Нам нужен третий

***

— Бин. Тон Сынмина капризно-довольный, на лице застыла мечтательная улыбка. Он кончил дважды за последний час, и теперь его член снова прижимается к животу, и Сынмин ерзает, явно испытывая неудобство от собственного возбуждения и желая, чтобы о нем позаботились. Чанбин со стоном припадает к его животу, кусает и лижет влажную от пота кожу и ползет вниз, пока не доходит до члена, лижет ствол и играется с уздечкой. Сынмин, взмокший, взъерошенный, привстает на локтях и жадно за ним наблюдает. — Я хочу секс втроем. Чанбин давится, отфыркивается и таращится на Сынмина, не веря своим ушам. — Чего, блять? — Хочу, чтобы меня трахнули сразу двое, — лениво повторяет Сынмин, — два члена, одновременно. Хочу, чтобы они заполнили меня сразу с двух сторон, и чтобы я потерялся в ощущениях, чувствуя чужую страсть. Понимаешь?

***

Чанбин выдыхает сладкий пар изо рта и смотрит на вытаращившегося на него Хенджина с изогнутой бровью и вызовом. — Мы же бросили, — тут же начинает ныть Хенджин, — прекрати, если Феликс учует от меня запах, он меня изничтожит. — Сынмин предложил потрахаться втроем, — выдыхает Чанбин, даже не думая юлить и пытаться оправдать свое дерьмовое настроение и срыв какими-то другими причинами. — Я не буду этого делать! — тут же подскакивает на месте Хенджин и выставляет руку вперед, — я никогда вас ни за что не осуждал, но тут даже не проси меня. — Речь не о тебе. Он просто хочет кого-нибудь еще в нашу постель. Еще один член. Черт! Чанбин грохает кулаком по столу, а потом устало прикрывает глаза. Он чувствует себя слабым потерянным человеком, не способным справиться с собственной жизнью. Хенджин вдруг приближается к нему и присаживается на корточки, совсем рядом, и снизу вверх умильно заглядывает в глаза. — Чанбин-а… — Лучше не спрашивай. — Да, но ведь… для вас это же просто секс, верно? Химозная сладость забивает и ноздри, и горло, и голову, когда Чанбин затягивается так сильно, что становится дурно. Сынмин ненавидит запах сигарет, презирает электронные курилки и, если он узнает, будет скандал. Чанбин-то в принципе из-за него курить и бросил. Хенджину сказал, что им нужно взяться за голову и одуматься, чтобы не нарваться на проблемы, а на самом деле — Чанбин просто не хотел разочаровывать Сынмина и видеть брезгливость на его лице. Но сейчас Чанбин сознательно разрушает себя, вдыхает и выдыхает сладкий дым, морщится и давится и все равно продолжает, потому что он просто не знает, что еще можно в этой ситуации поделать. — Нет, — хрипит он, кривится, снова сжимая кулак, — для меня — нет. — Ты влюбился в Ким Сынмина? — голос Хенджина удивленный, забавный и лицо его восторженно-удивленное и тоже забавное, и весь он несуразно красивый и смешливый, и Чанбину чуть легче от взгляда на него, но на самом деле хочется просто пойти и поорать в голос от всей этой ситуации. — Да, Хенджин. — А он? — А он хочет секс втроем. Думаю, вопрос о его чувствах можно не задавать. — Но ведь… ты скажешь ему? Хенджин выглядит внезапно серьезно и сосредоточенно, и Чанбину жаль его обламывать. — Конечно же, нет. — Почему? — Что я ему скажу? Что я воспылал к нему любовью и поэтому никаких ему развлечений и удовольствий? Так я хотя бы могу быть третьим в его постели. Быть с ним, пока он развлекается еще с кем-то, а если я начну разговор про чувства, он выгонит меня нахуй и найдет двух других. — Но это не так-то просто найти еще кого-то. А у вас вообще какой уговор был? Вы спите только друг с другом? Чанбин качает головой и закусывает губу до крови. — И вы были с кем-то еще? — Он да. В самом начале у него были и другие, я точно знаю. — А сейчас? — Я не знаю, — Чанбин чувствует в себе внезапное желание выгнать Хенджина, запереться в своей комнате и расплакаться. Ему плохо от мысли, что кто-то, как и он сам, имеет право целовать Сынмина, касаться его, видеть его лицо в момент наслаждения. В последнее время других вроде правда не было, но… В самом начале, когда для них обоих это было просто игрой, просто возможностью получить удовольствие, не прилагая особых усилий, он ничего не чувствовал по поводу того, что иногда Сынмин отказывал ему во встречах, а на следующий день приходил в студию со следами на теле. Он фыркал, говорил, что неплохо развлекся и ехидничал, прося Чанбина не сильно ревновать. Раньше это было смешно. До всего этого Чанбину иногда перепадало от девушек, и он, в отличие от Сынмина, никогда этот шанс не упускал. Ему нравился секс и ему было без разницы, кто с ним — мужчина или женщина. Но когда они с Сынмином впервые переспали, он больше не смог быть близок с другими. Он сказал «нет» очередной барышне. Проигнорировал слишком очевидные намеки танцора, с которым раньше уже спал. Сейчас Чанбин уже и не помнит, когда это прекратилось и для Сынмина. Просто однажды он попросил Сынмина приехать к нему, зная, что он уже с кем-то договорился встретиться. Просто однажды не выпустил Сынмина из своей постели, когда его ждал другой, а еще выкинул телефон и не позволил ответить на звонок. Они были только вдвоем уже довольно долгое время, но Чанбин знает, что был для Сынмина одним из многих, а сам был до трогательного верен Сынмину с первого дня. — А вдруг он тебя проверяет? — Хенджин картинно взмахивает руками, открывает рот и таращится на него с таким драматичным выражением на лице, что ему хочется врезать. Чанбин бесится, но не может не признать, что рядом с Хенджином и его живой искренней реакцией на все вокруг становится и правда чуть легче. — О чем ты? — раздраженно спрашивает он, зыркая исподлобья. — Вдруг Сынмин тоже в тебя влюблен и решил тебя так проверить? Ну типа вкинул это предложение про тройничок, а сам зорко следил за твоей реакцией — что ты сделаешь, морду скривишь или восторженно начнешь поддакивать. Чанбин хмурится и думает, что Хенджин в целом идиот, но червячок сомнения начинает скрестись. — Спроси у Феликса. — А? — Хенджин хмурится и качает головой, — зачем это? — Если Сынмин и правда такое выдумал, в чем я сомневаюсь, то его лучшая подружка и вечный сосед точно должен знать. Сынмин ему все выбалтывает. А Феликс тебе. А ты, получается, мне все расскажешь. — Я же сказал, что не хочу быть третьим в вашем тройничке, Чанбин, — вдруг хмуро рявкает Хенджин, — если ты не способен поговорить с Сынмином сам, то нахрена вообще тогда ваши отношения существуют и на что ты рассчитываешь? Чанбин таращится на него удивлено, а потом горько фыркает. Хенджин убежденный романтик и такая вот передача информации через десятые руки не отвечает его представлениям о чистой и прекрасной истории любви. В его вселенной влюбленные обязательно должны прибежать друг к другу и обговорить все сами. Жалко только, что Чанбин не в дораме, а Сынмин в него не влюблен, сколько бы они сейчас сидя на кухне об этом с Хенджином не фантазировали. — Купи игрушку, — вдруг уверенно говорит Хенджин. — Чего? — Чанбин давится дымом и тушит сигарету в пепельнице. — Я просто однажды порно смотрел… — Нет, — устало обрывает его Чанбин. — Ты послушай, значит там была девушка… — Я не хочу этого знать, — рычит Чанбин уже недовольнее, но Хенджин цокает, бьет его по бедру и, грозно помахав пальцем перед носом, продолжает: — Там была девушка с парнем, и у них был силиконовой член на присоске. Они были в комнате с панорамным окном и член был прилеплен к окну, и она двигалась на нем, повернувшись спиной, и в это же время сосала парню. Смотрелось горячо. — Зачем ты мне это рассказываешь? — Купи игрушку! Сынмин получит второй член, но новые люди в вашей постели не появятся. А ты в его глазах будешь выглядеть понимающим заботливым партнером, который по первому чиху побежал исполнять его желания. — Да, но может лучше игнорировать его слова? А что, если ему так понравится игрушка, что он реально потребует кого-то еще? Типа прикольно, охуенно, но хочу живой член? — Тогда скажи ему, что чувствуешь! Хенджин раздраженно поднимается на ноги и смотрит осуждающе. Чанбин злится и смотрит на него в ответ с гневом. — Я не понимаю тебя, Чанбин! Ты спишь с ним столько времени, он перестал спать с другими, оставшись только с тобой, это нормально, что какие-никакие чувства стали появляться. Почему ты не скажешь ему? — Это все разрушит. — С чего ты взял? Это же хорошее чувство, — Хенджин вдруг сникает и смотрит теперь сочувственно-обеспокоенно, — я еще понимаю, если бы ты боялся ему признаться, что он тебе неприятен, или что у тебя появился другой, но это… почему ты прячешь любовь, я не понимаю. — Не нужна ему моя любовь, Хенджин, он просто хочет больше членов. Чанбин тянется за еще одной сигаретой, закуривает и безразлично смотрит в стену, переставая слушать доводы Хенджина. Он слишком романтичный и такая история наверняка бередит струны его души, вдохновляя и наполняя светлыми эмоциями. Еще поди песню пойдет об этом напишет или картину нарисует. А для Чанбина эти чувства просто одна сплошная тупая боль и безвыходность ситуации. Он не знает, что с ними делать, не знает, что делать с собой и еще просто боится, что, оказавшись в одной постели с Сынмином, он снова услышит его просьбы найти кого-нибудь еще.

***

— Бин, у тебя все в порядке? — Сынмин заходит в его квартиру, стягивает кепку и сразу же пытливо заглядывает в глаза. Чанбин, наоборот, взгляд отводит, даже пытается что-то пробормотать про важные дела, но Сынмин не слушает и не сдается: — Я не стал доставать тебя сообщениями и звонками, потому что вдруг ты и правда был просто занят, но ведь я знаю твое расписание. И Джисон не говорил, что вы в студии не разгибаетесь. Что-то случилось? — Нет, я… все в порядке, — мямлит Чанбин, понимая, что трехнедельное игнорирование Сынмина явно не могло остаться им незамеченным. И одно дело если бы Чанбин выдержал бы это и продолжил в том же духе, так нет же, он как побитый пес в итоге сам стал названивать Сынмину и умолять к нему приехать, хотя вот теперь, как назло, был занят сам Сынмин. — Бин, если тебе надо выговориться, то ведь ты знаешь, что я всегда выслушаю. Сынмин смотрит серьезно, обеспокоенно, ерошит короткие черные волосы и мелкими шажками подступает все ближе. — Все нормально, правда, — звучит почти жалко, особенно когда взгляд Чанбина сам собой переползает на губы Сынмина и все, о чем он может думать — это о том, как он хочет сейчас просто притянуть его к себе и поцеловать. Раньше он бы сделал это без колебаний. А теперь… — Я просто не хочу, чтобы ты страдал в одиночку, — Сынмин вдруг сокращает между ними расстояние, поджимает губы и легонько бодается лбом, — что бы это ни было, я просто хочу, чтобы ты знал, что ты можешь мне рассказать. Даже если ты сейчас скажешь, что мне все показалось, я спорить с тобой не стану, но просто хочу, чтобы ты знал — в любой момент я найду время, чтобы выслушать и поддержать тебя. — Даже если я не прав? — тихо спрашивает Чанбин, понимая, что не может больше спорить и убеждать, что все в порядке. — Особенно если ты не прав. Кто еще побудет на твоей стороне, если не я, м? — Сынмин улыбается и склоняет голову, чтобы поцеловать его. И Чанбин тянется к нему в ответ, сжимает в своих объятиях, накидывается, буквально отбирая инициативу и прижимая собой Сынмина прямо к стене в прихожей. — Я хотел предложить сегодня мирно поваляться на диване и посмотреть дораму, раз ты не в настроении, — мелодично смеется Сынмин, — но похоже ты весьма не против и… — Да, — рычит Чанбин и тянет его за собой в спальню. Ему приходится отпустить Сынмина в душ, приходится намотать несколько кругов по комнате, вытащить из ящика коробку и положить ее на постель, пять раз досчитать до десяти, двадцать раз отжаться, чтобы хоть как-то отвлечься и наконец признаться самому себе, что он находится в состоянии, близком к панике. Сынмин вплывает в его комнату в одном полотенце, причем на голове, и Чанбин давится слюной и тут же отворачивается от него. — Ты чего это? — Сынмин тягуче смеется, отбрасывает полотенце прочь и падает на кровать, — а это что? Сынмин берет в руку коробку и разглядывает ее, пока Чанбин не забирает и не открывает, вытаскивая содержимое наружу. — Воу! — Сынмин подскакивает на постели и хмуро таращится на силиконовый реалистичный член, — что это такое, Со Чанбин? — Ты ведь хотел, — Чанбин чувствует себя глупо, но вздыхает и подсаживается ближе, вспоминая какие там доводы ему приводил на этот счет Хенджин, — я думаю, что сразу искать кого-то, это не совсем безопасно, а так ты сможешь понять, нравятся ли тебе ощущения и тогда уже решишь, стоит ли оно вообще того. — Да, но ведь я хотел не этого, — Сынмин хмурится, берет член в руки и удивленно приоткрывает рот, проходясь пальцами по нежному силикону с имитацией кожи, — ого, эта штука классная на ощупь. Мне нравится. — Давай попробуем так, — Чанбину и самому не нравятся нотки мольбы в собственном голосе, — вдруг тебе вообще не понравится такое? Сынмин смотрит все еще с подозрением, хватает лежащую тут же на кровати смазку, выдавливает ее себе на ладонь, и проводит вверх-вниз по силиконовому члену, сжимает мошонку, а потом легонько по ней хлопает. Чанбину становится дурно от того, что Сынмин сейчас представляет другого парня, но проглатывает все комментарии и терпеливо ждет. — Это… интересно, — выдает в конце концов Сынмин, вручает силиконовый член Чанбину и встает на локти и колени, оттопыривая задницу, — а ты можешь… ну… трахнуть меня этой игрушкой. Просто интересно каково это. Чанбин дрожащей рукой берет скользкий от смазки член, приставляет его к явно растянутому Сынмином колечку мышц и проталкивает головку, слыша приглушенный стон. Он дразнит Сынмина, толкаясь только головкой, крутя игрушку и растягивая анус, цепляя края и вытаскивая, разглядывая, как Сынмин беспомощно сжимается и пульсирует, явно желая получить больше. Этот член неотличим от настоящего, и Чанбин хмурится и тяжело дышит первые несколько минут, пряча взгляд и не желая смотреть, но потом… Мысли о неправильности происходящего исчезают, когда Чанбин видит, как Сынмин выгибается перед ним, как зовет его по имени и умоляет. По крайней мере сейчас он не представляет других. А игрушка — это просто игрушка, и вряд ли Чанбин чувствовал бы себя так плохо, если бы купил что-то фиолетовое и нереалистичное, к примеру. — Бин, — жалостливо скулит Сынмин, — ты зачем меня мучаешь? И Чанбин останавливается, давит на член и медленно погружает его внутрь. Сынмин заходится стоном, дрожит, его ноги разъезжаются, его трясет, когда Чанбин касается свободной рукой его собственного члена и слегка дрочит, отпускает и касается снова. — Я не думал, что это будет чувствоваться та… аахх! — Сынмин упирается лбом в постель и мычит, когда Чанбин заталкивает в него член до конца. Он не спрашивал в прошлый раз, как именно Сынмин видит потенциальный секс втроем, поэтому сейчас, немного побаиваясь чужой реакции, касается натянутой кожи, плотно обхватывающей силиконовой член и давит пальцами, пытаясь растянуть отверстие сильнее. Сынмин стонет и выпячивает задницу активнее, ругается и подставляется под любые движения, негласно одобряя. — Как это ощущается? — хрипло спрашивает Чанбин, растирая лишнюю смазку по промежности, касаясь чужого члена и лениво похлопывая по мошонке, заставляя Сынмина скулить. — Он тверже, чем ты, — выдыхает Сынмин, — когда я его сжимаю, это ощущается странно — в такие моменты ты дрожишь и стонешь, и хватаешь меня сильнее, и это так изумительно ощущается. А сейчас я могу сжиматься сколь угодно сильно, мне не нужно переживать, что я сделаю тебе больно, но отсутствие отдачи немного… хотя это приятно, знаешь, он крепкий и так глубоко. — Тебе нравится? — Думаю, да, — Сынмин поворачивает голову набок и скашивает глаза, пытаясь увидеть Чанбина, — но я хочу тебя. Хочу почувствовать и твой член тоже. Чанбин вытаскивает игрушку из Сынмина и тот глухо стонет и тут же падает на постель, скребя руками простыни. Ему требуется несколько мгновений, чтобы прийти в себя и подползти к Чанбину. — Как ты хочешь? — Не знаю, — Сынмин потерянно моргает и снова касается пальцами силиконового члена, мягко его поглаживая, — я бы мог сосать его пока ты меня трахаешь, но как будто это бессмысленно? Он ведь не получит удовольствия. Чанбин дергается, думая, что фраза Сынмина звучит двусмысленно, будто Сынмин упрекает его в том, что это всего лишь кусок силикона, а не живой мужик с хорошим членом. — И он слишком твердый, боюсь с непривычки мне будет не слишком удобно, — продолжает рассуждать Сынмин, — хотя попробовать ведь все равно надо, а то мне ведь и в следующий раз будет неудобно. Тут ведь главное начать и практиковаться. — Сядь на него, — тихо шепчет Чанбин, вглядываясь в удивленные глаза. — Чего? — Сядь, говорю. Поставь его на кровать и сядь. — Но ведь присоска не будет держаться. — Ей и не надо, ты ведь будешь сидеть на нем. Он будет глубоко внутри, пока ты будешь ласкать ртом меня. Сынмин сглатывает от его тона и шустро хватает бутылку со смазкой, выливая ее сразу на игрушку, и аккуратно направляя в себя. Он и правда садится, как хороший мальчик складывая руки на коленях, и Чанбин заглядывает назад и видит, как между его задницей и кроватью виднеется мошонка и ограничитель. Сынмин раскачивается, прикрывает глаза и закусывает губы. Он касается пальцами своих сосков, оглаживает грудь и живот, и его пальцы, испачканные в смазке, делают его влажным, грязным, и Чанбин, слегка порыкивая, пытается ухватить его за волосы, чтобы притянуть к себе. Волосы, непривычно короткие, выскальзывают из пальцев, но Сынмин хихикает, тянется сам, прося Чанбина передвинуться. Чанбин встает на кровати, опираясь рукой на стену, нависает над Сынмином и, не сильно церемонясь, скользит ему в рот, заполняя собой. Сынмин вцепляется в него так сильно, что причиняет боль. Он ерзает на силиконовом члене, двигается все более размашисто, пропускает член Чанбина в горло и мычит и вибрирует, обнимает Чанбина, жамкает его ягодицы и пытается притянуть ближе. Его движения становятся все хаотичнее, а звуки такими жадными, что Чанбин понимает — Сынмин потерялся в ощущениях, ему так хорошо, что он захлебывается, стонет и продолжает двигаться, несмотря на наверняка жгучую боль в бедрах. Сынмин опускает руку вниз, ласкает себя, вытаскивает член Чанбина изо рта и, дрожа, целует его, облизывает головку и ствол, тычется носом, пихает себе за щеку, и двигается, двигается, двигается… Для Чанбина эти секунды будто бы растягиваются в бесконечное время, пока его Сынмин, человек, в которого он влюбился, скачет на другом члене, наверняка представляя на его месте другого парня, и заполошно ласкает его, не отдавая отчета в своих действиях. Сынмин кончает с протяжным стоном, переходящим в всхлипы, прижимается лицом к паху Чанбина и тяжело дышит, иногда касаясь то губами, то языком кожи. — Прости, что я так быстро. Это так… Чанбин замирает, напрягаясь. — Так охуенно. Сразу два. Я чувствую себя таким заполненным, таким желанным, что я… Сынмин валится на кровать на живот, растягивается во весь рост и призывно раздвигает руками ягодицы. — Мне не хватило, да и ты не кончил. Давай же, Бин, пожалуйста, я хочу почувствовать тебя еще. Чанбин ложится на него, входя сразу на всю длину, наслаждается чужой горячностью и теснотой, загнанно дышит Сынмину в шею и неспешно двигается внутри, чувствуя слабость в конечностях. Почему-то ему кажется, что он вымотан и растерзан, что происходящее приносит ему столько боли, что она становится физической. А Сынмин мурлычет, осторожно приподнимает голову и затылком пытается об него потереться. Он расслабленный, но беспокойный, все время дергается и вертится, а потом тихо спрашивает: — Как думаешь, будет слишком, если ты попытаешься засунуть в меня еще и его? Одновременно? Чанбин вздрагивает, теряя дар речи. — Просто, я хотел… сразу два… просто представить. — Нужна растяжка, Сынмин-а, — выдавливает из себя наконец Чанбин, — ты не готов к этому. Тем более, он твердый, менее эластичный и… я боюсь, что мы просто причиним тебе боль. — Тогда переверни меня. Чанбин прикрывает глаза и слегка отстраняется, позволяя Сынмину перевернуться. Он сразу же наваливается снова, не давая ему заглянуть в свои глаза, тянет его руки на себя, выпрашивая объятия, и совершенно не сопротивляется, когда Сынмин лезет к нему с влажными поцелуями. Сынмин податливый, мягкий, ленивый, извивается и подставляется и под движения, и под касания, стонет, не прекращая, и с ним так хорошо, так привычно, по-особенному, совершенно не так, как было со всеми другими до него. И Чанбин хочет раствориться в нем, хочет утонуть в его голосе, в его глазах и он снова склоняется, чтобы поцеловать Сынмина, а тот выдыхает тихое: — Спасибо. Чанбин двигается раз за разом, усердно качает тазом, пытается сосредоточиться, но понимает, что просто не может продолжать. — Извини, я думаю, что вряд ли я… Чанбин скатывается с него и ложится рядом, тяжело сглатывая и невидяще смотря в потолок. — Я сделал что-то не так? — голос Сынмина сбоку звучит так, будто его будут бить. — Нет, чаги-я, все в порядке, просто я… усталость, стресс, сам понимаешь. — Я не помню, что у тебя хоть когда-нибудь были жалобы на эрекцию или ты не мог кончить. Какими бы убитыми мы не были, сколько бы не выпили или сколько бы часов не танцевали на практике — ты всегда был готов и на второй, и на третий заход. Не лги мне, Бин, что не так? Чанбин хочет промолчать, хочет заткнуться и не говорить, он с силой жмурится и сжимает кулаки и все равно просто не может удержать рвущуюся с губ мысль. А Сынмин продолжает наседать. — И ты избегал меня несколько недель. Со мной что-то не так, да? Ты не хочешь больше…? — Я не хочу, чтобы в нашей постели был кто-то третий. Я не хочу этого, Сынмин. — Но ведь… — Сынмин шарит по кровати, хватает силиконовый член и легонько бьет им Чанбина по бедру, — ты же сам это притащил. — Да, сам. Потому что ты сказал, что хочешь секса втроем. Я думал, что, если принесу игрушку, ты успокоишься, но… я просто не могу не представлять на его месте настоящего парня. И не могу отделаться от мысли, что ты тоже его представляешь. Это выше моих сил, я не хочу. — Почему? Чанбину приходится заглянуть в чужие глаза. Сынмин смотрит прямо, его выражение лица сейчас жесткое и неуступчивое, и он точно не успокоится, пока не получит ответ. Чанбин его знает вдоль и поперек. — Потому что ты мне нравишься. — О, — Сынмин таращится на него во все глаза, и Чанбин рычит от бессилия и щипает себя за руку, чтобы хоть как-нибудь заземлиться. — Я знаю про наш уговор, я помню, что мы просто трахаемся, но я все равно не смог удержать чувства в узде. Не смог не смотреть на тебя, не смог не желать тебя за пределами спальни. Мои чувства не заканчиваются, когда мы надеваем одежду. Я хочу тебя всегда. Не только трахать, Сынмин. — Ты не говорил раньше, — едва слышно выговаривает Сынмин. — А что бы это изменило? Разве это взаимно? — Чанбин горько усмехается, — я бы и сейчас не сказал, но твои фантазии… Ты имеешь на них право, конечно же, имеешь, но я не могу так. Прости, но так я не могу. — Тебе больно. Чанбин подвисает, понимая, что это не вопрос, а утверждение. — Да. Пойми меня, Сынмин, никому не хотелось бы смотреть как милого его сердцу человека прямо на его глазах траха… — Нет, — жестко прерывает Сынмин, — тебе больно, когда ты говоришь о своей симпатии. Это ведь хорошее чувство, радостное. Должно таким быть. Но ты жалеешь о том, что я тебе нравлюсь, да? Что я такой? Чанбин мысленно отмахивается от образа Хенджина, всплывающего в его голове, не желая признавать, что тот, вероятно, был прав. — Чего? Я не понимаю. Сынмин откатывается от него и пытается встать, но Чанбин кидается следом, жестко хватая за руку и рывком опрокидывая на кровать. — Грязный, распутный, жадный, кончивший за три минуты из-за того, что мне показали еще один член, — глухо выплевывает слова Сынмин, — тебе противно, что я тебе нравлюсь, и больно оттого, что ты ничего не можешь с этим поделать? У тебя даже не стоит на меня такого. — Сынмин, я люблю тебя, — беспомощно выговаривает Чанбин, прижимая его к себе, баюкая и прихватывая губами кожу там, где дотягивается, — мне плевать, что тебе нравится и как ты хочешь. Я согласен на какие угодно игрушки, я бы сам тебе купил их десяток. Я согласен на все, что угодно, но я просто не могу делить тебя с другими людьми. — Ты должен был сказать раньше, — голос Сынмина такой, что Чанбин жмурится, стараясь успокоиться и не впасть в отчаяние вместе с дрожащим парнем в его руках. Сынмин сейчас кажется таким маленьким, безвольным, сжавшимся в комочек, прерывисто дышащим и прячущим глаза. — Прости. — Не ты должен извиняться. — Но я не хочу, чтобы ты извинялся, Сынмин. Не хочу, чтобы ты думал, что что-то должен мне из-за моей привязанности. Я просто хочу сказать, что, если для тебя этот вопрос принципиален, то я… не смогу в этом участвовать. Не смогу. Теперь я точно это знаю. Мне придется оставить тебя. — Нет! — вскрикивает Сынмин так громко, что это похоже на визг, — нет, не уходи прошу тебя, не уходи! Ничего мне не принципиально, ничего я не хочу, просто не уходи, пожалуйста, не оставляй меня, Бин. Они сплетаются клубком, ворочаются, перекатываются, и Сынмин снова оказывается под Чанбином, и тот наконец может заглянуть в чужие глаза. Они воспаленные, мокрые, лицо Сынмина кривится в попытках удержать в себе эмоции, и он такой несчастный, такой замученный, что Чанбин теряется, не понимая его эмоций. — Почему ты плачешь, Сынмин? Я не уйду, если ты попросишь остаться, я ведь просто не смогу уйти. Почему ты тогда так расстроен? — Я плохой человек, — выдыхает Сынмин, — не заметил твоих чувств, попросил о таком… — Ну хватит, ты ведь действительно этого хотел. Твои желания нормальны, и если бы я был честнее с тобой, и если бы не обманывал все это время, притворяясь, что ничего нет, то это было бы нормальным предложением. Если бы между нами все осталось так, как было в самом начале, мы бы сейчас со смешками и орами выбирали бы себе третьего. Это моя вина, что я не могу дать тебе желаемое. Сынмин молчит и отводит взгляд, и Чанбин видит, как слезы скатываются по его виску, скапливаются в уголке глаз. И Сынмин морщится, кривится, шмыгает носом и выглядит еще потеряннее и несчастнее. — Ты разбиваешь мне сердце. Не плачь, — Чанбин стирает пальцами его слезы и беспокойно ерзает, — что мне сделать, чтобы тебе стало лучше? Сынмин, пожалуйста, поговори со мной. Губы Сынмина соленые и влажные, и он жмется несмело, прерывисто дышит, всхлипывает, но все равно тянется, целует, дрожит, как потерянный щенок, впивается пальцами в предплечья, а потом заглядывает в глаза, будто ищет там что-то, и снова целует. — Ну что с тобой, тише, тише, — Чанбин не понимает, что с ним творится, не знает, что он чувствует и почему происходящее так сильно ударило именно по Сынмину. Он думал, что будет страдать сам, а Сынмин скривится, расфыркается, хлопнет дверью и уйдет, но сейчас Сынмин выглядит так, будто ему во сто крат больнее. — Ты все еще хочешь меня? — тихо спрашивает Сынмин. Его голос незнакомый, севший, хриплый, а губы дрожат, и он облизывает их раз за разом, судорожно и совершенно несексуально. — Нам бы сейчас поговорить… — пытается быть разумным Чанбин, но Сынмин прикрывает глаза и кивает. — Ясно. — Сынмин, послушай… — Не хочу я никакого третьего и игрушки мне никакие не нужны. Я не хочу, чтобы ты меня бросил, Чанбин, вот и все. Я не хочу остаться один. Если бы я знал, что ты меня любишь, я бы сделал все, чтобы ты чувствовал себя хорошо со мной. Я думал, что привношу разнообразие в нашу жизнь, думал, что восполняю то, что отнял у тебя. — Что ты имеешь в виду? — Чанбин ошарашенно таращится на Сынмина, поглаживая его по коротким волосам. — Я подумал, что раз ты перестал спать с другими, то может… тебе будет интересно такое. — То есть ты сам не хотел? — Хотел. Но это неважно. — Давай вместе решать, что важно, а что нет! — рявкает Чанбин, не сдержавшись, и Сынмин ежится и виновато хлопает глазами. — Я не против быть только с тобой, — выдыхает он, — вернее, я хочу этого. Да, я хочу. Если ты не разочаровался во мне и тебе не противно. Чанбин смотрит на него с болью, прижимается теснее и чувствует вдруг чужое возбуждение. Сынмин идет красными пятнами от смущения и пытается что-то пискнуть, но Чанбин ловит его за подбородок и выдыхает: — Конечно, я хочу тебя, конечно, да. И это горячо, Сынмин, это чертовски горячо. И я бы принял это с радостью, если бы не любил тебя так сильно, что хотел бы тебя только для себя. Дело не в том, что мы делаем, а в том, что я чувствую. Мне жаль, если я лишу тебя этого. Сынмин трясет головой, широко распахивая глаза. И Чанбин касается его, выцеловывает линию челюсти, гладит и потирается о него всем телом. И Сынмин впервые такой — скованный, неподатливый, будто испуганный и не знающий, чего ждать в следующую секунду. Из него испаряется вся дерзость и неуступчивость, он не шутит, не кусается, не скалится и не перехватывает инициативу. Он сжимается комочком, вздрагивает от каждого касания, отворачивается от поцелуев и совершенно не касается в ответ. Он неловкий, странный и зажатый, и Чанбину больно на него такого смотреть. — Необязательно делать это сейчас, — шепчет он, — давай просто сходим в душ, закажем поесть и просто полежим в обнимку. Как раньше. До всего этого. Сынмин качает головой, дергается и вдруг разводит ноги в стороны. — Это ничего не поменяет для меня, Сынмин. Ты думаешь, что это что-то значит, но, на самом деле, я не хочу трахать тебя, пока тебе страшно. Давай придем в себя. Успокоимся и вот тогда — все, что захочешь, ладно? Сынмин кивает, а потом они оба вздрагивают, слыша шум в прихожей. — Это всего лишь Хенджин, — успокаивающе шепчет Чанбин, гладя Сынмина по щеке. За дверью слышится оглушительный хохот, и Сынмин вздрагивает снова, а потом вздыхает: — И Феликс, — а потом вдруг громко кричит, — Ликс! Шум в квартире стихает, они слышат приглушенные голоса, а потом Феликс кричит в ответ: — Сынмин? Ты здесь, да? Ты с хеном? Они слышат шаги, затихающие рядом с закрытой дверью, и Сынмин негромко говорит: — Не входи, Ликс. Пожалуйста. Вы случайно не принесли с собой поесть? — Не-а. — Закажете что-нибудь? Мы с Чанбином, да. — Всего и побольше? Окей, — хихикает Феликс, перестукивает пальцами по двери и, судя по шагам, уходит прочь. — Ты в порядке? — спрашивает Чанбин, когда они, наскоро вытершись влажными салфетками, одеваются и собираются выйти из комнаты, — Хенджин знает, кстати. — Ликс тоже, — выдыхает Сынмин, вызывая у Чанбина улыбку.

***

— Вы в порядке? — одновременно спрашивают Феликс с Хенджином и переглядываются, смеясь. — Да. Сынмин садится за стол, оглядывается на Чанбина, и когда тот со вздохом садится рядом, придвигается к нему поближе и кладет свою руку ему на бедро, накрывая ладонь Чанбина своею, а потом переплетает пальцы. Стоящие Феликс и Хенджин видят это и… ничего не говорят. Хенджин радостно улыбается и начинает тараторить, вслух выбирая, что можно заказать, а Феликс проходит мимо Сынмина и трепет его волосы, тихо фыркая. — Я же говорил, что он просто влюблен в тебя, — нашептывает Чанбину на ухо Хенджин, когда они смотрят в гостиной фильм, и Сынмин мирно спит, свернувшись калачиком и положив голову на колени Чанбина. — На самом деле нет, но… я думаю, что все будет в порядке, — также тихо отвечает Чанбин, поглаживая Сынмина по волосам, касаясь тонкой кожи на шее, а потом прочерчивая пальцами линию челюсти. — Он переживал в последнее время, — вклинивается в их разговор как ни в чем не бывало Феликс, — думал, что ты с ним из жалости. Чанбин задыхается от возмущения, но старается не дергаться. — Кто-то что-то ему сказал. Я так и не смог добиться подробностей, но он серьезно грузанулся. Несколько месяцев дерганный ходил, губы жевал и что-то там думал про себя. Я пытался ему объяснить, что что бы между вами ни было, это точно не жалость с твоей стороны, но он не мог успокоиться. Знать бы еще кто этот умник, что ему гадостей наговорил. Феликс недовольно пыхтит и злобно выдыхает, а Чанбин вдруг чувствует к нему прилив нежности. — Спасибо, что был с ним все то время, что он был опечален, и спасибо, что продолжал говорить ему, что он прекрасен. — Как будто это требовало от меня усилий, — пожимает плечами Феликс, — он же и правда такой. Он заботливый, нежный и верный. Это для тех, кто любит внутренний мир. А для тех, кому важна только внешность — он охуенно красивый. Чего еще вообще надо? Хенджин хихикает и тихо нараспев тянет: — Наш хен влюбился в щеночка как мальчишка. — Тише ты, — тут же шипит на него Чанбин, чувствуя, как краснеет, — разбудишь его — получишь по носу. Сынмин ворочается на его ногах, сонно что-то бормочет, а потом тихо зовет: — Бин? — Милота, — ухмыляется Феликс, — неси свою принцессу в нору, а мы тут уберемся. Чанбин, не зная, зачем вообще это делает, действительно аккуратно подхватывает Сынмина на руки, морщась от его тяжести, но все равно несет в свою комнату и осторожно укладывает на постель. — Ты ведь не уйдешь от меня, да? — тихо шепчет в темноте Сынмин, заставляя Чанбина вздрогнуть. — Нет, Сынмин-а, я же сказал. Я люблю тебя. А ты? Ты будешь искать кого-то еще? — Нет. Я буду любить тебя в ответ. Я очень постараюсь. И… ну… ты обещал купить мне игрушек, так что… Чанбин оборачивается и видит сверкающие в темноте глаза. — Правда? — спрашивает он, залезая на кровать, опрокидывая Сынмина на спину, целуя и не давая ничего ответить, — правда? — Да, — выдыхает Сынмин, зарываясь пальцами ему в волосы, — мне показалось, что все плохо, но мы провели вечер с Ликсом и Хенджином, и я вдруг почувствовал… я боялся, что ты будешь меня стесняться, будешь отдергивать руки, делать вид, что ничего не происходит. — Но я же сказал, что Хенджин в курсе. Какой смысл прятаться? — Не прятаться. Дело не в этом. Чанбин вдруг вспоминает, что ему сказал Феликс. — Не сейчас, но потом ты расскажешь мне, кто тебе наговорил гадостей, и я сломаю ему челюсть, чтобы он несколько месяцев вообще больше говорить не мог. Сынмин вздрагивает и молчит, а Чанбин целует его в уголок губ, а потом в макушку, прижимая к себе и устраиваясь поудобнее. — Я пришел утешать тебя, а получилось вон что, — вдруг тихо выдыхает Сынмин, — плохо было тебе, а я… опять перетянул все твое внимание на себя. — Спи, Сынмин-а. Ты думаешь, что мне это напряжно или неприятно, но ты не представляешь, как я счастлив, что я могу быть рядом с тобой не только в моменты, когда ты возбужден, но и когда тебе грустно, плохо или одиноко. Я рад, что впредь я буду рядом с тобой в каждый момент твоей жизни. И когда хорошо, и когда плохо, и когда хочется подрочить. Так ведь? Сынмин угукает, коротко целует Чанбина и съезжает вниз, чтобы уютно устроиться у него на груди. Чанбин видит поблескивающий в свете ночных фонарей силиконовый член на столе и внезапно не испытывает к нему ненависти. Он вспоминает, каким приятно затраханным был Сынмин, как довольно вздыхал и сыто улыбался. Теперь эта игрушка становится именно тем, чем и должна быть — просто еще одним способом сделать им обоим приятно. Чанбин улыбается, раздумывая, как еще ее можно использовать в их постели.

***

Чанбин просыпается утром, бредет в гостиную и натыкается на спящих в обнимку на диване Феликса с Хенджином. Вокруг разбросаны бутылки соджу, упаковки от пиццы, пачки чипсов, джойстики и карты. — Ага, уберутся они, как же, — кряхтит Чанбин. — Весело им было, — фыркает крадущийся сзади Сынмин, — пойдем в душ, Бин. Чанбин пожимает плечами и идет следом, и не сразу замечает у Сынмина в руках вчерашнюю игрушку. — Сынмин? Тот краснеет так стремительно и быстро отворачивается, ставя член на полку, а потом прячет лицо в руках и глухо гудит: — Мне понравилось, Бин. Только не думай обо мне плохо, я клянусь, что даже не подойду к другому мужику, но ведь секс-игрушки — это же не измена? Тем более ты ведь будешь со мной. Чанбин вспоминает, каким скованным и неуверенным вчера был Сынмин, думая, что его осуждают за его желания, смотрит на его красное лицо и шею и мягко гладит по голове. Чанбин не хочет больше видеть его таким несчастным никогда в жизни. — Подожди меня, я схожу за смазкой. Идти приходится бегом, потому что он боится, что Сынмин передумает или вообще сбежит из его квартиры. Сынмин обнаруживается голый в душевой кабине с силиконовым членом, прилепленным к стеклу на уровне его задницы. Чанбин без всяких вопросов раздевается, хватает смазку и залезает к Сынмину, передавая ему флакон. Сынмин молчит, не смотрит в глаза, выдавливает приличное количество смазки на ладонь, распределяет ее по игрушке, потом заводит руку назад и касается себя, слегка растягивая и толкаясь скользкими пальцами внутрь. Чанбин хочет предложить помощь, но деликатно молчит, ожидая и предвкушая, что дальше будет делать Сынмин. А тот наконец поворачивается к нему лицом, смотрит исподлобья, будто с вызовом, делает шаг назад, ближе к торчащему из стекла члену и, помогая себе рукой, направляет его в себя. Сынмин прижимается спиной к стеклу душевой и судорожно выдыхает, когда игрушка входит в него до конца. Он ерзает, притирается, закусывает нижнюю губу, облизывается, ахает и начинает неспешно двигаться. Чанбин смотрит на него во все глаза, упивается его наслаждением, подходит чуть ближе, тянется руками к полутвердому члену и на всякий случай уточняет: — Я ведь могу к тебе прикоснуться? Или ты хочешь… Сынмин хватает его за руку, не слушая дальнейших слов, и прижимает к своему паху, а потом запрокидывает голову назад и протяжно стонет. — Тише, Сынмин-а. Эти двое пельменей в гостиной, конечно, ничего нам не скажут и удивляться не станут, но я бы не хотел, чтобы они тебя услышали. — Почему? — Сынмин склоняет голову набок, улыбается и щурит глаза. Он выглядит забавным, игривым, и Чанбину так и хочется, чтобы ему было еще приятнее. — Потому что твои стоны только для меня одного. Сынмин кивает и притягивает его к себе вплотную, чуть склоняет голову и целует. Чанбин задыхается рядом с ним. Чувствует, что Сынмин продолжает мерно двигаться назад, оглаживает его тело, впивается пальцами в кожу, чтобы почувствовать тепло и оставить следы, а потом вновь касается теперь уже полностью твердого члена. Дрочить друг другу в душе кажется чем-то привычным, избитым, потому что в гостиничных номерах, в спешке, уставшие от концерта и перегруза эмоций, они обычно так друг друга и ласкали. Этого всегда хватало, чтобы потом едва доползти до постели, завалиться в обнимку на кровать и уснуть до утра. Сейчас между ними что-то похожее, только Чанбин знает, что Сынмину сейчас в два раза лучше и приятнее. И внезапно ему хочется, что Сынмину было еще лучше. — Сможешь двигаться размашистее? — спрашивает он и с улыбкой и ждет, пока постанывающий, подкативший глаза от наслаждения, Сынмин проморгается и осознает вопрос. — Зачем? Мне и так… Чанбин встает перед ним на колени и аккуратно придерживая член, направляет его в свой рот. Он двигается сам, медленно насаживается глубже, вылизывает ствол, делая его скользким и влажным, дрочит Сынмину и бьет головкой себе по языку. Сынмин дергается, его плавные ритмичные движения сбиваются, он стонет громче, вцепляется пальцами в плечи и смотрит потерянно. — Двигайся на нем и во мне, — просит Чанбин, с улыбкой наблюдая, как Сынмин замирает с открытым ртом. — Ты точно не против? — все же выдавливает тот, и поджимает губы, — это правда необязательно, если тебе неприятно. — Я поставлю десять фаллосов в ряд, и ты сможешь попрыгать на каждом и выбрать себе любимый. Они будет разного цвета и размера, с вибрацией, с шипами, с эякуляцией — все, что я только смогу найти. Я не ревную тебя к игрушкам, Сынмин, если на их месте ты не будешь представлять других парней. Сынмин живо машет головой и быстро моргает, а потом усиленно кивает. — Я вообще ни о ком не думаю, только хочу, чтобы тебе было со мной хорошо. — Феликс рассказал мне, — Чанбин гладит Сынмина по бедру, подцепляет губами головку и легонько ее целует, — я естественно убью идиота, который посмел тебя расстроить, но ты тоже хорош. Уж это мог бы у меня спросить, и я бы тебе показал — как мне с тобой на самом деле хорошо. Сынмин лепечет что-то оправдательное, но Чанбин не слушает, насаживается на него, продвигаясь до середины и тянет руку Сынмину между ног, чтобы пальцами нащупать растянутую вокруг силикона дырочку. Он гладит края, слегка давит на ободок, наслаждаясь честными громкими стонами, прикрывает глаза и шлепает Сынмина по бедру. Тот двигается медленно, несмело, будто боится причинить боль, но спустя несколько толчков, Чанбин понимает, что Сынмин снова теряется в ощущениях. Тот бормочет что-то бессвязное и двигается плавнее и быстрее, обхватывает голову Чанбина, фиксируя на месте, и толкается в него почти до конца, а потом двигает тазом назад, загоняя в себя силиконовый член по самую мошонку. Сынмину не нужно много, несколько минут, и он начинает мелко дрожать и сбиваться с ритма, и тогда Чанбин с силой толкает его назад, заставляя прижаться к стене и принять игрушку глубоко в себя. Чанбин наслаждается удивленным вскриком, переходящим в стон, и утыкается носом Сынмину в лобок, позволяя его члену проникнуть в горло. Он вновь давит на колечко мышц, массирует, пытаясь протолкнуть еще и пальцы, и Сынмин сдается, вздрагивает и изливается глубоко в нем. — Как… ты… хочешь…? — захлебываясь собственными словами, спрашивает Сынмин, а Чанбин отрывает его от стены, следя чтобы игрушка выскользнула из него, подхватывает под бедро и толкается сам в мягкое тесное нутро. Ему, как и Сынмину, тоже много не надо, всего пара толчков и сладкие, искусанные от напряжения и возбуждения губы, и Чанбин кончает в Сынмина, дрожа и с трудом держась на ногах. — Делать это утром, еще и в душе, плохая затея, — тягуче выдыхает Сынмин, повисая на Чанбине и тычась носом куда придется, — отнеси меня в кроватку, Бини-хен, я устал. — Эй! — рявкает Чанбин, а потом смягчается и томно выдыхает, — эй, Сынмин-а, давай, встань ровно. Я тебя искупаю, а потом мы пойдем в кроватку, и я позабочусь, чтобы тебе было хорошо и приятно лежать. — И как ты позаботишься? — мурлычет Сынмин несвойственно ему сладко и кокетливо, заставляя сердце Чанбина забиться где-то в горле. Ему нужно было рассказать о своих чувствах Сынмину давным-давно. Возможно, на следующий же день, когда он сам их понял и осознал. Ему надо было кричать о своей любви каждый день по десятку раз, чтобы убедиться, что Сынмин и правда услышал и понял. — Займу тебя чем-нибудь, — хрипит Чанбин, видя, как Сынмин дрожит от его тона, как черные зрачки затапливают и без того темную радужку, превращая чужие глаза в бездонную бездну, — смотря, как себя будешь вести — либо рот твой займу, либо пригвозжу тебя к кровати и, чтобы не дергался… Сынмин стонет, кидается на него, впечатывается в губы и целует так отчаянно, будто эти слова пугают его. Или его пугает то, что это не случится. — Я буду любить тебя и говорить о своей любви каждый день, Сынмин, чтобы ты даже думать не смел, что я с тобой из жалости, — Чанбину удается вставлять слова между жадными поцелуями, а Сынмин не успокаивается, вжимается в него сильнее, и он снова возбужден, громко сопит и шумно сглатывает слюну. — Я выбираю рот, — хрипит Сынмин и сам тянет Чанбина из кабинки. — Чего? — Хочу приласкать тебя. Теперь моя очередь. Они шлепают босиком мимо гостиной, даже не обращая внимания, что там происходит и заваливаются к Чанбину в комнату, тут же переплетенным клубком падая на кровать. Они просто целуются, касаясь друг друга, заглядывая в глаза, и Чанбину кажется, что они ведут молчаливый диалог и он понятен им обоим. Он о принятии, об обещании быть честными и открытыми, он о нежности и привязанности. И им обоим будто бы становится легче от этого, их ласки становятся медленными, ленивыми и желание потрахаться прямо сейчас уступает потребности смотреть друг в другу в глаза, касаясь пальцами лица. — Ты самый лучший, Чанбин, — тихо шепчет Сынмин, глядя на него абсолютно щенячьими умильными глазами, — самый красивый, самый горячий, самый нежный. Ты понимаешь каждого человека и для каждого у тебя найдутся и время, и добрые слова, и совет, и поддержка. Я восхищаюсь тобой. И мне будет так легко любить тебя. Поверь, ты никогда не пожалеешь о своих чувствах ко мне, я… — Да вы совсем ебанулись, что ли?! Сынмин вздрагивает и хочет подскочить на кровати, но Чанбин лениво прижимает его к себе, не позволяя уйти. — Пельмени нашли твою игрушку. Что ж, мы тогда ее им подарим, а я тебе новых куплю, хорошо? Сынмин таращится на него ошарашенно, а потом нервно хихикает, а дальше просто ржет в голос, икая и пытаясь замотаться в Чанбина как в одеяло. — Если тебе будет легче, Хенджин и про это знает, — ухмыляясь, сообщает Чанбин, — он, конечно, вряд ли представлял, что обнаружит резиновый хуй в нашем общем душе, но… как будто такую возможность никогда нельзя исключать, верно? Сынмин согласно хихикает и покусывая его за грудь, отчего Чанбин покрывается мурашками и неосознанно крепче прижимает Сынмина к себе. — Давай дождемся, пока останемся одни, — гудит Сынмин, — я понимаю, что наши друзья все знают, но это как-то невежливо, знаешь, трахаться при них. Чанбин согласно кивает и расслабляется, вытягиваясь на кровати, и обнимает Сынмина. Тот лежит молча, но Чанбин видит мечтательную улыбку на его губах. Сынмин щурится, улыбается, то и дело потирается носом, а потом снова улыбается и довольно вздыхает. — Ты выглядишь счастливым, — комментирует Чанбин. — Так и есть, — Сынмин тут же поднимает на него блестящие веселые глаза, — я рад, что все это разрешилось и закончилось. Я думал, ты меня бросишь. Уже мысленно готовился к этому, а теперь получается, что ничего плохого не будет, да? Нас ждет только хорошее? — Да, — Чанбин прижимает его к себе, целует в висок и прикрывает глаза, наслаждаясь близостью и чужим теплом. Он пошлет Хенджину букет цветов. И оплатит сеанс психотерапевта после увиденного в душе. Зато теперь он уяснил, что хорошими светлыми чувствами стоит делиться. Что человек, которого ты любишь, заслуживает знать о твоей любви. И что взаимность, о которой Чанбин даже не смел мечтать ранее, теперь остро ощущается в ласковых прикосновениях Сынмина, в его раскосых глазах, которые он то и дело поднимает на него, глядя снизу вверх, в его вздохах и попытках протолкнуть свою ногу между его ног, запутаться и слепиться окончательно. — Ты самый лучший, — снова тихо шепчет Сынмин, и Чанбин улыбается, зная, что Сынмин никогда бы не стал врать или приукрашивать свое отношение к человеку. Он верит Сынмину и его чувствам и думает, что однажды услышит от Сынмина самые важные слова. И никто другой им никогда не будет нужен.

***