Граффити

Баллончик с сине-фиолетовой краской шипел в руке Найрин, оставляя на бетоне призрачный силуэт. Заброшенный клуб «Звездный Дождь» давно потерял свой блеск — неоновые трубки безжизненно свисали с потолка, а пол был устлан осколками разбитых бутылок и чужих надежд. Идеальное место для последней встречи. — Льстишь себе, думая, что запомнишь меня именно такой. Голос Арии плыл из полумрака, где она сидела на старом диване, закинув ногу на ногу. Найрин не обернулась — продолжала работать, добавляя тень под подбородком. Синий цвет растекался по стене, как меланхолия по душе. — А какой я должна тебя помнить? — Найрин сменила баллончик на белый. Блики в глазах. Всегда начинала с них. — Той, что приказала расстрелять тех подростков? — Их растили как убийц. Натаскивали на запах чужой крови, как кроганы своих варренов. Ты это знаешь. — Знаю. — Белая краска легла неровно, и Найрин провела пальцем по влажной поверхности, размазывая цвет. — Но ты не дала мне времени найти другой выход. Ариа поднялась с дивана, подошла ближе. В тусклом свете аварийных ламп ее лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и безжалостным одновременно. Найрин украдкой глянула на оригинал, потом на свою работу. Портрет получался слишком мягким. Не хватало той алчной до власти пропасти, что зияла в глубине фиолетовых глаз. — Время — роскошь, которую Омега не прощает, — сказала Ариа. — Ты до сих пор не понимаешь? Каждую секунду промедления здесь оплачивают кровью. Найрин взяла черный баллончик. Провела безапелляционную линию вдоль скулы — слишком резкую, слишком жестокую. Но разве Ариа не была именно такой в тот день? — Понимаю. Просто цена показалась мне слишком высокой. — А какую цену платишь ты за свою непорочность? — В голосе Арии звучала не злость, а усталость. — Разве невинные не умирали из-за того, что ты не могла принять трудное решение? Найрин замерла, кисть руки зависла в воздухе. Воспоминания нахлынули волной: лица тех, кого она не смогла спасти, пока искала «правильное» решение. Корабль беженцев, взорванный пиратами, пока она вела переговоры. Исследовательская станция, захваченная батарианцами, пока она собирала разрешения на операцию спасения... — Ты не имеешь права, — прошептала она. — Имею. Потому что знаю, как ты просыпаешься по ночам, вспоминая их лица. Найрин резко повернулась. Ариа стояла совсем близко — так близко, что можно было разглядеть тонкие морщинки у глаз, которые выдавали настоящий возраст. На портрете их не было. Найрин всегда рисовала близких такими, какими хотела их помнить. Слишком идеальными. — А ты? — Найрин шагнула навстречу. — Ты разве спишь спокойно? Или тебя не мучают призраки всех тех, кого ты принесла в жертву своей власти? Что-то дрогнуло в лице Арии. Почти незаметно, но Найрин заметила. — Мертвые не ведут переговоров, — сказала Ариа. — Живые — ведут. — Красивые слова. — Найрин отвернулась к стене, взяла красный баллончик. Губы. Последняя деталь. — А что ты скажешь той девочке с Тессии, которая мечтала изменить мир? Рука Арии легла на запястье Найрин, останавливая движение. — Та девочка умерла слишком давно. В тот день, когда поняла: мир не хочет, чтобы его меняли. — Или в тот день, когда ты решила, что проще изуродовать себя, чем бороться с миром. Они стояли так близко, что Найрин чувствовала дыхание Арии на своей шее. Знакомый запах — озон и что-то цветочное, едва уловимое. Находка из прошлой жизни, которую Ариа прятала под слоями цинизма и жестокости. — Знаешь, в чем твоя проблема? — Ариа не убирала руку. — Ты до сих пор веришь в сказки. В то, что можно спасти всех, никого не предав. — А в чем твоя проблема? — Найрин обернулась, их лица оказались на расстоянии вдоха. — Ты решила, что если не можешь спасти всех, не стоит спасать никого? — Я спасаю тех, кто того заслуживает. — И кто заслуживает? Кто это решает? Ты? — Да. Я. Найрин высвободила руку и нанесла последний штрих — алые губы на бесстрастном лице. Портрет был закончен. Ариа на стене выглядела как древняя статуя — прекрасная, неприступная и бесконечно одинокая. — Помнишь, что ты сказала в нашу первую ночь? — Найрин отступила, оценивая работу. — «Мораль — это роскошь для тех, у кого есть выбор». — Помню. — Тогда я подумала, что ты циник. Сейчас понимаю — ты просто перестала верить в то, что выбор у тебя есть. Ариа подошла к стене, провела пальцем по влажной краске. След остался на коже — синий, как кровь. — А ты все еще веришь? — Да. — Найрин убрала баллончики в сумку. — Поэтому и не могу остаться. — И поэтому я не могу тебя отпустить. Они смотрели друг на друга в полумраке мертвого клуба, где когда-то звучала музыка и гуляки танцевали, не думая о завтрашнем дне. Портрет на стене наблюдал за ними немыми глазами — свидетель того, что некоторые раны слишком глубоки, чтобы зажить, и некоторые истины слишком болезненны, чтобы их принять. — Прощай, Ариа. — Прощай, Найрин. Найрин шла к выходу, не оборачиваясь. Она знала, что Ариа будет стоять перед портретом еще долго — быть может, до рассвета, которого на Омеге никогда не бывает. А потом прикажет закрасить стену. Но красота — единственное, что время не может уничтожить. Но даже красота иногда выбирает смерть, чтобы не стать уродством.