и крокодилы потонули в питерской мойке

      федя был помоложе и думал, что двадцать – это круто. всё можно, на всё есть время и деньги. феде стукнуло двадцать и он понял – можно ему далеко не всё, времени в обрез, а денег впритык. но он не особо расстроился. подумал, что в двадцать пять будет получше. и снова прогадал – в двадцать пять стало только паршивее.       феде двадцать пять и у него три работы. три работы – и нет денег. нет денег, потому что цены на жильё не просто кусаются, а натурально отгрызают руки, потому что продукты только дорожают, потому что проездной как смену отработать стоит, потому что коммуналка охуевшая. потому что жить – это дорого. и даже три работы положение не исправляют.       федя не особо-то и понимает, зачем ему снимать квартиру: он же там только спит. иногда яичницу себе жарит. и всё. а стоит эта однушка шестьдесят тысяч. она убитая и без обоев, а ещё там человек умер и периодически тараканы – зато на «сенной» и стоит по питерским меркам копейки.       за плечами у феди бакалавриат по прикладной этике, и семь лет опыта работы в общепите – врагу такого не пожелаешь.       поэтому, когда федю у подъезда ловят пара пацанов помладше и просят пояснить за «стоник», он фыркает им на ходу:       – отъебитесь, я взрослый, – и хлопает дверью.       делать ему нечего, за «стоник» пояснять? ну да, носит куртку с компасом на плече. но она в сешке три тысячи стоила. к тому же хорошая куртка, тёплая, без дырок. чего бы её не носить? и какая разница, что там за идеология за ней кроется.       только что закончились две ночные в техподдержке, через шесть часов надо быть в сисадминской. потом вечером в бар до трёх. и так всю неделю. и так до самой смерти. зарабатывает федя с этим графиком сто тысяч. на квартиру, себе поесть и маме помочь. и всё.       жизнь его – жестянка, да ну её в болото.       как знал петя, где петербург строить, чтобы через триста с хвостиком лет такие вот феди знали, как в одной фразе всю свою боль уместить.       остаётся только не спиться, что сложно – феде не спится. выжатый лимон, прямо как те, которые он богатеньким детишкам будет в коктейли добавлять через двадцать часов, а мозг отключить не может. возле кровати на такой случай скромно стоит початая бутылка водки. два глотка и федя храпит, сунув руку под щёку.       просыпается помятый, моется и едет на работу. вот раньше проще было – он прямо в сисадминской и спал. а потом менеджера нормального на вшивую скотину променяли. федя с таким бы в одном поле срать не сел, а тут работать надо. с другой стороны – работа ненапряжная. сиди, чай пей, в потолок плюй, да бабки получай. если что-то пиздой накроется – по шапке получить можно. но обычно не накрывается.       в баре всё, как всегда: люди, коктейли, коктейли, люди, пара разговоров со знакомыми, музыка по ушам долбит, снова коктейли. остатки федя вливает в себя – не гордый, после незнакомцев не брезгует. поэтому домой возвращается навеселе.       транспорт не ходит и с лиговского федя добирается пешком. сорок минут на морозном петербургском воздухе проветривают ему мозги, и он вспоминает, как на самом деле устал. тащится на этаж, еле переставляя ноги, и полностью уверен, что вырубится прямо в прихожей. на площадке какие-то коробки и два парня. переезжают, что-ли? нашли, бля, время.       – спасибо, федь, – говорит кто-то сзади.       – не за что, – отвечает федя на автомате, и только потом понимает, что что-то не так. во-первых, он ничего ещё сделать не успел. даже ключ в замочную скважину не вставил. во-вторых, с хера ли кто-то его имя знает?       он поворачивается узнать, что происходит. а парни целуются. отскакивают, конечно, быстро, как только понимают, что федя смотрит. один зыркает недовольно и пытается наехать:       – проблемы?       и феде искренне хочется сказать: да, чувак, проблемы. ты коммуналку вообще видел? какого хера за горячую воду я столько отдаю? у нас в стране дефицит дров, мы воды нагреть не можем? так вырубите нахуй иркутскую область. нахуя им деревьев столько? а свет? я столько телефон не заряжаю, сколько за электричество набегает. мне ещё к зубному надо, брекеты эти ебучие ставить, а ты цены знаешь? там вообще пиздец. мне проще зубы себе повыбивать все и детское пюре с водкой до конца жизни глушить. ещё у мамы со спиной проблемы, ей на операцию откладывать надо, а как на неё откладывать, когда денег нет, блять? вот такие у меня проблемы, мужик. а то, что вы тут сосались – да мне поебать, искренне. мне в этом плане буковски близок: «любовь – это нормально для тех, кто может справиться с психическими перегрузками». а между кем и кем – вообще меня не касается. так что, правда, хоть поебитесь тут. только тихо.       но он так не говорит – головой качает.       – никаких. с новосельем.       и заходит к себе. силы покидают его где-то на полпути до кровати, и он засыпает на полу, съехав по стеночке. утром всё тело будет болеть, но разве оно сейчас важно?       неделю федя про своего нового соседа даже не вспоминает: думает о деньгах, работах, коммуналке и сне. а потом происходит что-то страшное: федя просыпается от шума. у него открыты окна и через них в квартиру вместе с морозным мартовским воздухом залетают матерные слова и обрывки каких-то битов средней паршивости. кто-то пытается зачитать поверх, но выходит плохо, а потом компания начинает ржать.       феде слишком лень ругаться, а ещё он сонный, уставший и едва может соображать. он тянется и закрывает окно, чуть не падает с кровати, задевает бутылку, благо пустую, и падает обратно на подушку.       через полчаса всё повторяется. только окно закрыто, и деться от звуков некуда. федя встаёт и тащится к холодильнику за водкой. делает два больших глотка и кое-как умудряется вернуться в постель. вставать через три часа. отрезвеет ли он? вряд ли. ебёт его это? совершенно точно нет.       на работе федя пьёт много кофе, мало с кем общается и пару раз косячит по мелочи, но сам же всё и исправляет. в техподдержке не страшно. тут коллектив хороший и тимлид понимающий. платят нихуя, конечно, но, если бы платили много, федю бы не взяли. ему почему-то всю жизнь только на работу за минималку везёт.       сразу после он летит в сисадминскую, где отсыпается, потом снова в техподдержку, потом домой – снова спать. и снова ему мешают биты средней паршивости.       он опять закрывает окно, пьёт водку, спит – на репите до следующей недели.       – федя, я тебе много раз говорил, – с особым садистским удовольствием тянет вшивая скотина. федя еле держит глаза открытыми и старается делать вид, что ему не похуй. ну, да, уснул. ну, да, наебалось видеонаблюдение на восемь минут. но ничего же не украли. чё его отчитывать? сам знает, что так нельзя. – если ты не можешь бодрствовать на рабочем месте, то ты уволен! мне тут нужны ответственные сотрудники!       – больше не повторится, – строит из себя униженного и оскорблённого федя. какая ему разница? вшивая скотина полномочиями не обладает, чтобы его увольнять. – искренне прошу прощения. виноват.       – ну-ну.       и дверь закрывается.       так, бля. карьера рэперов младшего звена закончится сегодня. федя, конечно, и дальше продолжит спать в сисадминской, но только как раньше – два часика в обед. а не все восемь, что он тут сидит.       поэтому на своей лестничной площадке он стучится в соседнюю квартиру. там опять какая-то мышиная возня, чьи-то голоса и лёгкий шлейф бочки с хай-хэтом. при всём уважении, идите нахуй.       – здрасьте, – выглядывает из проёма парень. феде в нос бьёт знакомый по маргинальной юности запах. он оглядывает новоиспечённого соседа, видит синяки на локтях и вполне здраво заключает: «наркоман». ну, здрасьте, фрицы, я ваша тётя! этого феде для полного счастья не хватало.       – добрый день. у меня к вам, понимаете, дело деликатного свойства…       – андрей, кто там?! – доносится из квартиры.       андрей смотрит на федю с прищуром. даже скорее рассматривает. вниз-вверх, вниз-вверх, как собачка на торпеде у таксиста своими зрачками-точечками.       – а вы кто? – уточняет, насмотревшись.       – сосед ваш, вон оттуда, – федя тычет себе пальцем за спину.       – а-а-а, – тянет андрей, припоминая первую встречу. потом поворачивается и кричит внутрь: – сосед наш…       вопросительно смотрит.       – федя.       – о, как… – снова в квартиру. – федя!       – что?!       – да не ты, сосед наш, федя! он пришёл.       – а чё он хочет?!       – а чего вы хотите? – спрашивает андрей у феди, который сосед их, ну, то есть, который свой собственный федя. у которого коммуналка, три работы и квартира без обоев.       – чтоб вы музыку потише сделали. я просто в ночные работаю, а биты ваши мне отсыпаться немного мешают.       – ничё обещать не могу. федя тише биты не пишет, – пожимает плечами андрей. хоть бы вид сделал, что ему не похуй.       – постарайтесь, пожалуйста…       тут за спиной андрея появляется ещё парень. атмосфера у них теперь какая-то странная. у феди ощущение, что у него вот-вот попросят пояснить за «стоник». и в этот раз фраза «отъебитесь, я взрослый» может и не сработать.       парень этот – видимо, тоже федя, – настроен как-то недружелюбно. впрочем, не такие уж эти двое и грозные. ниже, тощие какие-то. битмари, короче. федя, который владелец «стоника», их вполне может за шкирки взять и на лестницу выбросить. но это так, на всякий.       – чё у вас тут? – спрашивает федя-сосед, который федин сосед, который щуплый, короче.       – да ничё, – отвечает андрей и льнёт к щуплой груди щуплого феди. – музыку потише просят сделать.       – я после ночных отсыпаюсь просто, – дипломатично говорит нормальный федя. – пару децибел буквально сбавить.       – услышал тебя, родной, – кивает федя, к которому прилип андрей. «иди нахуй» осталось не озвученным. хлопнула дверь.       – м-да. ладно пидоры, но чтобы ещё и пидорасы, – пробубнил не-пидорасный федя и пошагал к себе. музыка тише не стала. но и громче тоже. поэтому федя выпил три глотка водки и лёг спать.       проснулся за час до будильника из-за бита. там была особенно жирная бочка, от которой вибрировали стены. но одиннадцати ещё не было – всё законно. могут шуметь. пидорасы.       федя перевернулся на бок и посмотрел в окно. весна путалась в троллейбусных проводах, куда-то летели голуби, и ошмёток голубого неба портил петербургский пейзаж. сейчас ещё ничего, а вот летом белые ночи будут. тогда федя три квартала пройдёт и прямо в мойке утопится.       почему в мойке? потому в неве утопиться каждый дурак может. а ты в реке с названием «мойка» утопись. слабо? это ж потеха, да и только.       в следующий раз федя стучит в дверь с желанием набить кому-то морду. не абстрактному «кому-то», а вполне конкретным двум пацанам. он бы сейчас даже за «стоник» согласился пояснить, если бы это помогло ему выспаться.       – здрасьте, – говорит андрей, выглядывая из-за двери.       хуём тебе по пасти, думает федя. но какой бы из него был петербуржец, если бы он так с людьми разговаривал? поэтому федя отвечает:       – добрый день. я к вам с той же деликатной просьбой…       – потише сделать? не можем, – пожимает плечами андрей и уже собирается закрыть дверь. федя суёт носок ботинка в щель и натянуто улыбается.       – может, попробуете?       – федь! – нехотя кричит андрей. – сделай потише!       – ты или словом ошибся, или дозой, андрей! – долетает из глубин несчастливой квартиры. это не булгаковская чертовщина. это уже приезжая охуевшесть.       – видите?       – слышу. ну, спасибо за попытку.       – вы, может, беруши попробуете? – предлагает андрей. федя долго смотрит ему в глаза, пытаясь понять: это он искренне, или наркоманская ирония верх берёт?       прикол. а глаза-то у него разные. гетерохромия у гомосексуала.       федя фыркает от шутки в своей голове. потом качает ею, благодарит за совет и уходит спать. пьёт водки, сколько может, и храпит минут через пятнадцать.       какая-то ебанутая сурочья неделя. проснуться за час до будильника от битов, поехать на работу, не выспавшись, отработать, приехать, поговорить с андреем, ничего не добиться, но хоть культуру обсудить за эти пять минут, выпить водки, пойти спать, проснуться за час до будильника от битов…       у хомяка в колесе больше разнообразия, чем у феди за эти дни. он даже матушке не успевает набрать нормально. на пять минут звонит, спрашивает, как со спиной и хватает ли денег, и всё.       ещё из соседской квартиры всё время чем-то воняет, от чего у феди болит голова. и от бочки этой жирной голова болит, и от недосыпа, и от недоедания, и от маминой операции, на которую деньги нужны срочно, и от тараканов, вновь приползших откуда-то, и от скотины вшивой с его нравоучениями, и от тимлида с его пониманием в глазах. федя себя человеком ощущать перестаёт – превращается в одну большую головную боль.       и вот он стоит у подъезда. курит. под ногами разливается большая апрельская лужа, в которую он периодически плюёт. не потому что хочет, или больше некуда. ему просто не нравится, как она его же блеклое от недосыпа ебало отражает. некрасивый он в ней какой-то. ещё и бензиновое пятно это радужное…       никотин ничем ему помочь не может. федя курит скорее по привычке. выдыхает дым вверх, в петербургское небо, туда, где за облаками скрываются солнце и бог. без солнца феде нормально – он так всю жизнь живёт на своём болоте, и очень этому рад. а то, что бог его оставил один на один с этой компанией наркоманов-битмарей, – это, конечно, плохо.       с другой стороны, святое писание утверждает, что все испытания тебе по силам, и нет ничего такого, с чем бы ты не справился. по крайней мере, бог тебе такого не посылает. но федя своих соседей из отделения сдэка не забирал: они сами каким-то непонятным образом нарисовались в его жизни. доставка на дом? так он нигде не расписывался. что за уебанские условия? как отменить заказ?       положение в исключительной степени скверное. саша, федин друг по универу, всегда в таких случаях цитировал одну еврейскую мудрость, которую, скорее всего, сам и выдумал:       – люби маму.       а потом вскользь добавлял:       – чью угодно.       вот, собственно, федя, поднявшись обратно на этаж, собирается последовать совету друга: отлюбить чью-то мать. даже не «чью-то», а вполне андрееву матушку, которая на свет божий его родила, и которая такое быдло ебучее воспитала. ну правда же. он по-человечески попросил. просто пару децибел убрать.       – здрасьте, фёдор, – говорит андрей, выглядывая из-за двери.       – здравствуйте, андрей, – отвечает федя. уже по именам друг к другу. уже берроуза с керуаком обсуждали. уже на хэмингуэя сетовали. а навстречу не идут. реально быдло ебаное. – я к вам по тому же поводу.       – а я к вам с тем же ответом.       – понятно. ладно. добрались до «женщин»?       – ещё как-то нет. я сейчас «общество спектакля» жую. как там было? «искусство перестало быть наркотиком, оно стало обезболивающим».       – весьма, – хмыкает федя. надо бы тоже почитать, пока в сисадминской сидеть будет. – рекомендуете?       – пока не определился. дебор, может, и неплохой философ, но больше смахивает на революционера-алкоголика. слишком много хочет сказать и слишком мало трахается. не следует народной мудрости, – улыбается андрей, оголяя свои воспалённые дёсны. а он ничего такой. симпатичный, как для наркомана.       федя понятия не имеет, о каких таких мудростях тот говорит, но кивает, чтобы не показаться идиотом. и уточняет:       – а разве не все философы в некоторой степени революционеры-алкоголики?       – тут уж как посмотреть… – из квартиры доносится раздражённое «андрей!». время на болтовню вышло. парень закатывает глаза, смотрит на федю и говорит: – долг зовёт. сладких вам снов.       – до свидания.       дверь закрывается. ну-ну. уснёшь тут с вами.       федя снова пьёт. пьёт достаточно много, чтобы не проснуться от битов за час до будильника. пару минут ворочается в кровати, думает. он просто реально понять не может: что с этим андреем не так? он же умный парень. интересный человек и личность глубокая. как марианская впадина и ещё три лопатки вниз. но у него всё ещё синяки на сгибах локтей, глаза-точечки, безразличный взгляд и нежелание идти на компромиссы. к выводу прийти не успевает – темнота обматывает мозг, как пищевая плёнка.       просыпает на полчаса. опаздывать нельзя, поэтому он пренебрегает душем и мчится в сисадминскую, снова не выспался, снова пьёт кофе кружка за кружкой, скачивает на телефон книжку, пробует читать, но слишком устал, снова едет работать в бар. путает пару коктейлей, напивается, приползает домой и спит.       и снится ему классный параллельный мир, где андрей с федей своим более чутки к просьбам окружающих, где денег на всё хватает, где у матушки спина не болит, где у него работа одна, где даже змею он себе может позволить завести. или ящерицу. или даже двух.       а утром просыпается от битов.       они уже даже не средней паршивости. федя искренне считает их проявлением дьявольщины и апогеем истинного зла. хуже разве что смерть, которая не так уж и далека от феди с его-то режимом и потребностью в кофеине.       в какой-то момент наступает христианская кроткость. федя не может спать в берушах, соседи не могут сделать потише. договориться не получается. в дихотомии смирение-борьба побеждает первое. федя дихотомии не любит, но сил от них отказываться нет. сил у него вообще практически нет. он дышит-то чисто из вредности и нежелания сдаваться.       май встречает его штрафом от вшивой скотины. самое обидное – ни за что. ну, реально. типа у него провода лежат неаккуратно. они там лежат так же, как при предыдущем сисадмине. и никому не мешают. просто вшивая скотина на то и вшивая скотина. федя в сердцах желает ему умереть на сибиреязвенном скотомогильнике.       он спускается в метро и со всем накопившимся заёбом думает, что неплохо было бы просто свалиться под поезд. не прыгнуть – слишком какой-то отчаянный шаг. вот споткнуться или равновесие потерять – дело другое.       тело дрожит от усталости и засевшего в клетках напряжения. ему очень хочется растечься лужей по эскалатору, и чтобы потом уборщица какая-нибудь грязной тряпкой его собрала и в канализацию вылила.       и усталость эта в теле даже не от того, что он весь день въёбывал. и не от того, что ему завтра въёбывать, и послезавтра, и после послезавтра, и через неделю, и через полгода, и вообще – пока смерть не разлучит его с работами.       федя устал от того, что никому до него и его проблем дела нет. и что пожалеть его некому.       и что лифта в его доме ебучем нет.       он поднимается по лестнице пешком и первое, что замечает, это отсутствие битов. в подъезде тишина. ни бочки, ни хай-хэтов, ни войстэгов – ничего. только гудение лампочки и возня электричества в проводах.       второе, что он замечает, – это осветлённая макушка андрея у его двери. тот сидит, в клубочек сжавшись, шмыгает носом и выглядит, как нищий у вокзала. картонки только не хватает, где маркером написано «собираю на стафф».       – эй, – зовёт федя. – ты чего?       ему, если честно, не так уж и интересно. он хочет домой и выспаться. поесть нормально. ещё, конечно, хочет, чтобы его обнял кто-нибудь очень крепко, погладил по голове и убедительно так сказал: «ничего, феденька, прорвёмся. всё у нас с тобой будет хорошо».       андрей поднимает голову.       – ебать, – вырывается у феди.       у того разбит нос и лицо измазано в крови, а под глазом начинает проявляться синяк.       – это тебя кто так?       и никого как-то и не смущает, что они теперь резко на «ты» перешли.       – да мы с федей повздорили. он ключи забрал. а я в питере больше никого не знаю…       повисает пауза. андрей старается не смотреть феде в глаза. саня про такое бы сказал «залупа рэкса». у него в целом было много подходящих фединой жизни фраз.       федя уже открывает рот, чтобы что-то сказать, а потом закрывает, потому что не знает, что. вот реально? а чё андрею от него надо? переночевать? лицо умыть? так вперёд – тц ещё открыты. вокзалы есть. лавки в конце концов. не так уж и холодно на улице.       а если у него нос сломан…       бля, федь, а если у тебя жизнь сломана? ты о себе подумал? андрей этот с федей своим на пару о тебе не думали, когда биты свои ебучие писали. о работах твоих трёх, о матушке с больной спиной, о коммуналке. о водке, что ты в себя заливал, чтобы уснуть под эту бочку жирную. чё это ты вдруг об андрее думать должен?       ты на себя, федь, посмотри. у тебя жизнь не то, что не сахар, у тебя жизнь – вода из отстойника. рваньё с помойки. тебе мусора не хватает? по квартире походи, стеклотару пособирай. кислородную маску надевают сначала на себя, потом на ребёнка. и в последнюю очередь на наркомана с красными глазами и разными радужками.       и в этом всём есть какой-то смысл. правда есть. только федя слишком устал, чтобы дважды думать.       – пойдём. умоешься хоть.       андрей смывает с лица кровь, пока федя ищет перекись или хоть какое-то подобие аптечки дома. потом они молча пьют чай. федя бы сигаретку покурил, но в квартире нельзя, а спускаться сил нет. поэтому он просто хлебает «принцессу нури» из кружечки и изучает андрея.       у того бледная кожа, тонкая, как у мертвеца, и красные глаза. а ещё он дёрганный весь, будто ему раз в пару секунд электрошокером по очку проходятся. пьёт чай как-то несмело, носом своим шмыгает, озирается, как хищный зверёк.       нашёл себе федя приключений на голову.       – у меня спать негде, – говорит он, споласкивая кружку.       – да мне бы хоть на полу…       федя не спорит: на полу, так на полу. подушки запасной у него нет, он набивает наволочку футболками, и достаёт с верхней полки плед. андрей ложится на ковре и выглядит это всё реально жалко. сам федя ложится на кровать и отворачивается к стене.       наконец-то никакие биты не действуют ему на нервы. только крики чаек слышно в открытое окно. но после всего, через что федя прошёл, это для него сродни колыбельной. краем сознания он успевает ухватить тихое «спасибо», но не отвечает на него.       засыпая, он ни о чём не думает, и ничего ему не снится.       встаёт по будильнику. андрея в комнате нет, зато с кухни доносится запах какой-то еды.       – яичница. ну, в качестве «спасибо».       – угу, – кивает федя.       – кофе?       федя кивает ещё раз.       где-то в суматохе дней и череде работ он успел потерять это странное ощущение, которое ползёт сейчас по его телу. он думает о нём в душе, думает, пока ест яичницу и пьёт кофе, пока прощается с андреем в прихожей и разрешает остаться ещё на денёк, пока едет на работу, пока работает, и даже когда возвращается обратно.       – мне… мне за стаффом надо, – стыдливо признаётся андрей, пряча глаза за осветлённой чёлкой.       – едь, – пожимает плечами федя. а что ему надо сказать? «нельзя» или «я тебе запрещаю»? они не в тех отношениях. да и феде нет до андрея дела. их-то связывает только пара десятков коротких разговоров, одна ночёвка и яичница.       – а я… ну… могу потом сюда вернуться?       в глазах у андрея столько надежды, сколько нет у африканского мальчика, которому пообещали трёхразовое питание, ассортимент блюд, колу каждый день и новые кроссовки. федя может предложить только дихотомию «безнадёга», потому что только её у него в избытке. с феди срисовывают картинки для обложек музыкальных подборок «russian doomer music», у него в мешках под глазами своя страна, размером с россию. и к наркоманам он жалости не испытывает.       – нет.       надежда сыпется, как песок из ладошки, и разноцветные глаза пустеют.       – понятно…       – без обид.       андрей кивает и уходит в комнату. сворачивается калачиком на ковре, накрывается пледом и не издаёт ни звука. федя ложится спать и засыпает на спине.       снова яичница, снова кофе, снова андрея дёргает за завтраком. он не доедает даже – бежит в туалет и сблёвывает куски хлеба вместе с желчью. федя заканчивает со своей едой, моет посуду и приносит андрею стакан воды.       – если поедешь за дозой, захлопни дверь, – говорит он, завязывая шнурки. андрей всё ещё не рискует вставать и опирается затылком о потрескавшийся кафель. – и… ну… в холодильнике водка есть. если сильно плохо будет.       – спасибо, – слабо улыбается андрей. и снова блюёт.       федя разрывается. ему хочется, чтобы андрей уехал за своим стаффом, и никогда их пути больше не пересекались. делать ему нехуй – наркоманов из ямы вытягивать? если бы хотел домашнее животное завести, завёл бы лучше змею. а не андрея какого-то из соседней квартиры, которого вот-вот ломать начнёт.       а с другой стороны, ему яичницу последний раз три года назад готовили. и про кофе примерно тогда же спрашивали.       федя соскучился по людям. не по вшивым скотинам, не по тимлидам с коллегами, не по посетителям бара, не по официантам и сменщикам – по обычным таким людям. живым. с которыми можно невзначай парой фраз перед сном переброситься. или кофе в тишине попить.       кто-то неровно перерезает небу горло – и горизонт брызжет рассветом. федя шлёпает по сухому майскому асфальту. в этом году удивительно мало дождей. глобальное потепление и прочие общечеловеческие проблемы федю касаются мало. у него своих вагон и маленькая тележка.       коммуналка, квартира, работы, операция у мамы в следующем месяце, денег нет, но вы держитесь. ещё и наркоман в квартире поселился.       и вот федя идёт и думает, что ему со всем этим делать. а что ему до глобального потепления? это по его указке заводы строятся? с его одобрения все машины на движках внутреннего сгорания проектируются? лично он парниковые газы в атмосферу пускает?       нет. только сигаретный дым, и тот не всегда.       в магазине он берёт макарон по акции и расплачивается мелочью. не хватает пяти рублей.       – я вам завтра принесу.       продавец смотрит на него сурово, но соглашается.       – я вас запомнил.       дни идут своим чередом. работа работается, транспорт приезжает не по расписанию, спит федя без задних ног, потому что биты исчезают полностью. ночи становятся короче, вот-вот начнутся белые, дождей всё нет и нет, кеды рвутся, курить приходится меньше – экономия.       андрею с каждым днём всё хуже. его трясёт и знобит, у него болит голова и страшная бессонница, от которой он спасается палёной водкой и тем нещадным миксом, что федя приносит с работы в пластиковой бутылке.       одна ночь совсем уж жуткая – паническая атака накрывает андрея с головой. всё настолько плохо, что он звонит феде на работу и рыдает в трубку. как котёнок, который маму зовёт. и федя – почему-то – делает то, что никогда до этого не делал. отпрашивается со смены.       тимлид поджимает губы. понимание в глазах резко исчезает, оставляя место только сучьему боссовскому недовольству.       – я потом отработаю. хоть за бесплатно. у меня правда чп.       – ладно. иди.       и федя убегает. тратит последние деньги, что на еду отложены были, на такси, взлетает по лестнице и дрожащими руками отковыривает дверной замок. прямо в прихожей андрей бьётся в конвульсиях в луже собственной блевоты. кислый запах ударяет в нос.       – и нахуя ты это сделал? – спрашивает федя с порога. – мне же потом пол отмывать.       – прости, – захлёбывается в собственных словах андрей, пытаясь сжаться в маленькую, как его зрачки, точку, чтобы спрятаться от боли. – прости. прости, прости, прости. простипростипростипрости.       лепет склеивается в один большой гул. возможно, феде не стоило ничего говорить. но он и не думал, что от его слов станет хуже.       потому что хуже некуда. только шприц карфентанила в вену пустить.       федя тяжело вздыхает и принимается за работу. он знает, что делать с людьми в ломке, – семь лет общепита не прошли даром. сколько торчков у него на зале так трясло? а сколько его товарищей вот так же перед ним лежало? десять? пятнадцать? он не помнит тех, кого увозила скорая, им вызванная. слишком уж их много было.       зато помнит славу, которого не успел за шкирку схватить, и который из окна вывалился. помнит марину, к которой в больницу приходил и книжки читал. она из комы, конечно вышла, но морально там и осталась. а теперь в дурке. про артура он думать не хочет. сообщение того всё ещё висит непрочитанным где-то в архиве. нету у феди денег, чтобы всяким нарикам в долг давать.       а времени, чтобы с ними возиться, – вагон.       он тянет андрея в ванную и льёт ему на голову ледяную воду. шоковая терапия работает – истерика немного отпускает. потом помогает умыться. сушит спутавшиеся волосы полотенцем. проводит по ним рукой, чтобы убедиться, что нормально вытер, – они на ощупь как шелуха от семечек.       переодевается андрей кое-как сам. с небольшой фединой помощью. класть его на ковёр совестно, и впервые за неделю федя пускает своего гостя на кровать. лечь приходится вместе – андрея трясёт без объятий.       всё это так неловко и странно, неуклюже как-то. тело у андрея тощее, как у анорексички, ему холодно всё время – не спасает даже федина толстовка. они лежат под одеялом, андрей липнет как коала, федя стеснительно поглаживает его по плечу и пялит в потолок.       – чё ты за дозой не поехал?       не удержался-таки от вопроса. с другой стороны, ну, правда. чё это он?       – я завязать хочу, – шмыгает носом андрей и льнёт ближе. – завязать хочу…       федя переворачивается и ложится на бок, чтобы посмотреть андрею в лицо. в мутные разноцветные глаза, которые крокодил разъедал, как щёлочь. и думает, что тот вполне может завязать. и даже не петлю вокруг шеи.       – завяжешь, дюш, – поддаваясь внутреннему порыву говорит федя. и гладит того по волосам – тонким ниточкам. и откуда он только взял это «дюш»? «дюшеса» захотелось? – обязательно завяжешь.       а самого тянет в сон. после всего сегодня пережитого, внутри остаётся одно только искреннее желание, написанное на втулке туалетной бумаги, – чтобы его просто смыли в унитаз. настолько он заебался. устал. занемог. по-человечески не вывозил.       федя закрыл глаза и почти отключился, когда андрей снова начал говорить.       – я очень боюсь умереть. но мне кажется, что умру. вот так мне больно.       не ссы, андрюха, думает федя. ты обязательно сдохнешь без мук. и я, надеюсь, тоже.       но вместо этого говорит:       – до свадьбы заживёт.       и засыпает. через двенадцать часов он в сисадминской. потом в баре, потом… а потом – суп с котом.       квартира пустая. не то, чтобы федю обокрали: во-первых, нечего, во-вторых ничего не пропало. просто андрея нет. ещё двух фединых толстовок, пакета из пятёрочки и книжки буковски. «женщин».       да и похуй, в целом-то. похуй же? а почему не должно быть?       андрей ему никто. ну, пожили они недельку вместе. ну, поплакал тот у феди в прихожей. пол заблевал. и что? встретились-разошлись, как в море корабли. как бабочки в саду. как зрачки у косоглазой географички.       похуй феде. так похуй, что он сползает по стене на пол и начинает плакать, уткнувшись в ладони. не из-за андрея, а просто потому что в целом жизнь у феди поганая. стабильная в ней только паршивость.       у феди начинает раскалываться голова. он снова вспоминает это ужасное чувство, когда ты перестаёшь быть человеком и становишься одной большой головной болью. терпеть это сил нет никаких, и он прикладывается затылком о стену. вот бы раздробить себе череп и достать оттуда эту жуткую боль. и андрея вместе с ней.       алкоголя дома нет – федя кое-как поднимается и выходит за пивом, вытирая глаза рукавом толстовки. выходит и натыкается на федю. они смотрят друг на друга пару секунд. честно? совсем не до этого щуплого битмаря. ещё чуть-чуть и нормального федю стошнит. ему на воздух надо.       – эй! – окликают его. игнорирует. не до разговоров сейчас. – эй! я к тебе обращаюсь!       да похуй феде, к кому битмарь этот ебаный обращается. хоть к господу богу напрямую. телемост с раем пусть тут организует – федя матрос. нет у него вопросов. у него голова болит и в груди жжёт. так сильно жжёт, что за перила приходится схватиться.       – бля, ты! где андрей?! – кричит ему на ухо щуплый федя.       федя бьёт его наотмашь и перебирает ногами, чтобы побыстрее съебаться из этого проклятого, булгаковского подъезда, который смыкается вокруг него, как железная дева. вываливается на улицу, сдерживая тошноту, и пытается понять, в какой стороне магазин.       сзади хлопает дверь, и федя только успевает подумать, что надо отскочить, но тело медленное, и воздух вокруг вязкий как болотная трясина, сквозь него не продраться.       затылок начинает болеть ещё до того, как в него прилетает удар. федя пошатывается и чуть не падает носом в клумбу, чуть лоб себе не разбивает о берёзу. единственную берёзу на весь их небольшой двор, на которой висит бумажка с надписью:       «граждане наркоторговцы!!! не оставляйте закладки в цветах, бархатцы бастуют!!!»       – я тебя, сука, убью, – фыркает сзади ебанутый федя. огреть бы его чем-то по голове. или просто лицо ему разбить.       или придушить его сразу за весь тот недосып, который нормальный федя просто схавал. биты он, видите ли тише не пишет. а как это, бля, федю касаться должно?! ему до битов этих дело вообще десятое. ему бабки нужно зарабатывать. чтобы рожи таких, как ебанутый федя никогда больше не видеть.       чтобы никаких вшивых скотов в его жизни не было, не было там тимлидов с их напускным пониманием, сменщиков, которые чаевые его воруют. чтобы у мамы спина не болела. чтобы андрей наркоманом не был. чтобы у него, бля, из проблем в жизни только выбор между «ветмо» и «прадой» был. а не галиматья эта вся.       и чувствует федя, как кулаки от злости сжимаются. как заебало его это всё. и как он сам себя заебал.       он разворачивается и бьёт. маргинальность может уйти из жизни, но не из человека. федя помнит, как бить, тело помнит, как двигаться. аккурат в голову, аккурат по лицу, с силой прямо пропорциональной усталости.       чужое тело оседает на землю, как мусорный мешок. феде похуй. вот тут правда похуй. он переступает корчащегося на земле парня и идёт в магазин. пиво, пиво, как же хочется пива. вот-вот лето…       июньская круговерть выбивает всё ненужное из головы. нету у феди времени про всяких торчков и их ёбырей думать: ему о своём надо. белые ночи меняют серые будни так же быстро, как меняется федина жизнь. сегодня у него три работы – завтра две. владелец бара хитро прокидывает его на тридцать тысяч за все те миксы, которые в пластиковой бутылке уезжали на сенную. ещё и в баре появляться запрещает. козёл.       в середине месяца мама ложится в больницу. федя ходит сам не свой и всё время проверяет телефон: писала? звонила? что там? как? не выдерживает и набирает сам. регистратура молчит, как рыба в пироге, до заведующего не дозвониться.       он успевает съесть себе все ногти, пока ему наконец не перезванивают. хорошо всё. отдыхает мама. но федя не успокаивается, пока вечером она сама ему не набирает. что-то внутри обрывается и тяжёлый-тяжёлый груз падает ему прямо в пятки, прибивая те к полу.       ладно. может, всё не так уж и плохо.       июль мажется по улицам духотой и серостью. в городе тесно от туристов и их больших пузатых автобусов. тимлид окончательно теряет свою напускную дружелюбность и говорит с федей о сокращении прямо на рабочем месте. возразить ему нечем, да и неудобно как-то. откуда только в феде совесть проснулась? неудобно ему. а нищим быть удобно?       окончательно он сходит с ума, когда вшивая скотина в очередной раз делает ему выговор за провода. вот правда. какие, нахуй, провода?! он вчера чуть не повесился пьяный. он вчера стоял через окно мойку выглядывал. увидел он только млечный путь перед глазами, наваждение – не больше. но он его увидел и попросил бога вздёрнуть его на этой космической виселице.       бог его, конечно, не услышал. бог был занят бюрократической вознёй: справка с земли о глобальном потеплении, заявка с венеры о ледниковом периоде, пакет документов на водопровод с марса… принять-отклонить-отклонить. и так до скончания времён.       ждите, фёдор, своей очереди. ваш номер: икс-гугол-восемь. примерное время ожидания: вечность.       и при таком раскладе, о каких проводах может идти речь? и о каких нервах? тем более у феди.       поэтому он собирает все свои вещи в коробку. их не то, чтобы много: кружка, пачка чая, пара книг, фотография какого-то кота, блокнотик с ручкой, бумажки с паролями. прихватывает чайник, потому что, почему бы и нет? потом выдёргивает все провода из гнёзд, все вилки из розеток, щёлкает все выключатели, выворачивает мусорное ведро на стол и съёбывает. хватит с него.       по пути домой звонит хозяйке и заявляет, что съезжает. тут же набирает маме.       – привет, сыночек, – ласково говорит она, – что-то случилось?       – да нет, – врёт федя, стараясь сдерживать дрожь в голосе, – просто с работы уволили.       – с какой?       – да со всех разом…       повисает молчание. федя слушает размеренное мамино дыхание. та на удивление спокойна. как удав. может, феде поэтому и нравятся всякие змеи с ящерицами? они ему маму напоминают.       – работа не волк. может, у меня пока поживёшь?       у феди в горле застревает протест. он хочет сказать, что не маленький, что справится, что нормально всё, что не хочет маму напрягать, но не может. слова становятся поперёк горла рыбьей костью, мешая дышать.       – меня выписывают скоро. как раз мне поможешь со всяким. как тебе идея?       – хорошая.       и правда же хорошая. первое время феде на политехнической непривычно. вокруг панельки, ехать до центра час с небольшим, соседи все его знают, лифт есть, деревьев много, а на них никаких бумажек с надписями. и про андрея ничего не напоминает.       ещё феде непривычно, что ему никуда не надо. что у него нет работы, нет подработки, нет халтурки, нет учёбы – вообще ничего. он может отключить будильники или телефон в целом, он может спать до обеда и сидеть до ночи, он может просто прогуляться по городу. пойти в наушниках в неизвестном направлении, сесть на незнакомый автобус, доехать до конечной и пройти оттуда обратно домой, просто слушая музыку.       единственное, что омрачает каждый день – утро. тот самый момент, когда федя только просыпается и по кусочкам вспоминает, кто он такой. первое время было совсем тяжело: он вскакивал и судорожно озирался, не узнавая собственную комнату. потом видел постельное бельё с машинками, советский ковёр на полу, надпись на потолке «если хочешь жить красиво, подавай вселенной голос. всё, что я извлёк из пива – это длинный женский волос» и вспоминал, что произошло. не всё, конечно. только последние две недели.       потом и это исчезло. теперь первые секунды пробуждения федя вообще себя не ощущает – его нет. не как мёртвого или призрака. а в целом. не существовало, не существует и не появится. есть только вялотекущее ощущение от смятой простыни в кровати, которая дрейфует в пустоте.       потом скелет нарастает мясом. федя приходит в себя. медленно завтракает, пьёт кофе, смакует на балконе сигарету. смотрит на людей и птиц, смотрит, как пепел кружится на ветру. потом одевается. едет к маме в больницу, разговаривает с ней и врачами. старается всё запоминать, но мозг, вошедший в режим экстремального отдыха еле удерживает в себе хоть что-то. но федя не против. давно у него так не было.       потом он едет на лиговский. берёт по пути пива, подходит к знакомым вышибалам, общается с ними. садится на террасу и смотрит, как местные фрики блюют в мусорки и тягают друг друга за патлы. романтика.       маму выписывают в августе. она приносит домой уют, разнообразие блюд и работу для феди: в колледж где-то неподалёку требуется учитель философии.       – мам, я понимаю, ты хочешь, как лучше, – говорит федя через плечо, орудуя у плиты по доходчивым инструкциям, – но меня же не возьмут. какой из меня учитель?       – а ты сходи, – настаивает она. – ну-ка покажи, что у тебя там? ещё муки добавь. нет, много! вот так, без горки. и перемешивай активнее! чтобы без комочков!       – да-да...       феде хочется фыркнуть, мол, мам, ну, честное слово, я тут поваром работал! и пекарем, и кондитером, и барменом, и бариста! знаю я, сколько муки в блины сыпать. на глаз, чтобы тесто не сильно жидкое было. хочется сказать, что он уже взрослый и выработал авторский рецепт блинов. но лучше промолчать. хорошо, что мама бодрая такая.       федя обречённо вздыхает. он из философии не помнит ровным счётом ничего. ладно, помнит, что сократ панком был, что «вещи в себе» (в его случае, скорее, не в себе), что ницшианские идеи неплохие... да и всё. но мама убеждает его, что всё получится.       и правда же надо работу искать. и нормальную, и одну. матушка у него бодрячком, но реабилитация – дело сложное и долгое. мама смотрит на него своими добрыми глазами, и в инвалидном кресле кажется ещё меньше, чем обычно. федя-то вон какой вымахал. а она как была невысокой, так ею и осталась.       на следующей неделе федя достаёт из шкафа свой старый костюм, от которого ему разве что рубашка ещё кое-как подходит, причёсывает бороду, надевает нормальные джинсы, берёт пачку документов, надеясь, что там всё необходимое, и идёт в колледж на собеседование.       ни на что он, конечно, не рассчитывает. на него только посмотреть – и сразу всё понятно. никакой он не учитель. у него наколки на руках, взгляд уставшей псины, уже восемь лет общепита за плечами и прорва подработок за минималку. но директору колледжа на это, почему-то, плевать.       – лучше преподаватель-маргинал, чем его отсутствие, – заявляет дяденька, имя которого федя не запомнил. – может, они хоть на татуировки ваши смотреть будут. завтра готовы приступать?       – готов, – отвечает федя скорее по привычке. ни хера он не готов. ни к чему. какие подростки? какая философия? лучше дайте ему в руки нож, он шампиньоны по стандартам нашинкует.       – замечательно! завтра с документами в отдел кадров. вы же не сидели?       – не сидел.       – в наркологическом на учёте не стоите?       – не стою.       – вот и замечательно. держите список. завтра в девять там, хорошо? а пока зайдите в триста пятый, там григорий витальевич сидит, наш преподаватель права. он вам всё-всё расскажет.       григорий витальевич – гриша спустя десять минут знакомства – оказывается удивительно классным человеком. ещё и с саньком знаком. тем самым, у которого на любую ситуацию в жизни есть еврейская мудрость и злободневный комментарий.       они курят возле трансформаторной будки, пока гриша в красках рассказывает, что это за место, к чему стоит готовиться, на что забить, и как подружиться с буфетчицами.       потом федя рассматривает свой кабинет, который он будет делить с гришей, находит старые календарные планы, с трудом вспоминает курс лекций по педагогике, составляет список литературы, которую надо перечитать, заходит в библиотеку за преподавательским набором учебников и идёт домой. удобно, конечно. пятнадцать минут – и родная панелька.       – а ты идти не хотел, – улыбается мама вечером, пока они пьют чай. потом тянется и треплет его по волосам. – какой ты у меня взрослый и самостоятельный, феденька. я тобой очень горжусь.       федя отводит взгляд и делает глоток, сглатывая слёзы. ему трудно поверить, что хоть что-то в его жизни меняется в лучшую сторону.       август заканчивается, не успев начаться. федя так и не привыкает к тому, что он – препод. у мамы начинается физиотерапия. врачи говорят, пару недель – и встанет на ноги. постельное бельё с машинками меняется на постельное бельё с динозаврами. книжки читать не хочется, поэтому федя смотрит кино.       в целом, как будто даже не плохо. но всё равно ощущение, что ещё немного – и горло вскроют заточкой.       тяжело бороться со сбитым режимом, когда жил в нём так долго. федя плохо спит по ночам. он слушает, как под окном грохочут фуры – длинные железные киты, плюющиеся выхлопами в небо. от них, наверное, страдают обычные киты. федя не страдает. по крайней мере не от них.       лежать становится совсем невмоготу, и он уходит на балкон покурить. шорох сигареты не слышно, звёзд нет, нечем отвлечься от тараканов-мыслей в голове. а казалось, все остались на сенной.       федя смотрит вниз и видит чью-то руку – снизу тоже курят. на тонком запястье едва держится ладонь, в пальцах зажата сигарета. что-то внутри сжимается от вида этих пальцев. даже такого – сверху и в темноте.       федя думает, что сходит с ума, потому что вспоминает андрея. зачем? почему? только же всё нормализовалось. или годы несчастья настолько искалечили федин мозг, что он не может без него существовать? как это назвать? естественная тяга к разрушению? энтропия молекулярного котангенса? долбоебизм?       самобичевание вгоняет в тоску. сосед снизу исчезает – не видно больше ни тонких запястий, ни пальцев с сигаретой. спать, должно быть, ушёл. феде тоже пора.       он возвращается в комнату и смотрит на потолок. трещина на штукатурке хорошо видна в полоске света от уличного фонаря и проходит аккурат по слову «пи-ва», деля его напополам. феде кажется, что по его жизни тоже пошла трещина. какая-то огромная пробоина, которая разделяет его и всех остальных нормальных людей.       нормальный человек не может восемь лет в общепите за минималку работать. не может столько терпеть и столько страдать. нормальный человек не грезит о том, чтобы утопиться в мойке, не мечтает споткнуться и попасть под поезд в метро.       нормальный человек не испытывает облегчения, когда встречает отверженных маргиналов и униженных жизнью торчков. нормальный человек не ищет их общества и радуется каждому дню. федя с детства был каким-то ненормальным, раз его тянуло на всякую падаль.       федя ненормальным и остался, раз его на падаль продолжает тянуть.       единственный минус жить в отчем – матушкином – доме – это отсутствие возможности напиться водки перед сном. в остальном сплошные плюсы. но иногда, особенно в такие ночи, как эта, феде искренне кажется, что один минус может перекрыть всё что угодно: просто измазать положительное чёрной краской, а потом и самого федю ею облить.       спать, спать, как же хочется спать. и ровно как хочется, так и не можется. федя переворачивается на бок, обнимает подушку и надеется, что не выглядит слишком уж жалко, думая о том, как они с андреем обнимались в последний раз.       сентябрь горит, убийца плачет, календари ворочают. подростки тянутся неровными рядами в колледж, феде страшно. гриша убеждает, что всё будет хорошо. санёк, с которым они вновь начали общаться, уверен, что федя всех разъебёт. впрочем, его воодушевляющие сообщения упёрлись в федин пессимизм:              

жизнь прекрасна и удивительна!

      восклицал товарищ маяковский накануне самоубийства              для собственного спокойствия федя гадает на кофейной гуще – ещё один навык, приобретённый за годы работы бариста. та сулит ему тихую и размеренную жизнь, но оказывается лживой сукой. на первой же паре всё идёт не по плану. не в плохом смысле, но и не в хорошем. в обычном – не так, как федя рисовал в голове.       но в целом сойдёт. жизнь становится на какие-то трамвайные рельсы и размеренно катится подальше от мрака, в котором федя жил. а всего-то надо было переехать с сенной. заточка у горла почти не беспокоит. в жизни должны быть маленькие неприятности, или их место займут большие.       октябрь всё ещё тёплый, хоть и дождливый, сегодня среда, у феди выходной. он просыпается поздно, ругает маму, которая, только-только выбравшись из инвалидного кресла, снова принялась за готовку.       – тебе беречься надо! если хочешь ноги размять, лучше давай на улицу сходим.       – на улицу я и без тебя выхожу. кстати, ты знал, что у нас сосед новый? такой приятный молодой человек. антон, кажется. снимает прямо под нами.       – не знал, – качает головой федя, доделывая омлет. мама продолжает болтать о чём-то своём. федя зевает и хочет чего-то сладкого. мороженого, может?       – мам, хочешь, пломбира поедим?       у неё загораются глаза. федя улыбается. какой он молодец, смог маму порадовать. сорок минут, и он выходит из магазина. руку тяжелит пакет с продуктами, а в голове лишь желание побыстрее добраться домой, пока мороженое не растаяло. не судьба – его останавливает полицейский в мятой рубашке.       – молодой человек! побудете понятым.       – не могу, – и хочет правоохранителя обойти.       – тогда будьте добры документики, – не унимается тот.       – паспорта нет. но могу пропуск показать.       – какой пропуск?       – преподавательский. я вон там, – он показывает вдаль, – в колледже работаю.       – а вы что, учитель?       – да. философии.       – сочувствую, – качает головой полицейский и уходит, меся мокрые листья тяжёлыми подошвами берцев.       дома федя пересказывает это всё маме. она смеётся так, что давится пломбиром. федя закатывает глаза, слизывает подтаявшее мороженое с пальцев и хочет курить.       на балконе небольшая лужа после утреннего ливня – классического петербургского, который обнимает тебя со всех сторон и после которого мокрое всё: и носки, и трусы. федя становится рядом и подкуривает сигарету. оборачивается: закрыл ли дверь? закрыл. хорошо. смотрит вниз. с соседского балкона опять торчит щуплая рука с сигаретой – антон, кажется. желудок прыгает вверх-вниз от воспоминаний. у андрея имя тоже на «а».        федя стряхивает пепел и часть приземляется этому антону на руку.       – извините, – говорит он, свесившись ниже, и чуть не падает. сигарету роняет точно.       снизу вверх на него смотрит андрей. такой же удивлённый, с теми же светлыми волосами, только теперь выкрашенными в жёлтый.       – федя? – спрашивает он робко. а федя не может ответить. он вообще не понимает, что должен сейчас сделать, заточка у горла вонзается в кадык, перекрывая доступ к кислороду, и ему искренне кажется, что он задохнётся.       федя вваливается обратно в комнату, хватает со стола ключи и убегает, кинув маме напоследок, что забыл что-то купить. матушка у него ничего не спрашивает – а, может, он просто не слышит.       спускается, перепрыгивая ступеньки, чуть не падает на повороте, перебирает ногами быстрее и быстрее. лишь бы это не сон, не наваждение и не привет из маргинального прошлого, которое почти разъело ему мозг. лишь бы взаправду это был андрей.       федя стучит в дверь. не уверен, что в правильную, и на минутку его отбрасывает снова на сенную. в ушах стучит жирная бочка и хай-хэты, в теле усталость, смешанная с недосыпом, а в телефоне будильники, чтобы ни одну из трёх работ не проспать. за дверью андрей – вот-вот откроет, чтобы перекинуться с федей парой фраз про книжки, кино, философию, музыку или просто сладких снов пожелать. а потом его другой федя из квартиры позовёт и дверь закроется. маленькое отвержено-униженное взаимодействие, длиною в пять минут, прервётся до следующего дня.       дверь открывается. феде хочется зажмуриться от страха: а вдруг обознался?       – федя, – удивлённо говорит стоящий перед ним андрей.       – я, – кивает он, как какой-то идиот. на андрее его толстовка, одна из тех, что пропали в мае. ещё у него нормальные зрачки, обычные, человеческие – не наркоманские. и не трясёт его, как тогда. – привет.       андрей не отвечает. не разменивается на слова, не тратит время – затаскивает федю в квартиру, закрывает дверь и прижимается к его груди. объятия у него крепкие, как чистый спирт, как четыре порции эспрессо, как орешек, который с брюсом уиллисом в главной роли. и отчаянные.       федя его обнимает в ответ и чувствует, что снова может дышать.       – почему ты ушёл? – спрашивает так тихо, что сам себя почти не слышит. утыкается носом в макушку, нюхает волосы и дуреет от запаха, хотя это просто шампунь. – где ты был?       – в рехабе.       – вот как...       – я бросил. и пить, и ставиться.       – а чего не позвонил?       андрей мнётся с ответом. крепче, хотя куда уж, обнимает, а когда говорит кое-как сдерживает в голосе дрожь:       – телефон в ломбард сдал, чтобы до рехаба доехать. номер твой записал, но где-то проебал бумажку. а наизусть не запомнил... а когда вернулся, тебя уже на сенной не было.       – не было, – вторит федя. в голове прорва вопросов, он пытается ухватиться хоть за один, но не может. он даже не может сформулировать до конца, что хочет спросить: мозг генерирует лишь обрывки фраз и набор из случайных букв, которые должны вроде как складываться в слова. но они не складываются.       и внезапно федю из этого филологического ада вырывает прикосновение к щеке. мягкое, почти невесомое, как погладить рожь или кончики пальцев держать над водной гладью.       заточка, что только-только оставила горло в покое, вонзается в живот. и всё крутится там, крутится, крутится, как крочешная карусель.       федя замирает, не уверенный в том, что правильно понял происходящее. его только что в щёку поцеловали? он удивлённо смотрит на андрея, который смотрит на его губы. а потом поднимает взгляд. и внутри у феди что-то обрывается. что-то тяжёлое и неповоротливое покидает его тело и устремляется прямиком в мойку, минуя крыши многоэтажек и вереницу проводов, в которых легко запутаться. на которых легко повеситься.       – я очень скучал, – шепчет андрей.       сердце стучит быстрой жирной бочкой и отдаёт в макушку хай-хэтами, когда федя наклоняется и мажет губами по чужим губам.        как божье откровение в голове остаётся только одна мысль. федя наконец понимает: вот оно. он тоже очень-очень скучал.