At Last

— Елена, срочно! — Боб ворвался в её комнату, постучав, когда дверь уже открылась. Его глаза горели пылким нетерпением. Елена, сидевшая на полу с разобранным пистолетом, подняла голову и посмотрела на Боба тем самым взглядом — снисходительно-тёплым, с лёгкой долей раздражения и безграничным терпением. Она уже знала, что не сможет отказать ему. Никогда не могла. Даже если бы он попросил луну с неба — она бы попыталась её достать. — Ох уж это твоё «срочно», Боб. Опять что-то сломал? — Нет! — он опустился рядом, бережно разворачивая перед ней какую-то распечатанную карту. — Мне нужно в Вашингтон. В Смитсоновский институт. Елена посмотрела на него, медленно приподняв бровь: — Ты… хочешь поехать в музей? Серьёзно? Чтобы я добровольно пошла смотреть на старые самолёты и ржавые винтовки? — Там есть кое-что важное, — Боб ткнул пальцем в экран телефона, где светилась фотография зала с экспозицией про Капитана Америку. — Про Баки. Одного слова хватило, чтобы она всё поняла. Глядя в его сейчас сияющие глаза, Елена невольно вспомнила, как ещё несколько месяцев назад они были наполнены совсем другими эмоциями — той мучительной, съедающей изнутри робостью и той неуверенностью, что заставляла его голос дрожать даже при обыкновенном «привет». Перед её внутренним взором невольно всплыл тот вечер, когда она буквально за руку привела дрожащего Боба на кухню, усадила за стол и сунула ему в ладони горячую кружку. «Дыши глубже», — сказала она тогда, методично заваривая чай покрепче, пока он бессвязно бормотал что-то о тренировках и случайных встречах в коридорах их Башни. И только когда пар от чашки перестал дрожать в такт его рукам, Елена спокойно положила локти на стол: «Так. С начала, Боб. Что ты там пытался сказать про Баки?» И вот теперь перед ней сидел совсем другой Боб — с горящими энтузиазмом глазами, с твёрдой решимостью в голосе. Елена не могла не улыбнуться этому преображению, думая о том, как осторожно, шаг за шагом, эти два человека шли к этому вместе. Она ясно помнила их с Бобом долгие обсуждения первого свидания. Как Боб, переполненный романтическими, но совершенно непрактичными идеями — явно позаимствованными из своих любимых голливудских ромкомов — предлагал один экстремальный вариант за другим. А когда он загорелся идеей ужина при свечах на крыше, только вздохнула. В конце концов, она уговорила его на простое кафе и вечер кино — что-то нейтральное, без давления, где можно просто поговорить. А потом был вечер перед свиданием. Она перерыла весь его гардероб, отбрасывая мешковатые толстовки («Ты в этом выглядишь как подросток, который украл одежду старшего брата») и слишком строгие рубашки, непонятно откуда взявшиеся, если только не по закулисному велению Вэл («Ты что, на собеседование собрался, Боб?»). После долгих примерок они наконец-то нашли идеальный вариант — светло-голубой свитер с рукавами три четверти («Боб, у тебя красивые руки, тебе незачем их прятать!»). Он мягко облегал плечи, подчеркивая спортивную фигуру Боба, но при этом сохранял ту самую милую, трогательную нотку, которая так шла его характеру. Цвет напоминал весеннее небо — не кричащий, но теплый и располагающий. Елена склонила голову набок, оценивая результат: «Да… Совсем другое дело. В этом ты выглядишь… Собой. И очень симпатичным собой, между прочим». Боб покраснел, но в его глазах читалась благодарность. Он неуверенно покрутился перед зеркалом, будто не узнавая собственное отражение. «Ты правда думаешь, что… что Баки понравится?» — робко спросил он. Елена в ответ лишь улыбнулась и, легким движением поправив ему воротник, задержала ладонь у его плеча. В этом простом касании было столько беззвучной поддержки, что Боб невольно глубоко вдохнул — и вдруг ответил улыбкой, сначала неуверенной, но постепенно расправляющейся, как первый солнечный луч после дождя. Казалось, сама ее вера в него перетекла через это мгновенное прикосновение, наполнив его новой силой. А утром… Она случайно застала его на общей кухне. Боб стоял у кофемашины, наливая кофе — движения его были непривычно плавными, будто он всё ещё находился где-то в своём собственном, не предназначенном для чужих глаз мире. В уголках губ пряталась смущённая улыбка, а в глазах светилось что-то новое — тёплое и влюблённое. Потом его пальцы невольно коснулись запястья — лёгкое, почти неосознанное движение. И Елена поняла. Даже не по догадкам или чему-то ещё — просто почувствовала всем нутром. Ещё недавно на этом месте была рука Баки. Может быть, бережно коснувшаяся, может быть, уверенно взявшая, а, может, это случилось, когда сильные руки сжали его в темноте, полные тихой, страстной нежности, о которой Баки никогда бы не сказал вслух — но оставившая этот невидимый след, который Боб теперь бессознательно искал на своей коже. Елена отвернулась, чтобы не нарушить этот хрупкий момент, но в груди расцвела искренняя радость за Боба. Всё получилось. У них действительно всё получилось. И сейчас, глядя на его сияющие глаза, на эти пометки на карте, на его желание узнать Баки глубже — через его прошлое, через историю, которую тот сам не всегда был готов рассказывать — Елена не могла отказать. Потому что видела, как эти отношения меняют их обоих. Боб стал увереннее. Не сразу, не резко — но он больше не сутулился, не прятал взгляд, не заполнял неловкие паузы бессвязным бормотанием. По крайней мере не всё время. А Баки… Постепенно и его внешняя оболочка начала соответствовать тому, что, казалось, всегда было внутри. Его привычная угрюмость теперь напоминала скорее тонкую плёнку льда на весеннем озере — формально ещё сохраняющую форму, но уже пропускающую солнечные лучи. Кто она была, чтобы мешать этому? — Ладно, — наконец сказала она. — Но только если после музея мы зайдём в кафе, и ты накормишь меня чизкейками. И молочным коктейлем! Боб так рьяно закивал, что непослушные пряди волос взметнулись вслед за движением, будто спешили поддержать его согласие. В этот момент он выглядел настолько ослепительно ярким, что в груди Елены потеплело — она действительно любила Боба: этого доброго, бесконечно искреннего парня. Да, со своими демонами — но у кого их здесь, чёрт возьми, не было? Разве что у святых да дураков, а Боб не был ни тем, ни других. Любила как настоящего младшего брата, хотя он и был старше её. И если эта поездка могла сделать его счастливым… Чёрт возьми, она была готова проехать через три штата, выдержать самый нудный музейный тур в истории и даже терпеливо слушать все восторженные тирады Боба об экспонатах — лишь бы этот свет в его глазах не гас.

***

Музей встретил их просторными залами и эхом голосов из динамиков: «Добро пожаловать в наш музей. Информационные стойки для посетителей расположены на втором этаже…». Елена сдержанно вздохнула: — Боб, ну и куда ты нас затащил? Ты вообще уверен, что точно знаешь, куда идти? Но Боб уже шёл вперёд, будто нащупывая невидимую нить. Он сверялся с картой, путался в коридорах, но упорно двигался к залу, где красовались огромные фотографии Капитана Америки. — Вот, — прошептал он, останавливаясь перед поворотом. — Должно быть здесь. И тогда он увидел. Стенд. Небольшой, скромный, затерявшийся рядом с блестящей витриной Стива. На чёрно-белом портерном изображении — совсем юный Баки. Будто бы ещё не солдат, а просто молодой парень в военной форме, с плотно сжатыми губами, но глаза… В глазах читалась та самая решимость, которая, казалось, всегда была его второй кожей. И он был чертовски красив — Боб не мог не отметить это про себя. Красив той естественной, неотшлифованной красотой, которая идет изнутри: привлекательное лицо, тёмные ресницы, обрамляющие пронзительный взгляд, и что-то неуловимо-притягательное в уголках губ. Внизу, на небольшом экране, мелькала архивная запись: там Баки беззаботно смеялся, стоя рядом со Стивом. Его улыбка — широкая, искренняя, будто залитая солнцем — казалась совершенно чуждой тому угрюмому человеку, которого видел Боб сейчас. Нет, до их отношений. Но даже тогда, в первые дни, Боб замечал — когда Баки забывался, в его чертах проступало то самое обаяние, что так ярко сияло на старом видео. Просто сейчас он понимал: это не два разных человека. Это один цельный, живой, невероятно красивый и сильный духом человек — и внутри, и снаружи. — Боб, куда ты?.. — Елена догнала его, но слова застряли у неё в горле. Боб замер, словно боясь, что одно неловкое движение — и хрупкий момент рассыплется. На стенде перед ним был Баки — и всё-таки не тот, которого он знал сейчас. Не тот, чьи пальцы иногда непроизвольно сжимались в кулаки во сне, чьи плечи невольно напрягались при каждом громком звуке. На экране внизу тот Баки улыбался. Настоящей, заразительной улыбкой, от которой теплело внутри. Но на основном фото… Там был совсем другой человек. Юноша с серьёзным лицом и чистой, непоколебимой решимостью в глазах — той самой верой солдата, который ещё не сомневается в своём деле. В твёрдом взгляде читалась абсолютная уверенность: он знал, за что воюет, и не допускал даже мысли о поражении. Как будто он верил, что мир можно спасти одним лишь желанием. «Он уже тогда был таким сильным», — подумал Боб, и на языке появился странный привкус железа, будто от укушенной губы. И, глядя на всё это, Боб вдруг осознал — перед ним не просто «до» и «после». Всё это был его Баки. И серьёзный юноша со стенда с несгибаемой волей, и беззаботно смеющийся парень на экране, и тот, кто сейчас водил его руками, терпеливо объясняя азы рукопашного боя — те самые базовые приёмы, которые когда-то начинал отрабатывать сам на пыльном тренировочном плацу. Разные грани одного человека, который, несмотря ни на что, сумел сохранить главное — то самое сострадательное сердце, что билось под военной формой тогда и продолжает биться сейчас, пусть и защищенное броней прожитых лет. — Чёрт, — пробормотала Елена. — А он… совсем другой. — Да, — едва слышно ответил Боб. Он хотел бы показать это своему Баки. Не мог объяснить зачем — просто знал, что они должны посмотреть на это вместе. А ещё Боб вдруг осознал, что любит их обоих. Того, кто улыбался на записи. И того, кто научился улыбаться снова. Елена наклонилась, прочитала подпись, потом фыркнула: — И что, этот улыбающийся мальчик — тот самый хмурый тип, который вечно ворчит на нас на тренировках? Верится с трудом, конечно. Боб слегка улыбнулся, но глаза его не отрывались от фотографии. И всё-таки, Баки выглядел… лёгким. Без груза веков на плечах, без тени Зимнего Солдата в глазах. Просто человек. Кажется, заметив его интерес, к ним подошла женщина-гид, приветливо улыбаясь: — Интересуетесь историей Капитана Америка? Боб вздрогнул, заморгал, но быстро закивал: — Д-да. Если можно… про него. Про Баки. Гид, казалось, на мгновение растерялась, но затем вежливо улыбнулась и жестом пригласила их к соседнему интерактивному экрану, на который уже смотрел Боб. Нажав несколько кнопок, она запустила архивную запись с самого начала: зернистые кадры, на которых Стив и Баки стоят бок о бок. Баки что-то говорит, широко улыбаясь, Стив закатывает глаза, но тут же разражается смехом. Звука не было, но их радость была настолько живой, что казалось — вот-вот донесётся эхо того смеха через десятилетия. — Джеймс Бьюкенен «Баки» Барнс, — начала гид, и в её голосе появились тёплые нотки, — был не просто другом Капитана Америки. Он был его тенью и светом одновременно. Она провела их вдоль экспозиции, рассказывая: — Они познакомились в Бруклине, когда оба были ещё мальчишками. Интересный факт — поначалу Баки защищал Стива от хулиганов, — гид улыбнулась, — а потом их роли поменялись. Но их дружба осталась нерушимой. Боб слушал, затаив дыхание. Он ловил каждое слово, будто от этого зависело что-то важное. Когда гид начала рассказывать о подвиге Баки в Альпах, Боб не выдержал и потянул Елену за рукав: — Почему она говорит, будто он погиб? — зашептал он с негодованием. — И где всё остальное? Про Щ.И.Т., про Ваканду, про Конгресс? Он же герой! Настоящий Мститель! Лидер! Они же должны знать правду! И про… Елена мягко, но твердо одернула его за рукав на себя, понизив голос до едва слышного шепота: — Боб, успокойся. Конечно, они знают. Все это знают. Просто Баки… ну ты же его понимаешь. Он сам просил оставить всё как есть — сказал, что школьникам достаточно знать про героя войны, а не про… — она замялась, — про всё остальное. Боб моргнул: — Погоди… Она что, думает, что я… студент? Елена едва сдержала смешок, окинув его взглядом: — Ну, объективно говоря, в этом балахоне и с рюкзаком… — она многозначительно приподняла бровь. Боб потрогал свой свитер с озадаченным видом, будто впервые его заметил, затем вздохнул. Его пальцы непроизвольно сжали ремень рюкзака — того самого, в который он сунул десяток брошюр у входа. Гид продолжала рассказ, а Боб задумался, глядя на старые фотографии. Как странно устроен мир. Один Баки «погиб» в 1945-м, чтобы другой — его Баки — получил второй шанс. Он всем нутром ненавидел Гидру за то, что они сделали с ним, с его Баки. Но в этот момент в груди шевельнулось странное, почти кощунственное чувство — благодарность. Потому что именно благодаря этому чудовищному стечению обстоятельств Баки был жив. Здесь. Сейчас. С ним. Гид закончила свой рассказ, улыбаясь: — И, хотя официально его история оборвалась в тех горах, он и сейчас остаётся для нас символом мужества и преданности — настоящий герой, чьи принципы вдохновляют новые поколения. Боб замер, глядя на последнюю фотографию — Баки в военной форме, запечатленный где-то в Европе. На снимке он был сосредоточен и серьёзен, глаза прищурены, будто высматривал что-то вдалеке, губы плотно сжаты. Тот же самый взгляд, та же решимость в чертах лица — только теперь в этих глазах читались шрамы пережитого, а в складках у рта затаилась привычная усталость. Но это был он — живой, настоящий, сохранивший в себе ту же несгибаемую силу, что и на этой старой фотографии. Он глубоко вздохнул и повернулся к гиду: — Спасибо, — произнёс он тихо, и в этом простом слове было всё — и боль за того юношу с фото, и благодарность за то, что его история сохранилась, и даже капля вины за то счастье, что теперь он сам мог называть такого большого человека как Баки своим. Гид улыбнулась и, словно понимая, что он хочет побыть один, тактично удалилась. Елена, которая всё это время молчала, теперь стояла рядом, необычно тихая. — Пошли? — спросила она наконец. Боб ещё секунду постоял перед стендом, его пальцы бессознательно сжимали путеводитель. В голове крутилась одна мысль, настойчивая, как назойливый ритм марша тех лет. — Подожди меня, Елена! — вдруг вырвалось у него, и он рванул к удаляющейся женщине-гиду, едва не споткнувшись о собственные ноги. Гид обернулась на его торопливые шаги, удивлённо приподняв бровь. Боб, запыхавшись, развернул перед ней путеводитель, тыча пальцем в какую-то страницу, потом — на стенд с фотографиями. — А это… это можно где-то… — он говорил быстро, сбивчиво, жестикулируя то к витрине, то к экрану с архивными записями. Гид сначала растерялась, но потом её лицо осветилось пониманием. Она что-то объясняла, показывая в сторону музейного магазина, затем достала из кармана блокнот и быстро записала пару названий, протянув листок Бобу. — Спасибо! — он просиял, судорожно сунул бумажку в карман и тут же покраснел, словно пойманный на чём-то запретном. Елена, наблюдая за этой сценой со скрещенными руками, фыркнула: — Ну и что ты там такого выпросил? Боб лишь загадочно улыбнулся, поглаживая карман, где лежал тот листок. — Секрет. Елена, наблюдая за этим со скрещенными на груди руками, лишь понимающе покачала головой. Потом махнула рукой в сторону выхода: — Ладно, пошли скорее перекусим. Умираю с голоду. Боб молча кивнул, машинально проверив, на месте ли заветный листок, и поспешил следом за Еленой.

***

Пустой коридор Башни тянулся перед ним, освещенный лишь тусклыми ночниками. Шагая размеренным шагом, Баки расстегнул верхнюю пуговицу пиджака, ослабил галстук. Пальцы автоматически потянулись к затекшим мышцам шеи — очередное заседание комитета затянулось. Ещё один день, ещё одна куча бюрократического мусора. Иногда Баки почти жалел о своём решении остаться в Конгрессе, но это был правильный выбор. Нужный. Теперь, когда он фактически возглавлял новых Мстителей, такая позиция позволяла держать руку на пульсе. Контролировать ситуацию на законном уровне. Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую усталость. Хотя формально его присутствие требовалось не на каждом заседании, работы от этого меньше не становилось. Монотонная бумажная волокита, бесконечные согласования, изнурительные дискуссии о разграничении юрисдикций, интервью для прессы… Каждое отсутствие приходилось компенсировать часами изучения протоколов и личных встреч. Но всё это давало ему возможность чувствовать настроения в верхах, улавливать малейшие изменения в отношении к отряду Новых Героев. Каждый документ, каждая резолюция — всё это были кусочки мозаики, из которых складывалась общая картина. Не сразу, но Баки научился читать между строк — где скрытая угроза, где осторожная поддержка, а где просто очередная бюрократическая возня. Он знал, что пропустив хотя бы один нюанс, может упустить что-то важное. Поэтому старался вникать во всё лично, даже если это отнимало последние силы после тренировок и операций — как оказалась, от человеческой усталости не застрахованы даже суперсолдаты. Или, может, в нём просто заканчивался заряд — как в тех вечных батарейках, которые на поверку оказываются не такими уж вечными. В любом случае, так он мог заранее предугадать, куда дует ветер, и подготовить остальных к возможным переменам, понять, как им следовать дальше. В этом и заключалась его новая миссия — быть не просто ведущим и наставником для новоявленных Героев, но и щитом, защищающим команду от возможных политических игр. Мысленный поток прервала знакомая вибрация в кармане. Баки замедлил шаг, доставая телефон, а затем и вовсе остановился — на экране уже горело уведомление о новом сообщении. В груди что-то мягко сжалось, растеклось теплом, когда он узнал знакомый никнейм. Пальцы сами потянулись к экрану, разблокируя устройство привычным жестом. Боб: Ты уже дома? Будешь ужинать? Губы Баки непроизвольно дрогнули, словно сопротивляясь улыбке, но уголки всё равно предательски поднялись. Он прижал телефон к подбородку, будто пытаясь удержать это внезапное чувство легкости, прежде чем быстро ответить: Баки: Да, только что пришёл. Нет, поел по дороге. Все эти месяцы коротких, но неоднократных переписок во время миссий и отсутствий, пока Боб оставался в Башне, не прошли даром — теперь Баки мог набирать сообщения почти не глядя, не теряя ни секунды. Эта привычка выработалась сама собой — короткие проверки «ты поел?», «всё нормально?», «чем занят?», которыми они умудрялись обмениваться даже посреди опасных операций, просто чтобы лишний раз удостовериться, что оба в порядке. Экран вспыхнул снова почти мгновенно — он представил, как Боб, наверное, сидит, уткнувшись в телефон, и ждет его ответа. Боб: Зайдёшь ко мне? Пауза. Баки нахмурился. Баки: Что-то случилось? Баки: Я сейчас подойду. Ответ пришёл тут же, словно Боб торопился его успокоить. Боб: Нет, нет, всё в порядке! За этой строчкой будто слышался его взволнованный голос. Боб: Просто у меня… ну, кое-что для тебя. Так что… жду тебя через полчаса в моей комнате! За текстом следовал улыбающийся смайлик — такой же светлый и будто бы немного неуверенный, как сам Боб. Баки усмехнулся, но в груди что-то ёкнуло — тёплое и трепетное, как крыло мотылька под рёбрами. «Ну и что он там опять придумал?» — подумал он, и мысль эта была мягкой, почти нежной, с той самой смесью предвкушения и лёгкого опасения, которое всегда возникало, когда дело касалось Бобовых сюрпризов.

***

Душ смыл с кожи остатки дня — запах пыльных папок, кофе из картонных стаканчиков, металлический привкус усталости. Баки натянул чёрную футболку, переоделся в мягкие треники, провёл рукой по подбородку с отросшей щетиной. Всё заняло минут пятнадцать. Решил не ждать — Боб, скорее всего, уже нервно кружил по комнате, переставляя «кое-что» с места на место.

***

Коридор Башни был пуст и тих. Остальные улетели на срочный вызов в Восточную Европу — поступили сообщения, что местная банда техноанархистов устроила хаос в заброшенном исследовательском центре, взломав партию старых дронов «Старк Индастриз». Баки намеренно остался — миссия была несложной, а команде давно нужен был шанс проявить себя без его руководителя. «Пусть учатся работать самостоятельно», — подумал он, наблюдая, как квинджет исчезает в небе. В конце концов, если они не справятся с парой взбунтовавшихся дронов, то какие же из них Новые Мстители? Он шёл по коридору, шаги глухо отдавались в пустоте, когда заметил полоску света. Дверь в комнату Боба оказалась приоткрыта, и оттуда лилась… Баки замер. Мелодия. Тихая, бархатистая, словно сотканная из полузабытых воспоминаний. Первые ноты пролетели мимо его сознания — просто фоновая музыка, один из сотни джазовых стандартов. Но потом… Он узнал. Не сразу, не с первых аккордов, а вот так — внезапно и бесповоротно, когда музыка уже успела обвить его сердце и потянуть за невидимые нити памяти. Еще до того, как чистый мужской голос, манящий и обволакивающий, начал рассказывать историю, которую Баки когда-то знал наизусть, но думал, что навсегда потерял где-то между льдами и лабораториями. Это была не та броская версия шестидесятых, а оригинал — томный, меланхоличный, тот самый, что крутили на пластинках после сорок первого. Песня, под которую танцевали медленно-медленно, едва переставляя ноги, будто боясь спугнуть мгновение. Песня, что звучала в задымленных барах, где пары прижимались друг к другу — в мирные месяцы для Америки, пока её сыны ещё не отправились в тот мир за океаном, который рушился в огне. И теперь она лилась из-за этой двери, будто призрак из прошлого. Как будто кто-то вырвал страницу из его утраченной жизни и подсунул ему сейчас. Барнс толкнул дверь. Комната тонула в мягком полумраке — только лампа у кровати и мерцающий экран брошенного ноутбука освещали пространство. А на столике у дивана стоял… Виниловый проигрыватель. Настоящий. Старый. Откуда он вообще его достал? Пластинка продолжала играть красивую мелодию: крутилась медленно, почти торжественно. — Боб? — Баки шагнул внутрь, голос звучал хриплее, чем он ожидал. Из-за двери ванной высунулось взъерошенное тёмное чудовище — точнее, Боб, с мокрыми от мыльной пены руками и широко распахнутыми глазами. — Ты пришёл раньше! — выпалил он, затем покраснел. — Я… я хотел всё подготовить. Там…там ещё свечи должны быть, но я боялся, что подожгу занавески… Баки не ответил. Он подошёл к проигрывателю, осторожно провёл пальцами по винилу, будто боялся, что он рассыплется в пыль. — Где ты это нашёл? — В антикварном магазине… — начал Боб, но тут же поправился. — Ну, точнее, это Елена, она… Ой, я сейчас! — спохватился, что в волосах осталась пена, и тут же умчался в ванную. За дверью послышалось торопливое бульканье воды. Не прошло и минуты, как Боб появился снова — с мокрыми, но чистыми волосами, теперь лохматыми и трогательными, как у растерянного щенка. — …она знает владельца, — продолжил Боб, будто и не прерывался, на ходу довытирая волосы махровым полотенцем. — Там ещё целая коробка пластинок была, но я не знал, какие тебе нравятся, а продавец сказал, что эта… ну, она тогда очень популярная была, и я подумал… Голос его дрогнул, когда Баки поднял на него взгляд. — Просто ты как-то упомянул, что скучаешь по… по такой музыке. Это…плохо, да? Плохо? Баки медленно помотал головой, и его губы тронула едва заметная успокаивающая улыбка, когда он встретился взглядом с Бобом. — Нет. Не плохо. Совсем не плохо, — его голос звучал тихо, но твёрдо. — Просто… Он сделал паузу, глубоко вдохнул, прежде чем вернуться к проигрывателю. — Я не слышал ничего подобного… лет восемьдесят, наверное. Не так. Боб замер. — О, — тихо изрёк он. — Значит… тебе нравится? И в его голосе была такая надежда, такая хрупкая радость, что Баки вдруг понял — Боб не просто купил пластинки. Он искал. Долго. Возможно, обзвонил кучу магазинов, до тех пор, пока не догадался пристать к Елене. Потому что где-то, в одном из их редких разговоров о его прошлом, Баки обмолвился. Один раз. И Боб запомнил. Чёрт. — Да, — Баки на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь совладать с чем-то слишком большим для слов, прежде чем снова посмотреть на Боба. Голос его звучал приглушённо, но тепло.— Да, нравится. И тогда Боб засиял — всем телом, всей этой своей нелепой, слишком чистой душой. — Хочешь… ну, послушать до конца? — он сделал шаг вперёд. — Можно… можно вместе? »…For you are mine at last…» Пластинка замолчала на секунду — ровно настолько, чтобы Боб успел выдохнуть разочарованное «ой», но тут же раздался мягкий щелчок. Игла опустилась снова, и первые ноты полились заново. Боб замер, потом вдруг засуетился. — Подожди, подожди секунду, я сейчас... Он отбросил полотенце на ближайший стул и схватил свою любимую толстовку — ту самую, на два размера больше, как он любил. Яркий логотип Мстителей на груди выделялся чёткими линиями — новый фирменный дизайн в свежих корпоративных цветах, которые остальные члены команды дружно ненавидели. Качество — хоть в музей, краска не выцветала даже после десятка стирок. Боб торопливо натягивал толстовку, и от этой спешки его руки то и дело застревали в просторных рукавах, но после пары неудачных попыток всё же справился. — На самом деле я хотел с тобой потанцевать, — выпалил он, немного застенчиво поднимая глаза на Баки, но тут же снова опуская взгляд. — То есть… если хочешь. Но я, в общем… не умею. Он поджал губы, будто признавался в преступлении. — Я пытался научиться, но времени было мало, и я думал попросить Елену, но она… — слова понеслись стремительным потоком, — я вообще не закончил старшую школу, пропустил выпускной, да и вряд ли у меня получилось бы нормально танцевать, я даже не… Баки не сдержал улыбки. — Боб, — он перебил его мягко, но твёрдо. — Успокойся. Боб поднял глаза — широкие, тёмные, полные той самой неуверенности, которая, казалось, должна была исчезнуть за эти месяцы. Но нет. Она всё ещё всегда пряталась где-то в уголках его взгляда, всплывая в моменты, когда он особенно старался. — Я всё-таки кое-что помню, — добавил Баки и увидел, как в этих глазах вспыхивает что-то тёплое. Просто облегчение, что не придётся изображать из себя профессионала? Или надежда? Он отошёл на середину комнаты, туда, куда прикроватный светильник отбрасывал свой скудный желтоватый свет — бледный овал на полу, но достаточный, чтобы разглядеть партнера. Поманил Боба жестом, который когда-то использовал для застенчивых девушек в бруклинских танцзалах —два быстрых взмаха пальцами, означавших «ну давай же, я не кусаюсь». Боб отозвался мгновенно: с лёгким, почти танцующим шагом бросился вперёд, как мальчишка, спешащий на свидание. Он ловко остановился в сантиметрах от Баки, его глаза блестели в полумраке, а на губах играла смущённо-радостная улыбка. — Левую руку сюда, — прошептал Баки, беря его ладонь. Она была тёплой после душа, уже знакомо-сильной и удивительно изящной для таких крепких рук — пальцы длинные, с аккуратными суставами, кожа гладкая, на ней не было боевых шрамов. Баки положил её себе на плечо, чувствуя под пальцами лёгкое дрожание, которое Боб явно старался скрыть. «At last… My love has come along…» — Правую — мне. Вот так… «My lonely days are over… And life is like a song…» Боб вложил свою ладонь в его — крепко, но без лишнего давления, с той самой осторожной уверенностью и аккуратностью, с какой обычно наливал чай, следя чтобы не пролить ни капли. Кожа была мягкой, пальцы — живыми и послушными, и Баки не в первый раз удивился, как вообще можно было считать их неуклюжими. — И просто слушай, — сказал он, чуть сжимая пальцы Боба. Они начали медленно раскачиваться. Не танец, нет — просто лёгкое покачивание, едва в такт. Боб сначала напрягся, слегка скованный, будто боялся облажаться — но Баки вёл его уверенно, почти незаметно, пока тот не начал расслабляться. А потом, сам того не замечая, Баки погрузился в музыку глубже. Мелодия обволакивала его, просачивалась под кожу, и вот уже его губы слегка приоткрылись, выпуская тихий, низкий напев. Не слова — просто мычание, тёплое и густое, как мёд, вплетающееся в такт. — Так нормально? — прошептал Баки, и его дыхание коснулось щеки Боба. Тот покивал, и в этом движении было столько тихого облегчения, что Баки не смог сдержать улыбки. — Да. Всего одно слово, но в нем звучала та самая редкая интонация, которую Баки ценил больше всего — спокойная, без обычной нервной дрожи. Та, что прорывалась сквозь вечную суетливость Боба — раньше лишь иногда, но за время их отношений всё чаще. Баки ловил эти моменты с гордостью — не потому что они были красивы (хотя и это тоже), а потому что знал: за каждым таким «да» стоит маленькая победа. Над страхами, над сомнениями, над всем тем, что годами твердило Бобу, что он недостаточно хорош. Баки делал это десятки раз. С девочками в платьях с рюшами, что краснели, когда он наклонялся ближе. С медсёстрами на вечеринках после миссий — их смех звенел, как бокалы с шампанским. С Бетти, которая пахла лавандой и пинала его за голень, когда он нарочно крутил её слишком быстро. И с теми, кого нельзя было вспоминать вслух — с лейтенантом из медотряда, что танцевал с ним в темноте за казармами, его руки дрожали сильнее, чем у любой девушки. С барменом из клуба на 45-й, что учил его новым шагам в подсобке, пока играла пластинка. С Джеком из роты «D», который однажды, пьяный до чертиков, прижался ко нему под «As Time Goes By» и прошептал: «Только никому, ладно?» Баки на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как эти воспоминания обжигают изнутри. Сколько их было — тех, кого он целовал в темноте, с кем обменивался быстрыми, жадными прикосновениями в переулках? Тех, кто потом погибал, исчезал, делал вид, что ничего не было? Перед ним проплывали образы: Ярко освещённый зал солдатского клуба, где пахло дешёвым одеколоном и пудрой. Девушки из ансамбля в алых платьях кружились под джаз, блестя стразами на высоких каблуках. Стив — ещё не капитан, а щуплый паренёк с упрямым, честным взглядом — стоял у стойки, сжимая стакан лимонада. Его худые плечи резко выделялись под плащом. Свой голос, дружелюбно-ухмыляющийся: «Эй, Роджерс, если будешь стоять, как столб, так и умрёшь девственником. Шаг вперёд, солдат!». Он знал, что только ему можно было так разговаривать со Стивом — для других это, быть может, была бы обида, а между ними это звучало как «я в тебя верю». Но когда Баки открыл глаза, перед ним был только Боб — настоящий, тёплый, с лёгкой дрожью в пальцах и улыбкой, которая становилась всё увереннее с каждым тактом. Здесь, сейчас, в этом безопасном полумраке, где никто не осуждал, не шептался за спиной. Где можно было просто…танцевать. — У тебя хорошо получается, — негромко сказал Баки. Боб засветился изнутри, его голова чуть склонилась к плечу Баки, как будто само это признание сделало его чуть тяжелее, мягче. — Ты действительно так думаешь? — Действительно так думаю. Мелодия плавно обвивала комнату, а Баки чувствовал, как слова сами выходят из него — тихие, но уверенные: — Когда-то, до всего… я любил выводить девушек в свет. Танцевать до утра, заказывать шампанское, кружить их так, чтобы платья взлетали. Боб приподнял голову с его плеча, глаза блестели в полумраке: — Должно быть, ты был хорош. Баки усмехнулся, пальцы невольно провели по талии Боба: — Самонадеянный мальчишка, скорее. Но… никто не жаловался. Я тогда часто… И тут Боб вдруг вспыхнул, резко отстранился: — Ой, точно! Чуть не забыл! Он рванул к тумбочке, роясь в ящике, а Баки остался стоять с полуулыбкой, наблюдая, как тот тормошит какие-то бумаги. — Вот! Боб протянул ему фотографии. И мир на секунду остановился. Он сам. Молодой. В форме. С улыбкой, которой больше не существовало. Баки взял снимки так осторожно, будто они могли рассыпаться от одного прикосновения. — Так ты… был в Смитсоновском институте? — голос звучал глухо, с едва уловимым смешением удивления и чего-то ещё. — Один поехал? Боб, а если бы с тобой что-то случилось… — Нет-нет, со мной была Елена! — поспешно заверил Боб. — Должно быть, для неё это была настоящая пытка, — с притворной усмешкой произнес Баки. — О, нет, она всё время со мной ходила, и потом мы зашли в кафе, я ей обещал после. Даже не жаловалась…ну, почти. Баки тихо фыркнул, но в уголках глаз собрались тёплые морщинки: — Настоящая героиня. Целый день слушать, как ты взахлёб рассказываешь про каждый экспонат… — Она на самом деле меня слушала! И не про каждый, а только про твой стенд! — Боб улыбнулся, слегка толкнув его плечом, но тут же замер, тоже внимательно разглядывая фотографию. Его голос стал тише. — Ты здесь… совсем другой. Баки тихо усмехнулся, а потом нарочито медленно провёл рукой по своей удлинённой щетине. — Ох, значит годы-таки не пощадили меня? — голос его звучал с преувеличенной скорбью, но уголки губ предательски подрагивали. Боб, конечно, едва не подпрыгнул, глаза округлились, и он начал что-то горячо и сбивчиво бормотать про то, что Баки «настоящий» и «самый лучший», и что ему очень нравится и тот Баки и нынешний, и ещё много всего-всего — а Баки просто смотрел на него, слегка скосив голову, с тем нежным выражением, которым не мог не смотреть на Боба. Баки не выдержал — рассмеялся, коротко и мягко, больше похоже на тёплый выдох, чем на смех. — Гладко выкрутился, солнышко, — промурлыкал он, и в его хрипловатом голосе не было и намёка на шутливый подтекст, только звучало что-то успокаивающее — тёплая, обволакивающая нежность, которая мгновенно дала Бобу понять: это была просто шутка. Никаких сомнений. Боб выдохнул, кажется, даже не осознав, как напрягся, и плечи его расслабились сами собой. Ладонь Баки уже лениво скользила по его рукаву, прежде чем потянулась обнять покрепче… Но движение прервалось, когда пальцы Баки скользнули к следующей фотографии в стопке — и вдруг замерли, будто наткнувшись на раскалённый металл. Они со Стивом. Не официальный снимок для прессы, не сухой армейский отчёт. А тот самый, их кадр — случайный, выхваченный кем-то из сослуживцев в перерыве между вылазками. Стив в синем костюме Капитана, но без шлема, волосы взъерошенные, как будто он только что снял маску после боя. Он приобнимает Баки за плечо, рот полуоткрыт — застыл в середине какой-то шутки, той самой, что всегда заставляла Баки фыркать вопреки всем правилам приличия. И он сам на фото — даже не тот дерзкий сержант, что любил козырять перед хорошенькими девушками, а просто… счастливый. Голова чуть запрокинута назад от смеха, глаза щурятся, будто солнце светило прямо в лицо. Баки провёл большим пальцем по краю фотографии. Стив выглядел таким живым, что казалось — вот-вот услышишь его голос. А этот смех… Он помнил его. Помнил, как тот звучал, пока война не перекроила их навсегда. Когда они были просто двумя парнями, которым хватало того, что друг рядом. — Где ты взял эту фотографию? — его голос прозвучал каким-то чужим, непривычным. — Этого не могли продавать в сувенирной лавке. Боб, не видя его выражения, оживился: — А, это! Я попросил гида, и она сказала, что посмотрит, осталось ли что-то ещё в архивах. Ну и… — он покраснел, — может, слегка намекнул, что это для «официального отчёта Громовержцев». То есть Мстителей. Баки не мог оторвать взгляд от фотографии. Бумага чуть пожелтела по краям, но их смех остался таким же ярким, будто время не смело этот момент в пыльные архивы истории. Он водил пальцем по Стиву — по тем морщинкам у глаз, которые появлялись, когда тот особенно заразительно хохотал. По своему собственному лицу, которое тогда ещё не знало ни металлической руки, ни векового сна, ни кровавых воспоминаний. Никакого Капитана Америка, никакого Зимнего Солдата — просто два идиота, которые на минуту забыли, что завтра снова могут не вернуться. А потом… Потом был лёд. Век беспамятства и одиночества. Пробуждение в мире, где Стив стал легендой, а он — живым призраком и машиной для убийств. Но даже тогда, даже после всего, они нашли друг друга. Стив вернулся за ним. А после… Баки понял всё сразу, едва увидев Стива у озера. Его глаза — слишком спокойные, слишком решительные. Тот взгляд, который бывал у него только перед самым безумным, самым самоотверженным поступком. «Он не вернётся», — промелькнуло тогда, холодной иглой под рёбра. Баки не знал. До сих пор не знал. Правильно ли это было — отпустить его? Дать Стиву вот так просто уйти? Заслуживал ли Стив этого счастья, если оно означало бросить его? Он хотел верить, что да. Хотел верить, что поступил как друг, как брат, как тот, кто любил Стива, может быть, даже больше, чем себя. Но в самые тёмные ночи, когда призраки прошлого сжимали горло, Баки ловил себя на мысли: А если это было предательством? Не Стива — его собственное. Потому что он отпустил. Потому что не сказал: «Останься». Не схватил его за руку, не закричал: «Ты же обещал — до конца линии!» А просто…молча стоял и смотрел, как Стив уходит. Может, если бы он попросил… Может, если бы дал волю той глухой боли, что клокотала в груди каждый раз, когда он вспоминал, как Стив ушёл… Но нет. Он кивнул. И позволил ему уйти — в то, их прежнее время, но где для нынешнего Баки Барнса уже не оказалось места. А потом… Потом наступила жизнь. Жизнь без Стива. Без того, кто знал его до — до войны, до льда, до боли. Без единственного человека, для которого он всегда был просто Баки, а не Зимний Солдат, не убийца, не ошибка, которую нужно исправить. Он научился дышать заново. Научился жить. Даже находил моменты, которые не были адом. Но это не было лучше. Казалось, никогда не будет лучше. Потому что Стив Роджерс забрал в прошлое не просто самого себя. Он взял всё, что когда-либо значило что-то. И Баки остался с вопросом, на который уже никогда не получит ответа. Правильно ли он поступил? Но теперь уже было поздно. И тут случилось нечто, чего Баки не мог предугадать. Баки почувствовал это до того, как успел понять. Горячая влага предательски выступила в уголках глаз, и прежде чем он успел осознать это, по щеке скатилась слеза. Он замер, словно пораженный собственным телом. Он плакал? Баки Барнс не плакал. Не тогда, когда ему вырывали куски плоти, чтобы вживить металл. Не тогда, когда мозг выжигали, клеймя словами на чужом языке, заставляя забыть, кто он, и помнить только, как убивать. Не тогда, когда его тело использовали, как вещь, а он не мог даже закричать — только смотреть в потолок и ждать, пока это закончится. Не тогда, когда просыпался на полу в холодном поту, с эхом имени Стива, застрявшим на губах. Не тогда, когда понял, что его прошлое навсегда останется кровавым пятном, которое не отмыть. Но сейчас… Сейчас слезы катились сами. И вдруг, сквозь эту влагу, сквозь застарелую боль, сквозь года сжатой в кулак вины — он понял. Он уже смог. Смог — когда Боб впервые рассмешил его чем-то своим, нелепым, так, что он забыл на минуту обо всем. Смог — когда ловил себя на мысли, что очень ждет их следующей встречи после работы или миссии. Смог — когда впервые за долгие годы почувствовал, что его настоящее может быть чем-то бóльшим, чем просто искуплением с попытками неоценённого геройствования. И, если Стив нашел свое счастье в прошлом… То он нашел свое — здесь. Не в тени утраты. Не в погоне за миражами того, что было. Не в попытках быть тем, кем он не являлся. А в тепле Бобовых объятий, когда Баки посреди ночи сам просыпался с прерывистым хриплым вздохом, застигнутый врасплох старыми кошмарами. В том, как Боб — уже не вздрагивая от его внезапных пробуждений, не замирая в неуверенности и не пугаясь — не спрашивая, притягивал его к себе, и его ладонь медленно скользила по вздымающейся груди Баки, выравнивая дыхание. «Я здесь,» — шептал Боб, повторяя те же слова, что когда-то говорил ему Баки. «Всё хорошо». Как Баки делал для него. Как теперь он делал для Баки. В утреннем свете, когда Боб, еще сонный, неловко тыкался носом в его плечо, а его рука бессознательно искала Бакину талию даже во сне. В смешных, нелепых поцелуях, которые Боб оставлял на его шрамах — не с жалостью, а с чем-то таким простым и принимающим, что у Баки странным образом перехватывало дыхание каждый чёртов раз. В этом странном, нелепом, хрупком и таком настоящем — что он даже не заметил, как оно стало частью его жизни. В том, ради чего ему теперь было дышать. Боб заметил слезы достаточно быстро. — О нет, нет, я всё испортил! — Его голос дрогнул, глаза расширились в панике. Он заерзал, словно готов был тут же выхватить фотографии и сжечь их, лишь бы Баки не страдал. — Баки, я…я не хотел… Я думал, это будет приятно, а не… Но Баки остановил его. Он взял Боба за запястье — твердо, но мягко, обхватив его теплыми пальцами, пока другая рука всё ещё держала фотографии. — Нет. И в этом одном слове было столько нежности, что Боб замер. — Всё в порядке, Боб. Баки провел большим пальцем по его внутренней стороне запястья, чувствуя под кожей учащенный пульс, хотя на самом деле просто касался, чувствовал, что Боб здесь, настоящий, живой. — Это… хорошие слезы. Он улыбнулся — по-настоящему, без старой иронии или защитной грубости, пока Боб смотрел на него, всё ещё растерянно и непонимающе. — Ты знаешь, сколько лет я не мог вспомнить всё это без прежней вины? Просто вспомнить. Голос его немного дрогнул. — А ты… ты показал мне, что можно. Боб замер, его глаза стали еще больше, губы приоткрылись в смущении, будто он всё ещё не до конца верил. — Правда? — Чертовски правда. Он притянул Боба к себе, крепко обнял. — Ты замечательный, Боб, — прошептал Баки, его голос звучал мягко и уверенно. Губы коснулись макушки Боба — поцеловали нежно, но осознанно, с той самой теплотой, которую он теперь позволял себе открыто выражать. Боб на секунду замер, потом расслабился в его объятиях, крепко обхватив Баки за спину. Его лицо уткнулось в шею, дыхание было ровным и спокойным. — Просто хотел, чтобы тебе было хорошо, — сказал Боб, и в его голосе слышалась та самая твердая нежность, которая появилась в нем за время их отношений. Баки улыбнулся, не открывая глаз. — Получилось, — ответил он просто, но в этом слове было больше, чем могли бы уместить все возможные слова. Он притянул Боба ближе, чувствуя, как тот отвечает на объятие с той же силой. — Спасибо, — Баки произнес это четко, чтобы ни одна буква не потерялась. — Это очень много для меня значит… Только с тобой я наконец-то почувствовал, что могу проснуться утром и решить кем хочу быть. Боб отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. Он молчал, только смотря на Баки, но будто проверяя что-то в его выражении. Потом наконец сказал: — Я тоже люблю тебя, Баки. Произнёс просто, со всей своей искренностью и непосредственностью, улыбаясь той самой улыбкой, от которой у Баки до сих пор всё внутри переворачивалось, сжималось в горячий комок, и мир на секунду терял чёткость. И вдруг в глазах Боба мелькнула лёгкая растерянность — он чуть нахмурился, озадаченно моргнул, словно пытаясь собраться с мыслями. — Так… мы же уже говорили это друг другу, да? Нет, я помню, просто я ведь могу… ну, ты понимаешь, сейчас у меня получше, давно провалов не было, но всё-таки… Баки рассмеялся — тихо, счастливо. Почти растроганно. — Говорили, Боб. Но, знаешь… приятно услышать ещё раз. Боб наклонился вперед, прижавшись лбом к его плечу — чуть неуверенно, словно немного смутившись. Через мгновение, так и не отрываясь, прошептал: — Мы странные, да? — Ужасно, — Баки поцеловал его в висок. — Но мне нравится. Боб прижался чуть сильнее, и Баки почувствовал, как его грудь вздымается в счастливом вздохе. — И мне. Боб приподнял голову, всё ещё прижимаясь плечом к Баки. В уголках его глаз танцевали весёлые искорки. — Значит… вечер удался? — спросил он. — Лучшим образом. Боб заерзал, опустив взгляд, но в уголках губ играла смущённая улыбка. — Знаешь, ты… если не слишком устал на работе сегодня… — он нервно провёл языком по губам, — Может… ну, если хочешь… мы могли бы… Баки почувствовал, как что-то совершенно глупое сжалось у него в груди. Эти нечастые моменты, когда Боб первым проявлял инициативу, не только радовали, но и всегда заставляли его сердце биться чуть быстрее. Баки не сдержал широкой ухмылки. — Так кто-то не хочет заканчивать вечер? — спросил он и, не дожидаясь ответа, легко подхватил Боба на руки — будто тот весил не больше пера. Боб инстинктивно обвил его талию ногами, а его смех — лёгкий, счастливый — растаял в воздухе, когда пальцы Баки нашли путь под толстовку, коснувшись тёплой кожи. — Ну вот… я же только хотел предложить… — пробормотал Боб, но обида утонула в прерывистом выдохе, когда горячая ладонь Баки скользнула вдоль позвоночника. Услышав это, Баки лишь поправил захват, притягивая его потеснее, и губы его растянулись в том самом редком, по-настоящему лёгком выражении — улыбке, которая появлялась только с Бобом. — И прекрасно предложил, — прозвучало уже тише, почти шёпотом. Баки понёс его к кровати, удерживая Боба и чувствуя, как тот обвивает его шею руками — крепко, но без напряжения, как и должно было быть. Боб доверчиво прижался к нему, тихонько захихикав — немного смущённый, но явно довольный таким поворотом событий. Когда Баки потянулся к нему, он поцеловал Боба привычным движением — нежно, но без лишней осторожности, зная, что тот уже не смутится. Боб ответил сразу, чуть неуклюже, как всегда, но гораздо увереннее, чем в первые недели. Их губы встретились легко, как у людей, хорошо узнавших друг друга, и Баки позволил себе улыбнуться в поцелуй, чувствуя, как Боб делает то же самое. И в этот момент Баки осознал с абсолютной ясностью — теперь уже безо всякой тени сомнений: Это не было экспериментом. Не было попыткой начать жить как обычные люди. Потому что они уже давно и незаметно перешли эту черту — от «попробуем» к «это работает». Это была жизнь. Их жизнь. Это было его новое начало. И, быть может, для кого-то — совсем не идеальное, но, по крайне мере, самое что ни на есть настоящее.