давно хотел. Ловит удивлённый выдох, наслаждаясь мягкостью и теплом губ. Рука на его плече сжимается, и это немного больно, это отрезвляет. Чан точно понимает, что делает, вот только останавливаться больше не хочет. Он опускает руки ниже, чтобы пробраться ими под футболку и снова обхватить талию Феликса. Прижимает его ближе. То, о чем он думал тогда, на сцене, происходит сейчас. Феликс обнимает его за шею другой рукой, пальцы путаются в волосах — от этого прикосновения по коже бегут мурашки. Они целуются жадно, торопливо, будто остаётся всего несколько секунд, прежде чем их прервут. Чан не знает, сколько у них времени, но он намерен взять от него всё. Феликс кусает его за губу, проникает языком в рот, и это так непохоже на их нежные поцелуи в той двухъярусной кровати. Чан и удивлён этим напором, и ожидал его: Феликс больше не тот напуганный мальчик, который оказался вдали от дома. Влажное скольжение языков, едва болезненные укусы, жадные до прикосновений руки — это распаляет, хочется получить больше. Хочется Феликса целиком. Чан подталкивает его, пока Феликс не упирается в стол, а потом подхватывает и усаживает на гладкую поверхность. Слышит грохот и немного отстраняется. — Я в порядке, — тут же говорит Феликс, опережая вопрос, и снова тянет его на себя. Его руки оглаживают грудь Чана, давят и сжимают. Комната наполняется шумными выдохами, влажными прикосновениями губ. Чан отстраняется только для того, чтобы стянуть с Феликса раздражающую футболку, тот помогает, но оба путаются в ткани. Чану кажется, что стоит остановиться — и Феликс исчезнет. Ускользнёт сквозь пальцы. Так и происходит, когда они становятся невидимы для камер. Но Феликс никуда не уходит. Он смеётся на выдохе, откидывает футболку, шепчет: — Иди сюда. Они снова целуются. Чан скользит поцелуями по линии подбородка, спускается ниже, старается, правда старается не оставлять никаких следов. Осторожно ведёт зубами, и Феликс отклоняет голову, прижимает Чана ближе. Вкус его кожи на языке такой приятный и правильный, но самое страшное, что и этого мало. Феликс обнимает его ногами, и теперь они прижаты друг к другу. Чан отчётливо чувствует, что возбуждён не он один, и крохи благоразумия, чудом уцелевшие после их поцелуя, испаряются, как по щелчку пальцев. Он запускает пальцы в едва влажные после душа волосы Феликса, оттягивает его голову, приникает к шее. Ведёт языком до уха и не может удержаться и не зацепить зубами мочку. — Чани-хëн... Крис, — хриплый голос Феликса творит с ним страшные вещи. Чан хочет поцеловать его. Хочет поцеловать везде. Он с трудом отрывается от шеи, снова возвращается к губам, они целуются жадно, немного грязно, сталкиваются зубами, в попытке стать ещё ближе. Губы Феликса созданы для поцелуев. И он так в них хорош, что легко потеряться в этом скольжении языков и укусах. Это опьяняет. Феликс ведёт руками вниз по спине Чана, просовывает руки в карманы его штанов и притягивает к себе, вжимает в свой пах. Толкается, посылая по телу волны удовольствия. Выдыхает стон. Они целуются, словно сумасшедшие, трутся друг о друга, и этого много, так интенсивно, но Чану всё равно хочется ещё. Руки Феликса пробираются к ширинке его штанов, он пытается расстегнуть их, не отвлекаясь от поцелуя, но не выходит. Чан хочет сказать ему, чтобы он не торопился, что он поможет, но будто онемел. Будто если он начнёт говорить, если скажет хоть слово, то проснётся, а магия момента исчезнет. Или Феликс поймёт, что происходит, и сбежит, сгладив все углы до привычного их в последние годы общения. Чан отрывается от поцелуя — Феликс тянется за ним, как примагниченный — ловит его ладони, отводит в сторону. Сам расстегивает ширинку, пока Феликс пытается приспустить свои штаны. Без его рук на своём теле Чан сразу чувствует холод, поэтому снова прижимается, но теперь по-другому — кожа к коже. Его рука сжимается на талии Феликса, и тот низко стонет. Они соприкасаются членами, и острое удовольствие прошивает Чана. Даже так, с этими рваными и беспорядочными движениями, он совершенно теряет голову. И хочет, чтобы Феликсу было так же хорошо. Феликс запрокидывает голову, его шея манит оставить следы. Засосы и укусы на этой нежной коже… Такие, чтобы никакой грим не смог их скрыть. Чтобы можно было надавить и почувствовать лёгкую боль — напоминание об этой ночи. Чан только представляет их и уже чувствует, как внутри разгорается что-то животное и грубое. Чан сдерживает себя. Феликс нет. Он впивается пальцами в поясницу Чана, тянет на себя, побуждает его двигаться быстрее, ещё быстрее, захлёбывается хриплыми стонами. Чан удивлен, что не кончает только от одних этих звуков. Не удержавшись, он всё-таки сжимает зубы на его подбородке, ведёт поцелуями выше, пока не целует Феликса в губы. — Дай мне, — бормочет тот в поцелуй. — Дай мне, я хочу… Чан хмурится. Он не хочет останавливаться, не хочет прекращать, но послушно отстраняется, смотрит, как Феликс ведёт языком по своей ладони. И охает от неожиданности, когда пальцы смыкаются на его члене. Чан зависает на мгновение, просто смотрит, как исчезает покрасневшая и влажная головка в небольшом кулаке. Его прошибает дрожью. Феликс умело и проворно водит рукой по члену вверх и вниз, и Чан тоже опускает руку. Ему интересно, какие ещё звуки он может услышать. Каким будет Феликс во время оргазма. Как изменится это прекрасное лицо. Он обхватывает его член, медленно ведёт вниз, будто запоминая на ощупь, ведёт вверх, наблюдая, как над бровями Феликса появляется морщинка. Может, Чану и хотелось бы немного подразнить, но терпения на это не хватает: они оба дрочат друг другу быстро, сбиваясь с ритма. Их стоны смешиваются — они даже не целуются, просто вжимаются друг в друга открытыми губами. Чуть отстранившись, Феликс выдыхает: — Тебе хорошо? Чан удивлён, что такой вопрос вообще пришёл ему в голову. Разве по нему не очевидно? Но Феликс любит вербальные подтверждения. — Да. Я хотел этого, — говорит Чан. — Хотел тебя. — Свободной рукой он гладит Феликса, сжимает его бок, заворожённый тем, как ладонь смотрится на тонкой талии. — Правда? — рука Феликса ускоряется, пальцем он кружит по щели на головке. И Чан забывает, о чём вообще говорил, он задыхается. Но продолжает говорить. Будто прорвало плотину, и невысказанное полилось из него неконтролируемым потоком. — Правда. Чёрт, так сильно хотел. И не только сегодня. — Он запускает пальцы в волосы Феликса, ведёт губами по подбородку, продолжая тихо говорить. — Я скучал по тебе. Ты ведь даже не представляешь, как выглядишь на сцене, да? Так тяжело держать себя в руках. Дыхание сбивается, и Чан сжимает руку сильнее, слышит стон Феликса, слышит свой стон. И это лучшая музыка, которую они вдвоём могли бы создать. Удовольствие затапливает его, пальцы покалывает, а пружина, сжавшаяся до предела, наконец, распрямляется. Тёплая сперма течёт по его пальцам, и теперь рука на члене Феликса скользит ещё лучше. Чан внимательно смотрит на его лицо: приоткрытый рот с припухшими губами, растрёпанные волосы и закрытые глаза, едва заметные в тусклом свете веснушки и лёгкий трепет ресниц. Феликс стонет и кончает, а потом почти падает назад, на стол, но Чан подхватывает его, и теперь они снова прижимаются друг к другу, а между ними мокро и липко. Феликс отстраняется первым, смотрит на свой живот. Подносит ко рту пальцы, перепачканные их спермой, и облизывает один. Конечно же, немного кривится — он ненавидит горькое. Видеть его таким — это ужасно и прекрасно одновременно. Они переводят дыхание, всё ещё находясь слишком близко. Теперь Чану неловко от всего, что он наговорил. Не потому что это неправда, сказанная под влиянием момента. А потому что это правда, которую он так долго скрывал. Феликс, кажется, неловкости совсем не чувствует. Если бы они продолжали целоваться, то можно было бы не разговаривать. Да, Чан определённо мог бы целовать Феликса всю ночь. Но у того, разумеется, другие планы. — Только не говори мне снова, что я просто чувствую себя одиноким. В тишине хриплый голос Феликса звучит оглушающе. Его лицо порозовело, влажные от пота волосы прилипли ко лбу, глаза блестят. Так он выглядит после особенно изматывающих тренировок и, возможно, Чан больше не сможет смотреть на него такого на репетициях и не вспоминать. — Потому что я хотел этого, — продолжает Феликс. — Хотел тебя. И когда ты решил всё между нами прекратить — тоже. Чан отстраняется и поднимает с пола футболку. Салфеток поблизости нет, а сперма на его животе уже начинает остывать и неприятно стягивать кожу. Он знает, что Феликс ждёт ответа, но сначала осторожно вытирает его, потом и себя, кидая футболку обратно на пол. Возможно, стоит её выкинуть. Натягивает штаны — не вести же серьёзные разговоры так. Боже, да вообще бы никак их не вести. Но с Феликсом это невозможно. — Так было лучше для нас обоих, — говорит Чан. — Я просто хотел, чтобы у нас все получилось. Все эти мечты про туры и стадионы… — Тогда ты целовал меня, спал со мной — всё из жалости? — Что? — Чан хмурится, но Феликс продолжает. — Просто возился, потому что я никого не знал, плохо говорил по-корейски и не мог уснуть один? Приглядывал, как старший? — О чём ты вообще говоришь? Чан не знает, в какой картине мира нормально, чтобы старший приглядывал за младшим так. Будто хоть с кем-то еще в группе у него были такие отношения. Он немного злится за такие обвинения, но смотрит на Феликса, на неуверенность в его глазах, и злость отступает. Чан не помнит, что именно сказал, чтобы прекратить эти пугающие его отношения. Он не был уверен в чувствах Феликса, боялся, что они всё испортят — не только для себя, для всей группы. Возможно, те слова и заставили Феликса заблуждаться в искренности его намерений, но это работало столько лет: годы избеганий, неловких разговоров и общения исключительно по работе. И неважно, насколько тяжело Чану это далось. — Я никогда не возился с тобой, Феликс, мне действительно хотелось всего этого. Феликс прикусывает губу и опускает взгляд. На мгновение Чану кажется, что он снова видит перед собой того Феликса, только приехавшего в Сеул. Он подходит ближе, подцепляет пальцем его подбородок, побуждая смотреть в глаза. — Я поступил правильно, а не как хотел. Мы бы всё испортили. — А сейчас? Сейчас мы ничего не испортим? На мгновение Чан представляет это: они снова спят ночами в одной кровати, но теперь уже не так невинно, как в те годы. Он снова может прикасаться к Феликсу, и тот не делает недовольное лицо. Они говорят обо всём и ни о чём, делят на двоих планы и страхи. Они просто есть — Чан и Феликс, две родственные души. Чан в ужасе от этих мыслей. — Я не планировал этого, — он обводит руками обнажённого Феликса перед собой. — И да, мы всё ещё можем всё испортить. Почему ты не можешь этого понять? Феликс поджимает губы. Он нечасто ссорится с другими мемберами, нечасто высказывает своё недовольство прямо, но с Чаном почти не сдерживается. Вот она — единственная оставшаяся привилегия их прошлой близости. Что ж, Чан это заслужил. — Почему ты не сказал мне всё как есть? Чан тяжело вздыхает. — Будто мне было так легко это тебе сказать. — Это всё ещё лучше, чем позволить мне думать, что тебе всё равно. — Я не знаю, какого ответа ты от меня ждёшь. В голове Чана взрывоопасный коктейль из адреналина после концерта, жуткой усталости, эйфории после оргазма и горечи от их разговора. Ему хочется переварить это всё в одиночестве. Но Чан не жалеет. Часто ему кажется, что он поступил неправильно, но в эту ночь отпустить Феликса он бы не смог. — Не отталкивай меня, — тихо просит Феликс. Он выглядит так уязвимо и так красиво. Чану хочется дать ему всё, о чём он попросит, только бы вернуть улыбку на его лицо. Вот только Феликс точно захочет невозможного. — Этого не должно было произойти, — начинает Чан, а после чувствует тычок в плечо и кривится от боли. — Прости! — тут же извиняется Феликс. — Я забыл, что оно болит. Он нежно гладит больное плечо и хмурится, и Чан ничего не может с собой поделать — подходит ближе и сжимает его в объятиях. Феликс мгновенно расслабляется и обнимает его в ответ. — С тобой мне тяжело держать себя в руках, — бормочет он Феликсу в плечо. — Проще ограничить общение. — Я тоже скучал по тебе. В номере тихо, только едва слышно шумит кондиционер. Слова всё портят, вот бы не говорить никогда — общаться только объятиями и поцелуями. Феликс оставляет нежный поцелуй на шее Чана и немного отстраняется. — Нам не нужно ничего решать сейчас, — говорит он, — просто не избегай меня. Мы со всем разберёмся. Его пальцы нежно перебирают волосы Чана, и кажется, что если не отстраниться сейчас, то оттолкнуть Феликса больше не получится. Правильное и желаемое — часто две непересекающиеся прямые. — Мне страшно, — признаётся Чан, потому что больше не может держать это в себе. — Всё в порядке, мне тоже. — Феликс снова нежно гладит его по волосам, спускается пальцами на плечи. — Я смазал всю мазь. — Ничего, плечо почти не болит. Но Феликс всё равно выпутывается из объятий, тянется за тюбиком и снова аккуратно наносит мазь на плечо. От его нежности щемит сердце. — Не думай слишком много, ладно? — говорит Феликс. Он собирает разбросанную одежду, прячет обнажённое тело под раздражающей тканью. Тем лучше — может, у Чана появятся силы трезво соображать. — Ты ведь не жалеешь? — Я этого хотел, — повторяет Чан. Феликс улыбается. Уже одетый, он снова притягивает Чана в объятия и целует его — так крепко, что если бы они не кончили совсем недавно, то Чану бы захотелось ещё. С трудом он отпускает Феликса. И конечно же, ночью почти не спит. Когда будильник выдёргивает его из короткого и беспокойного сна, Чан обнаруживает, что мир на месте. Конец света не наступил, на его телефоне нет миллиона пропущенных, только немного болит плечо. В машине Феликс улыбается ему так ярко, что Чан подавляет желание надеть солнцезащитные очки. Они почти не говорят, но что-то едва уловимое меняется. Чан смотрит в окно, но не фокусируется на городе за стеклом, он видит только отражение Феликса. И знает, что под подбородком у того едва заметное тёмное пятно. Если не приглядеться — и не увидишь ничего. Но Чан знает, куда смотреть. И от этого осознания ему жарче, чем от палящего солнца Рио. Не нужно решать сейчас, напоминает он себе, всё в порядке. Феликс закрывает глаза, прячась от шума вокруг за музыкой в наушниках, и Чан наблюдает за его лицом всю дорогу до аэропорта. Упрямая волна прилива всё-таки снесла его стену из песка, пускай Чан и строил её несколько лет. Может, лучше и не сопротивляться этой стихии. Его сердцу тревожно, но хорошо.