Мертвая Октавия

      "Раз – Октавия горит. Слышен вой и крики. Два – народ уже бежит, все в крови безликих. Три – огонь сжирает всё, до чего добрался. Чистокровок больше нет. Ромус быстро сдался."       Детская считалочка превратилась в реальность, которой я добивался столько лет. Вокруг густой дым и запах гари, к которому довольно быстро привыкаешь и совершенно перестаёшь замечать. В далеке слышен лязг мечей, тяжёлые шаги, стоны воинов и плач женщин и детей, пытающихся спастись от революции. А еще кровь. Она повсюду: на земле, доспехах, оружие... На моих руках. Алые пятна отлично украшают черную, будто гнилую, плоть. Да и не одна она гнилая...       Вновь осматриваюсь вокруг и понимаю, что всё получилось. Губы медленно растягиваются в кривой ухмылке. У меня получилось. Получилось! Даже не верится... Смех сам собой вырывается наружу, и я не в силах его остановить. С плеч падает тяжелющий камень, душа свободна, как вольная птица.       Услышав позади себя медленные шаги, пытаюсь успокоиться. Но это ой как непросто... Всё ещё с хищной улыбкой на лице оборачиваюсь назад и в последний момент успеваю воспользоваться темной материей против чистокровки, выбрасывая из его рук окровавленный меч. Из-за дыма не могу разглядеть его лицо — да и зачем, все они заслуживают смерти — и с легкостью поднимаю в воздух тело, бросая в стену полуразрушенного здания. Встряхиваю руку, прогоняя темную материю, и прислушиваюсь к хрипам и стонам со стороны побеждённого.       — Тварь, — еле-еле я распознаю. Голос знакомый, но никак не могу вспомнить, кому он принадлежит. Интерес побеждает, и вот я уже подхожу к истекающему кровью чистокровке. Белые, чуть вьющиеся волосы до плеч, испачканные густой алой жидкостью. И эти глаза... О, эти глаза я узнаю везде. И не потому что люблю их, нет, совсем нет. Потому что они схожи с моими.       — Гедеон, Гедеон, Гедеон, — произношу я на выдохе, присаживаясь рядом с братом, не боясь, что он что-то применит против меня, — для чего ты пришёл сюда? Мог бы бежать из столицы. Но ты как храбрый воин и истинный чистокровный решил остаться. Ответь мне на один вопрос: зачем? Кого ты собирался защитить? Ты же сам ненавидишь Совет Старейшин. Тогда почему мешаешь мне? — двумя пальцами поддеваю его острый подбородок и чуть поднимаю на себя. Хитклиф некоторое время подбирает слова, колеблется. За этот короткий промежуток времени я успеваю напридумать множество вариантов отговорок и объяснений с его стороны. Но то, что произносит брат, никогда бы в моей голове не появилось:       — Я бьюсь не за себя, я бьюсь за Империю. Я бьюсь не за себя, я бьюсь за Бёрко.       Всё вокруг останавливается. Перед глазами темнота. Крики и плач больше не доходят до меня: в моих ушах лишь набатом стучат слова Гедеона. "Я бьюсь не за себя, я бьюсь за Империю. Я бьюсь не за себя, я бьюсь за Бёрко." Литания Благородного легиона, которого не существует с того момента, как случился переворот. Почему Гедеон это произнёс? Неужели тот самый потерянный принц...       — Киллиан Парис Бёрко живой, — хрипит Хитклиф раньше, чем я успеваю сам дойти до этой истины. — Он остановит тебя и восстановит Октавианскую Империю.       На моих губах появляется злой оскал. Не в силах совладать с эмоциями, я чёрной от материи рукой хватаюсь за шею Гедеона, начиная душить чистокровного.       — Да кто ты, чтобы говорить такие вещи! — проговариваю сквозь сжатые зубы, сильнее надавливая на шею. Гедеон тяжело дышит, хрипит, но даже не пытается вырваться из хватки. — Никаких чистокровок, никакой Октавианской империи! Теперь я правитель этой страны! Ты слышишь меня!       В один миг тело подо мной обмякает, взгляд становится стеклянным, а из уст вырывается последний стон. Теперь на моих руках ещё одна кровь. Причем родная, как у меня. Но в душе ничего не щелкает, ничего не ломается. Будто так и нужно.       Позади слышатся шаги и чей-то испуганный стон. Обернувшись, вижу перед собой... Джерома. О, почему-то было ощущение, что он точно не умрет. Вид у него, конечно, оставляет желать лучшего: рваная грязная от земли и крови одежда, в каких-то местах даже подгоревшая от огня, охватившего Ромус; на правой ноге неглубокий порез от чьего-то меча; лицо и руки покрыты алыми каплями и чёрной сажей, а волосы небрежно взъерошены и испачканы землёй. Его взгляд прикован к неживому телу Гедеона, совершенно игнорируя моё существование. Я встаю с земли, подхожу к низшему и щелкаю пальцами перед его лицом, тем самым заставляя обратить внимание на меня. Джером переводит взгляд, и я вижу целую бурю эмоций в этих глазах: страх, боль и... отвращение. Он отступает на два шага назад, но всё ещё смотрит на меня, будто я — монстр. Хотя, если хорошо подумать, то это будет самое верное, что только можно сказать обо мне. Я хищно улыбаюсь уголками губ и, раскрыв руки, будто приглашая в объятия, "милым" голосом пропеваю:       — Раз – Октавия горит. Слышен вой и крики.       — Прекрати, — шепчет низший и делает ещё несколько шагов назад. Я же, продолжая улыбаться, словно лис, двигаюсь к нему, сокращая расстояние.       — Два – народ уже бежит, все в крови безликих, — глазами пробегаюсь по разрушенным зданиям, мёртвым телам и чуть щурюсь, пытаясь увидеть в далеке бегущих женщин и детей. — Три – огонь сжирает всё, до чего добрался. Чистокровок больше нет. Ромус быстро...       Не успев договорить "прекраснейшую" считалочку, чувствую, как левая щека резко начинает гореть от удара. Пока я осматривал плоды моих действий, Джером решил не терять времени: в несколько секунд он подошёл ко мне, замахнулся и дал довольно сильную пощечину. Улыбка вмиг исчезает с моих уст.       — В рыцари заделался? — с ноткой иронии спрашиваю, кидая грозный взгляд на Джерома. Тот, что интересно, очень близко стоит, а в его глазах плещется отвага и готовность сражаться, если до этого дойдет. — Ты не понимаешь, что творишь. Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы я был твоим врагом — пожалуйста. Мне не сложно. Один вопрос: зачем? На чьей ты стороне?       — Бёрко.       — Что...       — Я бьюсь не за себя, я бьюсь за Империю. Я бьюсь не за себя, я бьюсь за Бёрко, — его речь наполнена решительностью и холодом. Джером медленно подносит свою руку к сердцу. Я не могу поверить в то, что сейчас вижу. Нет, этого просто не может быть! Человек, с которым я знаком с самого детства, единственный, кто знает мое прошлое, кто клялся мне на крови и обещал довести дело до конца, прямо сейчас излагает клятву императору. В груди вспыхивает злость: она распространяется со скоростью света, и вот я уже слышу чей-то крик. Открыв глаза, вижу Джерома, лежащего у стены разрушенного здания. Одной рукой он дотрагивается до своего затылка, и пальцы окрашиваются алой жидкостью. Что его могло так отбросить? Низший с испугом смотрит на мои чёрные руки, и тут до меня доходит: тёмная материя. Из-за злости я не смог контролировать выброс магии, тем самым покалечив Джерома. Хотя, он уже не на моей стороне — уже и нет сил как-то заботиться о нём.       — Сам виноват, — равнодушно кидаю я, даже не смотря в его сторону, — не нужно таким разбрасываться направо и налево. Император, император... Где он, этот ваш "Император"? Покажи! Или только словами ранить умеешь?       — Император Киллиан Парис Бёрко жив, — со стальной твердостью выговаривает Джером, подчёркивая каждое слово. Он смотрит леденящим взглядом, который вызывает мурашки по телу. Я уже понимаю, что он скажет дальше, но не решаюсь остановить его. — И он разорвёт твою кровавую империю на мелкие кусочки. От тебя живого места не останется!       Силы выслушивать всё это кончаются в мгновение ока: всего за несколько секунд я оказываюсь рядом с низшим и уже замахиваюсь для сильной пощёчины, как вдруг неизвестная сила поднимает меня в воздух и отбрасывает на другой конец улицы, где я врезаюсь в каменную стену. Боль сковывает всё тело, а из уст вырывается еле слышный стон. Открыв глаза, я вижу Джерома и... чистокровного. На губах невольно появляется усмешка и, превозмогая боль, я аккуратно поднимаюсь на ноги и кричу:       — Так ты теперь один из них? Ха, даже нечему удивляться. Трус! — сделав несколько шагов вперед, я продолжаю свою пламенную речь. — Ты предал меня, Джером! Стал ещё одной куклой в руках у чистокровок! Так ещё и самому Императору дал клятву. Ну так... Что же ты сидишь? Поднимайся, беги к своему Бёрко! В отличие от меня он и накормит, и денег даст, и на работу пристроит, и по головке погладит. Он же Бёрко!       Чистокровный, сидящий возле Джерома, не выдерживает: в один миг он оказывается около меня, и я наконец могу разглядеть его лицо.       — Люмьер! А я давно подозревал, что ты спелся с Джеромом... Ну так что? Хорошим он был информатором? Или лгал тебе, а? — смех сам собой вырывается наружу. Я не могу уже себя остановить. — Посмотри вокруг: у меня всё получилось! Революция совершена, Совет Старейшин расстрелян. Да и не только они, — указательным пальцем указывают в сторону, где до сих пор лежит труп моего родного брата. — Имя Гедеон Хитклиф тебе хорошо знакомо. Полюбуйся: ещё один чистокровный-приверженец Императора погиб. Какие выводы из этого следуют? А, Люмьер?       Никакой реакции не следует. Уолдин даже не смотрит в сторону Гедеона: взгляд чистокровного прикован лишь ко мне. Посмотрев на лицо, я вижу то, чего совершенно не ожидал: глаза Люмьера, голубые глаза, как у всех чистокровок, прямо сейчас полны невыплаканными слезами. Но ведь... Он даже не взглянул на Гедеона. От чего он может быть так расстроен..?       — Как ты можешь поливать такой грязью Императора, когда ты даже не знаешь его личность? Не знаешь его настоящего? — собрав всю волю в кулак, шепчет Люмьер. Я лишь усмехаюсь и лениво спрашиваю:       — А зачем мне его знать? Все вы чистокровки одинаковы. Слабо верится, что он какой-то особенный. Императорская кровь не дает ему доброго сердца и благих намерений для народа.       — Ты даже не знаешь, что он хотел сделать...       — Хотел..? — слышится голос Джерома. И тут я невольно задаюсь вопросом: почему Люмьер применил именно эту формулировку? Прошедшее время? Неужели это значит...       — За мной, — тихо говорит чистокровный, поворачивается спиной ко мне и идёт в сторону центра Ромуса, где раньше заседали Старейшины.       Весь путь до нужного места мы проходим в тишине. Джером идёт близко к Люмьеру — тот закинул свою руку на плечо низшему и иногда аккуратно трепал по волосам, поддерживая. Не понимаю, когда они успели так сблизиться... Хотя, если задуматься, то можно понять Джерома: я не уделял ему нужного внимания, обманул насчет клятвы на крови, да еще и бил, и угрожал... В общем, есть за что ненавидеть меня. А я предупреждал, что душа у меня гнусная...       Через 20 минут мы добираемся до места. Страшная тут была битва. Огонь охватил землю и сжег всю зелёную траву; повсюду лежат стрелы, снаряды от пушек и мёртвые. Низшие, полукровки, чистокровки... Всё смешалось в единую кучу. По нашему плану этой битвой должен был руководить Адам. Осмотревшись вокруг, я так и не нашел его труп: значит, хорошо справился.       В то время, пока я осматриваю окрестности, Люмьер и Джером успевают уйти чуть дальше. В скором времени я догоняю их и решаю спросить:       — И что же ты хотел нам показать?       Люмьер не смотрит на меня: его взгляд направлен в сторону. Поворачивая голову, моему взору открывается картина, которую я вижу уже целый день: огромная куча мёртвых чистокровных. Но почему Люмьер именно туда смотрит? Неужели именно там и лежит труп Императора?       Уолдин кивает на тех мёртвых, и я решительно направляюсь к ним. Рассматривая трупы, нахожу несколько знакомых лиц: вот Фредерик Лир собственной персоной. Возле него лежат еще несколько представителей Совета. Все они проткнуты чьим-то мечом, причем одним и тем же — кто-то возомнил себя героем, раз убил стольких знатных чистокровок. В следующую секунду мой взгляд обращается к еще одному мёртвому и... Я узнаю его. Я... Знаю его... Причем очень хорошо... И я не могу поверить, что вижу здесь... Готье?       — Нет... Не может быть... — шепчу я, подходя к телу. Бледное безжизненное лицо, посиневшие губы, закрытые глаза, алые капли на щеках и глубокая рана в груди. Ему прокололи самое сердце... Не чувствуя ног, я падаю перед Хитклифом, а глаза наполняются влагой. Он не должен быть здесь, не должен. Готье же... Уехал из страны вместе с отцом. Он же мне это говорил... Что у Уильяма срочная встреча, и ему нужно присутствовать с младшем Хитклифом. — Нет, нет, нет! Это не он! Его не должно быть здесь! — уже вслух кричу, чтобы Люмьер и Джером услышали. Кто-то подходит сзади и кладет руку на плечо.       — Киллиана больше нет. Никого из династии Бёрко не осталось, — низким голосом шепчет Люмьер, и тут до меня доходит: Готье и есть тот самый принц. Готье и Киллиан — один и тот же человек. И... Он мне врал всё это время? А я, идиот, всё проглатывал, будто ничего не замечаю. Как же...       Я поворачиваюсь к Джерому. Он стоит не так далеко, но не решается подходить. На его щеках уже успели проложить свои дорожки солёные слёзы.       — Ты знал, — догадываюсь я. Низший ничего не говорит — лишь коротко кивает и отворачивается, не в силах смотреть на мёртвого Императора. Я смотрю на Люмьера, который одними губами шепчет какие-то слова. Может провожает Готье в последний путь? А может просто читает молитву? Или литанию Благородного легиона... Кто знает... На него мне абсолютно всё равно.       Вновь поворачиваюсь к Готье. Грязной рукой поправляю его белую прядку, спавшую на лицо, и невольно вспоминаю то, как он всегда стеснялся такого внимания. Как он краснел от моего флирта. Помню, как он приходил ко мне после ужасного разговора с Гедеоном и плакал; как хотел уйти из дома и пришёл ко мне; как вырывался из рук отца, чтобы догнать меня. Перед глазами пробегают моменты, когда Готье прыгнул и поцеловал меня в щечку после успешного экзамена по темной материи; когда мы с ним ругались из-за социального неравенства, а потом целовались у двери, хотя с другой стороны стоял Чарли. Ох, как я не ценил эти моменты... Почему? Сам не знаю...       — Оставьте меня одного, — только сейчас замечаю, как сложно что-либо говорить. Дотрагиваюсь до своих щёк и ощущаю, что они влажные от слёз. Я не был готов к такому исходу. Не был...       Как только чужие шаги перестают быть слышны, я позволяю маске треснуть и вырваться настоящим чувствам на волю. Крик боли вырывается из самого сердца; в ужасной истерике я ложусь на мёртвого Готье и... просто рыдаю. В небе гремит гром, начинается настоящий ливень. И ещё одно воспоминание в моей голове: мы лежим на траве заднего двора дома Хитклифов, смотрим друг на друга, смеемся и держимся за руки, пока над нами начинается настоящий апокалипсис... И сейчас я нахожу его ладонь своей и крепко сжимаю. Не хочу отпускать. И никогда не хотел.       Вновь смотрю на умиротворенное лицо и, не сдержавшись, целую холодные мертвые губы. С уст слетает родное "Готи" — я не могу это контролировать. Не могу... Не могу!       Страна потеряла последнего из династии Бёрко, а я потерял свою... любовь? Как же я жалею, что не понимал этого раньше... Не понимал...