Дай мне согреться

Холодные капли стекали по трясущимся костяшкам. Влажные волосы слиплись и прилипли ко лбу. Рубашка промокла от дождя и пота, отвратительно облепляя дрожащее тело. Руки сжимались в кулаки, крепко — до боли. Может, до крови. Леви не смотрел. Просто шёл по мрачному коридору. Красные свечи отбрасывали на стены его ссутулившийся силуэт. Глаза — как стекло. Шаги — глухие, будто и не его вовсе. Только сердце бухало громко, слишком оглушительно, больно. Будто хотело сломать рёбра и вырваться наружу, лишь бы не чувствовать груз потерь. Воздух в коридоре был холодным. Или это Аккерман просто разучился ощущать тепло? Ни снаружи, ни внутри его не осталось. Зубы скрежетали, стучали друг о друга. Но шаги продолжались — упрямые, тяжёлые. Мокрые сапоги шлёпали по доскам, и плевать он хотел на следы, что оставляет за собой. В голове — пелена. Слишком много мыслей, за которые не зацепиться. Зачем он идёт? Почему не переодеться? Не согреться? Почему — туда? Потому что там тепло. Не от огня. От тела. Живого. Молчаливого. Искреннего. Может, даже слишком. Леви открывает дверь кабинета. На пару секунд замирает. Армин, склонившийся над столом с бумагами, вздрагивает, поднимает голову. Под глазами — тени, подсвеченные одинокой свечой. Короткие волосы растрёпаны. На плечах — всё ещё тяжёлая форма. Взгляд — рассеянный. — Капрал... — голос звучит слабо, почти сонно, с оттенком удивления. Арлерт выпрямляется. — Вы... — Заткнись. Леви делает шаг вперёд, захлопывает за собой дверь. Замирает напротив. Тянет руку — и тут же сжимает пальцы. Словно натыкается на невидимую преграду. Армин замирает. Моргает, глядя на повисшую в воздухе руку. Спокойно, будто это не удивляет. После всего, что с ними было. Аккерман сглатывает. Смотрит на солдата, как на что-то далёкое, почти нереальное. Потом тянется вперёд, хватается за него — как за якорь, и резко прижимает к груди. Сжимает жёсткую ткань на чужой спине. Судорожно выдыхает, когда кожа откликается мурашками на первое прикосновение. Утыкается лбом в юношеское плечо, оставляя на нём следы от влажных волос. Он не плачет. Не может. Разучился. Мокрое тело плачет за него, капая дождём на пол. Леви чувствует, как робкие руки Армина обнимают его в ответ. Осторожно, бережно. Словно боятся растрясти старые трещины, из которых может хлынуть кровь. — Это... — его голос дрогнул. — Нормально. Даже если... больно. — Замолчи, — Леви вцепляется крепче. Зажмуривается. — Не говори. Ничего. Просто... дай мне согреться. Арлерт не отвечает. Только кивает — почти незаметно. Его пальцы сжимаются на мокрой рубашке. Дыхание обжигает кожу. Аккерман медленно тянет его за собой, оседает на пол. Армин следует без вопросов, не разрывая объятия. Ни слов. Ни объяснений. Только холодный пол. Только ровный, почти синхронный стук сердец. Только тепло, пробирающееся под кожу — медленно, но неотвратимо. Леви не просит утешения. Не хочет слов. Не желает, чтобы его гладили по голове и врали, что всё будет хорошо. Ему просто нужно схватиться. Крепко. Насмерть. Разрешить себе упасть. Хоть раз. Хоть в конце дня. Армин позволяет. Не тянет наверх. Не требует собраться. Не отталкивает. Просто сидит рядом. Обнимает. Отдаёт тепло своего тела. Этого достаточно, чтобы не сойти с ума. Достаточно, чтобы пережить ещё одну ночь.