Огонёк в темноте

В офисе едва слышны разговоры и шаги уходящих домой сотрудников. Мой кабинет освещается лишь тусклым светом ламп на столах ассистенток. Этого света вполне хватает, чтобы в полутьме различить пачку сигарет и зажигалку у меня на столе. Иногда я достаю их из запертого на ключ шкафчика, но никогда не закуриваю. Раз в полгода я выбрасываю этот набор и покупаю новый. На случай, если всё-таки закурю. Обычно мне хватает долгих минут, в течение которых я разглядываю тонкие коричневые палочки сигарет с золотистой каймой между фильтром и завернутым табаком. В последний раз я курила, наверное, лет в двадцать шесть, когда бегала по модным вечеринкам и «стреляла» сигареты у знакомых. Удивительно простое и сложное время моей жизни. Куда бегут года? Сегодня я со вздохом сдаюсь, беря в руки пачку и вытаскивая сигарету знакомым движением. Пальцы помнят текстуру и правильный захват, хотя я чувствую себя так, будто художник, который взял кисть в руки после нескольких десятилетий без практики. Огонек зажигалки легко воспламеняет сигарету, и я затягиваюсь дымом. Не расслабляет, да и пахнет горечью, но это не заставляет меня потушить сигарету. В беззаботные двадцать шесть я вместо латте пила крепкий черный кофе по несколько кружек в день. Мои сердце и кардиолог не поддержали такой образ жизни, так что пришлось перейти на лёгкий латте. Затянувшись снова, я почувствовала, как знакомая дымная паутина скользит в мои дыхательные пути, оседая глубоко в лёгких. Настроение валяется где-то внизу на улицах города вместе с пакетиками из-под чипсов и пустыми банками пива. Внутри движется тягостный комок тошноты и тревоги, который всё чаще появляется в последние месяцы. Не страх, не волнение и даже не совесть. Я тихо хмыкнула подумав об этом, а потом услышала стук каблуков у приемной. Из раза в раз чувствую, как внутренности что-то стягивает и поднимает к самому горлу, где набухает непослушное сердце. Медленно, ровно, но оглушительно до шума в ушах и кислоты на языке. Шаги остановились, но я не потрудилась повернуться лицом ко входу в кабинет: меня больше занимал звук сирен и едущих машин, который прорывался в приоткрытые окна офиса. Я не люблю шум волн или костра. Не люблю пение птиц. Мне больше по нраву ночной визг мотора и поющая на улицах сирена скорой помощи. Всегда любила городской хаос. Даже если ты один в своей маленькой комнатушке, ты совсем не одинок. — Миранда? Я тихо вздохнула и стряхнула пепел. Снова затянувшись, закинула ногу на ногу, всё ещё глядя в окно. У девушки потрясающее чувство появляться тогда, когда она либо нужна как воздух, либо совершенно точно нежелательна. И сейчас второй случай. — Идите домой, Андреа. Книгу я заберу сама. Слышу свой собственный голос и в то же время не узнаю. Это действительно я? Мой холодный покровительственный тон, над которым раньше тихо посмеивались коллеги? Сейчас уже никто не смеётся. Я вижу опасение, даже страх в глазах других людей. — Вы… вы курите? Повернувшись с раздраженным вздохом, смотрю в полутьме на донельзя любопытную девушку, чьи карие глаза мне сейчас совсем ни к чему. — Да. А теперь идите. Зло бросила я и потушила сигарету. Комок то ли желчи, то ли странной болотной тины собирался где-то в животе. Глаза немного жгутся. Обычно это максимум, который я позволяю своим слезам. Несмотря на слова, Андреа всё ещё стоит в проходе, окутанная со спины тёплым светом ламп. Иногда я смотрю на неё и не понимаю, кто она такая и что здесь делает. Порой Андреа выглядит донельзя реальной, даже больше чем я, а иногда совсем неясной черточкой в моей повседневной жизни. Снова философствуешь, Мириам? Ха. Я поднялась с кресла и встала сбоку от стола, оперевшись на него левым бедром. Во рту немного горько после сигареты и мне совсем не хочется больше. — Я здесь говорю на китайском, или у вас вдруг заложило слуховые пути? — спрашиваю у неё недовольно. Ради Бога, какая необходимость беспокоить меня в такой вечер? — Я-я хотела извиниться. — Оставьте извинения при себе. Мои руки живо собирают вещи в сумку. Несмотря на темноту, легко ориентируюсь в расположении вещей на своем столе. В личном пространстве мне всегда нравился порядок. — Мне не стоило уходить тогда от вас в Париже, — тихо заявила девушка, неловко сцепляя и расцепляя свои пальцы. Оставив собранную сумку на столе, снова повернулась к ней. — Андреа, сейчас мне глубоко всё равно на это. Как ни странно, мой тон чуть менее холодный, но всё такой же строгий. Чувствую, как леденеют пальцы. Начинает не хватать воздуха, поэтому я иду к окну и широко открываю его, пропуская ледяной порыв в помещение. Меня прошибает холод и чувство облегчения. Комок тревожной тины в животе немного успокаивается. — Вам не всё равно, раз вы игнорируете меня, — за спиной тихий голос едва слышен из-за усилившегося шума города. Ничего не хочу слушать и понимать, только звуки и никакой человеческой речи. — Вы не думали, что, может быть, мир не вращается вокруг вас одной? Что у меня может быть другая причина для того, чтобы не сюсюкаться с вами? Говорю жёстко и колюче, а эти тина и тошнота снова поднимаются к горлу и в носу щиплет. Я дрожу от холода у окна, но не смею отойти от него. Дискомфорт отвлекает от голодной черной дыры где-то между сердцем и пупком. — Миранда, вам плохо?.. — почему-то девушка проигнорировала мои обидные слова. До слуха донёсся стук каблуков, а ладонь крепче сжала ручку окна. — Уходите, я не хочу вас видеть. Чувствую, как поверх моей ладони ложится другая и надавливает на створку, закрывая её, а потом поворачивая ручку. Спасительный холод исчез, а глаза продолжают гореть. У меня болит тело, и в то же время я совсем не чувствую реальной боли. Почему это произошло именно у неё на глазах? Почему не позже, когда я уже оказалась бы в спасительной тишине дома, где можно закрыть спальню на все замки и спрятаться в постели, пока подушка не станет неприятно влажной. Где-то у самой челюсти зарождается болезненная дрожь, а руки — такие отвратительно теплые руки — разворачивают меня за плечи. Я опускаю взгляд, потому что знаю, что темнота может скрыть только внешность. Знаю, что если подниму на неё взгляд, то сорвусь. Отпусти меня. Пожалуйста. — Что в слове «уходите» вы не поняли? Слышу как шиплю, словно рассерженная змея. В первую очередь потому, что так голос почти не дрожит. Не слышно тех высоких ноток, которые легко узнать, когда я… Когда я плачу. Мне хочется уйти, остаться одной и спрятаться, как я всегда делала, но у меня не находится сил сдвинуться с места. А комок внутри всё сильнее горячеет и сжимает внутренности, почти заставляя согнуться пополам. Но я пока держусь. Пока. Андреа молча обнимает меня за плечи и прижимает к себе до боли. Я чувствую как челюсть болезненно сжимается, а влажная пелена застит мои уставшие глаза. В объятиях нет нежности, тепла, заботы. Только порывистость, отчаянность и резкость. Возможно поэтому я продолжаю стоять как истукан с острова Пасхи, вместо того, чтобы скинуть эти руки. — Я прошу прощения, — срывающимся голосом бормочет девушка в косточку моего плечевого сустава. Мне не за что её прощать. Но я не могу сказать это, потому что знаю, что она услышит мои слезы. Они не из-за неё, но разве эта юная амбициозная девушка поймет это? Сомневаюсь. В ней слишком много сострадания и рефлексии, которая пожирает больше, чем она в состоянии вынести. Правдолюбка и простушка. Вот и вся её характеристика. — Я знаю, что не должна была бросать вас тогда, знаю, что предала ваше доверие, но почему я не могу снова его заслужить? Почему вы не даёте мне шанс? — Шанс на что, Андреа? Мой собственный голос слышится словно сквозь вату. Отрешенный, спокойный, устойчивый как скала в океане среди хлестких и жадных волн. — Не знаю. Девушка утыкается лбом в мое плечо, продолжая сжимать плечи в объятиях. Мои руки вытянуты вдоль туловища, и я чувствую как сильнее холодеют влажные ладони. Тошнота и жар внутри почему-то утихают. — Тогда зачем просите то, что вам даже не нужно? Мышцы моего лица расслабляются, и я чувствую тихий прохладный воздух, который ещё остался после открытого ненадолго окна. — Мне это нужно, — спорит она глухо, словно обращаясь к моему плечу. — Вы даже не знаете для чего вам нужен какой-то непонятный шанс. Наконец нахожу в себе силы оттолкнуть её руки, но она немедленно хватается за мою талию. Теперь я в крепкой хватке. — Отпустите, Андреа. Ледяной тон спугнул бы кого угодно, но девушка лишь упрямо выдохнула, явно закусив удила. Упрямица. Смелая, но слишком упертая. — Скажите, что прощаете меня, — твердо заявила она. В ответ на это я смогла только фыркнуть, от чего её волосы пошевелились, потревоженные моим дыханием. — Андреа, ради Бога, не занимайтесь ерундой. Я не школьница, которая держит на вас обиду за украденную ручку с принцессой. Напряжение сжимавших в руках вдруг исчезло. Девушка отстранилась достаточно, чтобы взглянуть в глаза. Андреа была достаточно высокой, чтобы смотреть на меня сверху вниз, особенно, если бы мы обе были без каблуков. Но все же ей странным образом удавалось смотреть снизу вверх даже при таком раскладе. — Так вы… вы правда не злитесь? Я молча подняла бровь. Злюсь ли я? Возможно. Но всё же побег Андреа и её последующее возвращение не были чем-то фееричным в моей жизни. Не единожды люди сбегали, а затем приползали ко мне и молили о прощении. Сначала это заставляло меня чувствовать себя гордой, затем просто забавляло, но в конце концов мне надоел этот однообразный спектакль с разными актерами. Мне не нужны извинения, обещания, заверения исправиться и прочая чепуха. Я верю в поступки и только. И во внутренний стержень, пожалуй, тоже. У Андреа хватило духу не только уйти, но и вернуться. С достоинством, с извиняющимся взглядом, но никак не жалкими попытками расположить к себе. С некоторых пор мне было противно наблюдать мольбы. И хорошо, что Андреа не просила о прощении. Она требовала. Это было чем-то… новым. — На вас или ваши слабоумие и отвагу? Ни то, ни другое для меня уже давно не секрет, так что… пожалуй нет. Не злюсь, — я сказала спокойно, игнорируя руки, оставшиеся на моей талии. Я очень хорошо умею определять прикосновения по тому, какие цели люди преследуют, пытаясь подобраться ко мне ближе. Кого-то заботит похоть, восхищение кумиром, зависть, восторг, отвращение… Много эмоций. Быть тряпкой, которую жмут и рвут фанаты, я ни за что не соглашусь. Остальные из этих эмоций, особенно похоть, я воспринимаю как негативные. Но сейчас в прикосновении Андреа не было ни восхищения, ни похоти, ни зависти. Поэтому оно меня не слишком заботило. Хотя стоит позже сделать ей выговор, иначе все, как и она, повадятся трогать меня, не боясь получить укус… — О, — только и выдохнула девушка в ответ на мои слова. — О? — я подняла брови, пытаясь прочесть в сумраке эмоции на лице моей помощницы. Удивление или радость? Может облегчение? — Тогда… ну, ладно. Хорошо. — Хорошо, — эхом повторила я сухим тоном. Хорошо. Пожалуй да, действительно хорошо. Мы стояли несколько минут, молча глядя друг другу в глаза. Видела, как она ищет что-то в моих, отчаянно ждёт. Я же продолжала стоять молча без намёка на волнение. Взбаламученная невесть чем вода наконец улеглась внутри меня, заставляя осадок растечься по дну уже тихого озера. — То есть, мы работаем как всегда, — почти опасливо произнесла Андреа не совсем уверенным тоном. — Верно. — И мы продолжаем, ну, общаться? — Если вы подразумеваете разговаривать, то да, мы будем продолжать это делать, — я сухо и раздражённо отчеканила. Сколько ещё глупых вопросов я получу от этой девушки, прежде чем она вернётся на свое место, и мы поедем дальше? — Я имела ввиду общаться, — тихо возразила Андреа. Её руки всё ещё на моей талии, и мне ещё неясно, с какой целью она продолжает стоять близко ко мне. — То есть, болтать. Обмениваться мыслями? — Ваши мысли не особенно любопытны, Андреа. — Тогда зачем вы спрашивали мое мнение, если я такая скучная? — почти обиженно говорит она, словно бы действительно ожидала другого ответа. Наверное, мне стоило взять её за руку и отвести в страну радужных пони, чтобы говорить о дружбе, любви и добре каждую секунду моего бодрствования. В животе снова появился раздражающий комок. Порой я жалела, что не могу просто лечь в больницу и пройти операцию по удалению этой тревожной струны из моего тела. Она мешала больше всего остального, с чем я успела столкнуться в течение своей жизни. — Я сказала, что ваши мысли не особенно любопытны, но я не говорила, что они не забавны. Андреа смотрела на меня со смесью детской обиды и растерянности. Милое летнее дитя. Как она смогла проработать у меня год и остаться почти такой же наивной и непосредственной? Восьмое чудо света, не иначе. — То есть, вы просто смеялись надо мной всё то время? — спросила она с пылом возмущения в голосе. Я не сдержала едкую улыбку, которая расползалась на лице. Конечно, смеялась. И не раз. — Естественно, — почти весело ответила я. Андреа смотрела на меня с неверием, обидой и другой горячей эмоцией, которой не берусь дать название. — Это жестоко. Я думала, что мы… что вы начали уважать мое мнение. Мне осталось только молчаливо пожать плечами. Я уже дважды повторила свои слова, но Андреа продолжает видеть в них какой-то особенный контекст, который не был мною заложен. Вероятно, со временем она сумеет научиться не искать в словах больше смысла, чем они на самом деле несут. — Вы злая, — выдохнула девушка недовольно и уперлась лбом в моё плечо. Её горячие пальцы прожигали ткань, а затем и мою кожу. Я молчаливо дернула уголком губ. Разумеется, я злая. Как ведьма из сказки. — Не моя вина, что вы придумываете то, чего нет, — заметила я почти насмешливо, имея ввиду её попытки найти некий скрытый смысл в моих словах. Андреа мгновенно отстранилась от меня и запальчиво сделала шаг к столу. Её тонкие длинные пальцы схватили пачку сигарет и вытащили оттуда одну. Она тут же сломалась из-за слишком крепкого захвата. Я же оперлась на подоконник спиной и скрестила руки на груди, наблюдая за представлением. Зная Андреа, я могла сказать, что пусть она и пробовала сигареты раньше, но скорее всего так и не научилась курить. Первая же затяжка целой сигаретой показала мне, что я, как и всегда, оказалась совершенно права: девушка надсадно закашляла, хотя изо всех сил пыталась скрыть свою непривычку к табаку, пусть и слабому. — Не трогайте эту гадость, Андреа, — едва сдерживая смешок, сказала я и легко забрала сигарету из её пальцев. Глупая девочка. — Эта пагубная привычка вам не нужна. И сигарета потухла, прижавшись всем кончиком к донышку пепельницы. — Но вы же курите, — заметила девушка и снова кашлянула. Я подала ей свой стакан воды, стоящий здесь же на столе. — Закурила в первый раз за несколько десятилетий, — забавно, как сочетаются числа: мне было двадцать шесть, когда я окончательно бросила курить. И с того момента прошло как раз двадцать шесть лет. Андреа сделала несколько глотков и облегчённо вздохнула, когда кашель окончательно прошел. Ещё совсем подросток, хотя на вид умная и зрелая молодая женщина. — …наверное, не стоило мне пробовать, да? Помолчав добавила она, а я только усмехнулась, взяв сигареты и выбросив их в мусорную корзину возле стола. Пожалуй, я подожду ещё двадцать шесть лет, прежде чем закурить снова. — Не стоило, — подтвердила я, сев в свое кресло. Андреа стояла возле меня со стаканом в руках. Её глаза — ещё более темные и пристальные в полутьме — разглядывали меня долгие-долгие мгновения. Обычно я против такого рода изучения, но сегодня странный вечер, так что меня почти не раздражало желание Андреа рассмотреть моё лицо немного более пристально. Тем более, что в эту игру могут играть двое. — На моем лице написана поэма или что-то в этом роде? — спросила я, осознав, что на мой ответный взгляд реакция полностью отсутствует. Глаза Андреа немного расширились, но затем она опустила их вниз, будто пытаясь скрыть эмоцию, которую они отражали. — Я бы не сказала, что поэма, но стихи точно можно было бы сложить. — …стихи о моём лице? — теряясь в догадках о смысле этого замечания, спросила я. Всё-таки девушка иногда умела удивлять. Стихи о лице? Отсылка на какое-то произведение, которое мне не знакомо? Вряд ли классика: в обсуждениях, посвященных ей, я чувствовала себя вполне комфортно. — Ну, да. Правда, мне скорее больше удается проза, — невинно и почти смущённо добавила Андреа, робко подняв глаза. — Проза, — повторила я задумчиво. Честно говоря, что за загадки? Почему мне нужно разгадывать какой-то непонятный смысл замечания о моем… О. Верно. Замечание о моём лице, говорящее, что о нем стоит сочинить стихи. — Что ж, пикап линии вам удаются явно лучше, чем многим моим знакомым, — со смешком заметила я. Не пошло, но всё же намекает. Могло быть и намного хуже. — Миранда, я не… Ну, то есть, конечно я имела ввиду, но это… Пикап это же, э-э-э… — Очень информативно, Андреа. Я поражена вашим выдающимся красноречием. Несомненно девушка тут же замолчала и снова обиженно надулась, отведя взгляд. Если бы мне платили по доллару, каждый раз, когда я понимала Андреа, то мне пришлось бы жить впроголодь. А то и вовсе без средств к существованию. — Вы всегда язвите. Даже когда я пытаюсь быть милой, — заметила Андреа, глядя на маленький зелёный шарик листьев в горшочке. — Зато я быть милой совершенно не умею. Радуйтесь, у вас нет конкурентов. После этих слов Андреа наконец посмотрела на меня, но быстро отвела глаза. Готова поставить свою новую машину на то, что Андреа пытается скрыть смущение и покрасневшие щеки. Мне даже не нужно видеть цвет её кожи, чтобы знать, что она краснеет. — С вами очень трудно разговаривать, — выдохнула девушка спустя время, пока я продолжала её разглядывать. Мне нравилось изучать людей пристальными долгими взглядами. Очень быстро они начинали нервничать и растерянно смотреть на меня, будто пытаясь найти подсказку в том, что с ними не так. Но Андреа не пыталась ничего найти: она отчаянно прятала свои глаза, словно опасаясь, что я прочту в них что-то сокровенное. Что, конечно, и без этого было написано у неё на лице. Никакие глаза не нужны, если девушка продолжает смущаться определенным способом при более пристальном внимании. Я усмехнулась и встала с кресла, взяв её за руку. Мы прошли вместе в приемную, где я достала для неё осеннее пальто из шкафа. — Идёмте, Андреа. Прогуляемся вместе.