Традиционное поздравление

Крис звонит рано, так рано, как не встают даже монахи. Кант очень хочет сбросить звонок, но в руках этого блондина во-первых — его жизнь, с которой последние недели ему очень сильно хочется распрощаться, а во-вторых — жизнь его брата. Второе он ценит куда больше, поэтому отвечает. — У нас слишком мало доказательств. — Доносится из динамика. Ничего хорошего такой деловитый тон (Кант готов поклясться, что этот блядский капитан сейчас, в такую рань, сидит в полицейском участке) не предвещает. Но язвительность с первыми лучами солнца никто не отменял: — А я тут причём? Я пытаюсь. — Ты должен не пытаться, а делать. Сегодня день рождения. А вот это новость. Его, что ли, Криса? Или, может, у самого Канта? Он смотрит на календарь — точно не его. — У кого? — Хорошо что не у тебя, идиота. — Крис почти ударяет ладонью по лбу. — У Фаделя. И что с этого? Надо набить ему праздничное тату, что ли? С уликами этот чëрт явно ему не особо поможет — слишком озлобленный и скрытный. — Я наберу Стайлу. — Работай быстрее, Кант. Иначе придётся заставить тебя работать. Ой, как страшно. Кант думает над тем, что ему можно сделать с этой невероятно полезной информацией и, вместо того, чтобы действовать, он, конечно, ложится спать. А когда просыпается, видит две огорчающие новости. Первая — доказательства необходимы до четырёх часов вечера. А вторая касалась Стайла, которого Кант почти хотел окрестить недовольным ругательством. Но сукой был не сам Стайл, а жизнь, которая подвернула ему крупную поломку. Он не может оторваться от грëбанной машины — какие-то важные клиенты с сильно раздолбанным корытом. А Байсон, как последняя надежда тонущего на Титанике собственной жизни татуировщика, хоть и дома, но скорее всего пьян до беспамятства. Кант не настолько хорошо его знает, но судя по ночным неопределённым символам, которые всё никак не складывались в предложения, с ним явно не всё в порядке. А улики нужны срочно. Остаётся умолять. Только вот кандидатов, перед которыми нужно было унижаться, целых двое: Крис и Фадель. Второй был, конечно, куда более опасным, но кредит доверия к Канту у копов был давно исчерпан, так что в первом случае ему скорее всего откажут, а потом посадят. А во втором просто убьют — выходило куда менее драматично, с куда меньшим количеством объяснений. И Кант, взяв с собой только самое необходимое — деньги, кошелёк, ключи и свой гениальный мозг выбегает из квартиры вон. В бургерной, которая вроде как и не бургерная совсем, всë как обычно — пусто, чисто и пахнет отвратительно: дешёвым маслом. Про масло — это, конечно, Кант придрался, но факт остаётся фактом, пообедать можно было где-нибудь ещё. И он как раз собирается это сделать. Правда, не один. К своему огромному сожалению, не один. — Что? — Фадель выходит из тени кухни очень медленно. Очень. Весь такой грозный, накачанный и, Канту не хочется этого признавать, но довольно красивый. Абсолютно шикарный в своём омерзительном недовольстве. Кант поправляет причёску, словно перед школьным (и очень неудачным) выступлением. Произносит вполголоса: — С днём рождения. Фадель хмурится, кепка смешно съезжает ему на лоб. — Тебе не всё равно? — Спрашивает, словно не верит. Он скорее всего не верит. В то, что Кант это узнал от Байсона. В то, что кто-то помнит. В то, что это без злого умысла. Все три утверждения были ложью, и правильно, что Фадель в них не верит, но Канту нужно сделать всё, чтобы он это сделал. — Тебя не поздравил даже собственый брат? — Кант усмехается, он знает эту позорную тайну, но рассказывает её как сущий пустяк. У этого замечательного киллера никого нет? Тем лучше. Он будет единственным, кому не безразлична судьба одиночки. — Какая жалость. Фадель смеётся. Так обычно поступают те, в чьих руках власть. Власть достаточная, чтобы взять под контроль ситуацию. У Фаделя этой власти нет, но Кант не показывает, что такой досадный факт ему известен. — Меня не поздравил твой дружок, вот что действительно странно. — Слегка маслянистые руки касаются грязного фартука. Неужели он правда что-то жарит, пока к ним не заходят? Или что, чистит фритюрницу? Кант, пытаясь разгадать столь увлекательную загадку, спрашивает с вызовом: — А он тебя интересует? Стайл бы здесь не помешал. Ну какого чёрта, с его-то мозгами (определённо менее гениальными, но не менее хитрыми, ведь он как-то забрался в сердце этому убийце) он работает механиком? Лучше уж умничать в кругах псевдоинтеллектуалов, чем пачкать своё великолепное тело в мазуте. — Что? — Фадель как-будто не понимает. Он или тупой или прикидывается. Или... — Ты хотел бы, чтобы вместо меня приехал он? — Лёгкая улыбка, почти флиртующая, сама плывёт по лицу. Если он нравится Фаделю больше, чем Стайл, это, по крайней мере, интересно. А ещё полезно. — Я бы хотел, чтобы тут никого не было. — Красная кепка ударяется о стол, но это не жест агрессии. Совершенно случайная резкость. Надо брать, пока он нервный. — Никого? — Кант, будто бы случайно, поправляет воротник рубашки, оголяя ключицы. — Тогда собирайся. Мы едем в ресторан. С чего он вообще решил, что такому хладнокровному преступнику, который временами притворяется поваром, вообще нужны его оголённые части тела? И обед (обед это вообще романтично?) в ресторане... — Ты с ума сошёл что-ли? — Фадель смеётся, но уже не возражает. Это прогресс, надо действовать, пока снежная королева окончательно не заледенела. — Разве что от твоего... — Нужные слова в голову не лезут. От твоего сексуального вида, на первом разговоре с глазу на глаз? Слишком вульгарно. Слишком опасно, до пули прямо между глазниц, которые всё норовят смотреть дольше, чем нужно. Щелкнув пальцами он, хоть и с усилием, подбирает нужное слово: — Трудолюбия. Кто вообще выбирает трудится, вместо того, чтобы праздновать? Поехали, я угощаю. Пауза затягивается. Приходится придумывать новые, абсолютно неопровержимые доказательства, которые заставят нахмуренные брови подняться в удивлении: — Что ты теряешь? Прибыль? Клиентов тут нет. Нервные клетки? Фадель, я ещё не начал тебя убеждать. Поехали. Узнаешь меня получше, узнаешь, можно ли допустить к своему брату. Да, к Байсону, который сейчас валяется пьяный и сам подпустит к себе кого угодно. Фадель сдаётся, но ещё не признаёт: — Уверен, что нельзя. — Снимает фартук и мнётся на месте. Слишком неуверенный для именинника. — Проверь. Каким-то образом они оказываются в такси, которое совершенно случайно оказывается рядом, Кант ведь не вызвал его пятнадцать минут назад. И если бы не огромный рюкзак водителя, они бы даже сидели не рядом (но это не комфорт-плюс, чтобы всё было гладко). Рюкзак есть, а желания пристёгиваться (Кант не может оценить чужое желание, но видит, что Фадель тоже этого не делает) у них отсутствует. И, хотя в планах Канта неприличный пункт «развалится на Фаделе» не значится, таксист думает иначе — его заносит на поворотах, как в проклятом Форсаже, хотя они не в Токио и машина у него не гоночная. Сначала Фадель фыркает, потом пинается несколько раз, потом... Перестает. Вообще перестает что-либо делать, просто принимает свою судьбу — татуированные лопатки на своей чистой, чернилами нетронутой, но твёрдой груди. Кант смеётся, а потом позволяет себе шалость. Ложится на чужие колени совсем, а свои прижимает к прессу. Фадель почти не реагирует, а вот в щеку ему упирается... Пистолет. Настоящий пистолет, а лучше бы это было что-то менее... Твёрдое. Пусть это и неприлично, но скорость спермы куда ниже скорости пули, она хотя бы не убьёт. Так было бы спокойнее. — Видишь? Я тебе доверяю. — Горло сжимается, слова выходят комкаными. Канту страшно, но он смеётся. Лишь бы Фадель ничего не заподозрил. — Меня можно подпустить к Байсону. — Ты ведешь себя... — Фадель убирает руку, лишь бы не попасть Канту по волосам. — Неприлично. «Тебе нравится» — Кант проглатывает слова, вот они уже действительно неприличные. Выдыхает более дипломатично: — Зато искренне. Фадель шипит. Не специально, но издаёт какой-то невероятно кошачий звук, пытаясь то ли кашлянуть, то ли посмеяться, то ли заплакать. У него не выходит и, когда машина радушно останавливается, они оба, не сговариваясь, рвутся в одну дверь (конечно, сразу после того, как Кант, не смотря на цифры, бросает водителю деньги). Внутри помещения (это то ли кафе с возможностью уединиться, то ли антикафе, то ли ещё какой-то сложный зумерский термин, за которым Кант не поспевает) слишком приятная атмосфера, чтобы приводить сюда киллера. Но спустя одну нервную поездочку Фадель уже не кажется таким страшным. Он даже более культурный, чем его братец (а о том, нравится ему это или не нравится, Кант подумает потом). — Это не ресторан. — Фадель закатывает глаза, говорит так, словно его забегаловка обременена минимум тремя звёздами Мишлен. Кант выбирает столик подальше от общего зала. Слишком далеко от стола находятся диваны — удобно будет вытворить что-нибудь эдакое, а стол слишком далеко от всех остальных столов. Именно то, что нужно. — Здесь уютнее. — Он садится, вертит в руках меню, как хозяин, хотя еду брать и не думает. Потом, опомнившись, протягивает меню гостю. — И дают еду. Логично, впрочем. Странно было бы обедать там, где еду не дают. — Я не голоден. — Фадель говорит искренне. Он как-будто бы даже смирился. Не голоден? Отлично, не придётся тратиться на этого... Убийцу? Спустя обилие телесного контакта (не такого обилия, как с Байсоном, но сейчас это совсем неважно) не очень хотелось называть его так. Тем более, он даже не пытался его убить. Пока что. И побить тоже, он не пытается, он делает, даже вполне уверенно и часто, но совсем по-детски пихаясь коленями (праведно закрытыми плотными джинсами). Кант от этого вздрагивает, но виду не подаёт — прикосновение его электризует, конечно, но не настолько, чтобы трястись. Молодому официанту Кант ничего даже не говорит, просто тычет пальцем в нужную позицию меню. Для Фаделя это будет сюрприз, прямо на день рождения. Нельзя ведь придумать что-то глобальнее и прекраснее, чем шарик фисташкового (Кант специально выбрал самое дорогое) мороженного. Когда зелёный холод в хрустальной вазочке оказывается перед ним, Фадель разводит руками: — Я не буду. Кант готов издавать звуки, подобные тем, что Фадель издавал в такси. Может быть, немного более ядовитые: — Боишься, что отравлено? Они смотрят друг на друга. Пристально. Слишком долго, чтобы это была случайность. Кант знает, о чем Фадель думает, наверняка о том, что его рассекретили. Прочитали как открытую книгу. Такие шутки бывают либо слишком случайными, либо неслучайными вовсе. Кант делает глубокий вдох, ведь если не знаешь как смотреть на собеседника — раздевай глазами. Это его Стайл научил, сразу после длительного обучения бесполезному навыку поднимать упавшую ручку с пола пальцами ноги. — Ты хочешь что-то сказать? — Кант увлекается. Есть что рассматривать. Рельефный, чуть выше чем его названный брат, парень. Густые брови, красивые глаза, нервно поджатые губы. Неужели он ведётся? Неужели в нём не так много силы воли, как Кант смел предположить? Он что, в самом деле может слушаться? Ему, в отличие от Байсона нравится подчиняться? По крайней мере, он молчит. Тянется к маленькой ложечке совсем... Робко. Кант считывает невербальный сигнал, действует на опережение, уже думает встречать смерть с наглой улыбкой на побледневшем в страхе лице: — Если нет, тогда сиди тихонечко, ешь мороженное и будь умницей. Фаделя задевает. Он кусает губу, но уже не от злости, а от чего-то другого. Он краснеет, не настолько, чтобы можно было ему предъявить, но очень заметно. Кант замечает, как бегут от его тела тёмные, удивительно пугливые для киллера глаза. Расстегивает пуговицу, словно ненарочно, словно ему жарко, и утомительно скучно сидеть без еды (это ведь так правдоподобно, повести человека в ресторан и не заказать ничего себе). Делает всё, чтобы Фадель смотрел и стыдился. Краснел, кусал похолодевшие от мороженного губы, корил себя, наверняка вспоминал Стайла, но смотрел. Когда Фадель всё-таки доедает (не сводя глаз с Канта, то ли в акте ярости, ожидания того, что тот себя выдаст, то ли в своём неприличном контексте) мороженое, Кант облегченно падает на спинку дивана. Его акт работы натурщиком завершён, а заплатить всё равно придётся ему. — Спасибо. — Выдох, слишком мягкий для человека, который должен приносить смерть. Кант ненароком скрипит зубами — приятно чувствовать себя хищником в клетке с охотником. Шансы почти равны, а раз он так влиет на Фаделя... — За что? — Вопрос, конечно, риторический. Хотя ему действительно неизвестно, за что Фадель так благодарит. — Что поздравил. — Слишком грустный ответ для человека в праздник. Он хмыкает, слизывает (стараясь сделать это незаметно) с губ остатки мороженного. Кант почти проникается трагедией, ровно до того момента, когда не вспоминает, что ему нужны улики. Вещественные доказательства. И затекшие ноги сами поднимают его над пустующим столом. Он отодвигает вазочку с края, обводит взглядом местность, убеждается в том, что в округе никого нет, даже официанток. — Разве это подарок? — Хмыкает, почти наигранно. А потом, прежде чем спросить разрешения, садится Фаделю на колени: — Позволишь?.. Фадель позволяет. Не словами конечно, а телом, которое напрягается, но посторонних с себя не скидывает. Он пытается дышать, пытается не хвататься за Канта, такого ужасно доступного и наверняка в его глазах привлекательного. Шепчет яростное: — Я расскажу всё... Кант поднимает брови, не позволяет себе закатывать глаза (ещё не хватало перенять его привычки), только настраивает камеру на телефоне. Так, чтобы Фадель не видел. Так, чтобы то, что будет дальше, не омрачила вспышка, не испортил звуковой сигнал. Кант ненавидит себя, когда его губы сами по себе издеваются неприлично громко: — Думаешь, Байсону понравится услышать, что ты меня не оттолкнул? Пистолет рядом с коленом — неудобно, но Кант не обращает внимания. Молится всем Богам, чтобы случайно не задеть курок, а то ведь в ином случае у него не то, что компромата не будет, у него и половины бедра не будет. Фадель напряженно смотрит наверх, его челюсть сжата, руки теперь уже на чужом теле, но ничего не контролируют. Просто держатся, как за спасательный круг. Он или ненавидит или умоляет продолжить. Кант наклоняется, шепча длинное, немного противное сочетание слов: — Это ничего не значит. Будет ли поцелуй изменой? О, изменой не будет считаться даже если они переспят в этом закрытом от посторонних глаз пространстве, потому что Канту, черт возьми, хотелось бы отомстить на неудавшейся БДСМ от Байсона. Да и ведь Фадель... Не расскажет. Потому что отвечает на поцелуй. Не берёт инициативу, не садит на стол, резким стуком прислоняясь к телу перед собой, он ведётся. Губами мягко по губам, ему словно интересно, он неумелый и покорный, и взгляд дрожит, глаза не закрываются. Идеальная пара для Стайла. Не давай другу то, что не пробовал сам, или что там гласят эти дурацкие интернет-советы по крепкой дружбе... — Закрой глаза. Он слушается. От этого неприятно, совестно, Кант бы хотел, чтобы ему заломали руки, но не в эротическом смысле, а в самом честном, самом обычном — ему хотелось бы ответить за свои поступки. Пусть они во благо. Пусть он просто пытается выжить. Фадель закрывает глаза, Кант готовит камеру. Целует игриво, свои глаза держит открытыми, следит. Прикусывает холодную верхнюю губу Фаделю, фотографирует вполне недвусмысленные границы пистолета под стильными джинсами, продолжает поцелуй так, словно ничего не было. Словно в его руке не трясëтся телефон. Отстраняется и резко поднимается на ноги. Всё слишком стремительно. Всё настолько же сладко (Канту не хочется, но он чувствует липкость фисташкового мороженного у себя на губах), насколько неправильно. — Ты неплох, но... — Но я уже выполнил, то, что должен был, и продолжать не хочу. Кант кусает язык, лишь бы не признаться. Фадель избавляет от страданий. Слишком резко для того, кто недавно растворялся в поцелуе, но всё же: — Байсон лучше? Нет. Байсона просто легче раскрутить на улики, но это Фаделю знать явно не обязательно. Судорожно держа в руке телефон (это же вполне адекватно — целоваться с гаджетом в ладони), Кант старается не думать, с кем ему понравилось больше. — Я понял, что люблю твоего брата. — В нём даже не умер романтик. Кант использует все свои навыки актёрской игры (и преждевременной, но стремительно прогрессирующей болезни Паркинсона), чтобы сойти за ошибившегося (просто поцелуй на день рождения как подарок, ничего криминального, за такое в тюрьму не посадят, в отличии от того, что наделали эти братцы), но очень преданного любовника. — Ты странный. — Фадель выносит вердикт с лёгкой улыбкой на губах. Ему понравилось? Катастрофа. Двух братьев на своём горбу Кант точно не унесёт. Даже если придётся их нести в полицейский участок. А копы, как известно, легки на помине. Поэтому когда Крис начинает ему трезвонить, Кант кричит неубедительное, но искреннее: — Он как раз мне звонит, с днём рождения ещё раз! Фадель хватает его за запястье, Кант уже мысленно прощается с телефоном, с Крисом (но это по совершенно ужасной случайности, прощаться с копом занудкой таким образом ему не хочется), и с жизнью, но его лишь целуют в костяшки. Недолго, по-джентельменски, почти нелепо. Потом Фадель, конечно, дёргает напряжённые пальцы на себя, с наслаждением улавливая боль в чужих глазах. Не с таким наслаждением, как это делает Байсон, конечно... Но что-то в нём есть. Что-то, что Канту поскорее нужно забыть, если ему всё ещё хочется быть в этом проклятом деле. — Больше так не делай. — Напутствие заботливого старшего брата. Фадель отпускает руку, но не отпускает взглядом. — Не хочу, чтобы у меня с Байсоном был кто-то общий, кроме матери. Приëмной. Кант выбегает на улицу, не прощаясь. Отвечает Крису сразу после того, как скидывает фотографии. Всего две, одна — пистолет, другая — Фадель, чтобы можно было убедиться, что это его джинсы. Крис долго молчит в трубку, но потом, с досадой цокает: — Неплохо, но только на сегодня. В следующий раз найди что-то более стоящее, Кант. Может и дело за тебя раскрыть, мудак хренов? Кант зажмуривается, пытается говорить спокойно: — Что-то более стоящее? Он мог меня убить. — Тем не менее, ты жив. Неплохо, кстати, придумал. — Что? — Кант не понимает. Придумал поздравить, соблазнить или покормить? Или всё сразу? — Взять в оборот Фаделя. Он явно более в это всё вовлечён. — В голосе преданного закону блондина чувствуется то, чего раньше не было. Радостная перспектива раскрытого дела. — Продолжай в том же духе. — Продолжать что? — Кант произносит это, стараясь не зацикливаться на том, как глупо это звучит. Он ведь знает, на чëм. И Крис знает. Но вот в отличие от Криса Кант не горит желанием продолжать. — Соблазнять обоих братьев. — Коп выдыхает это с надменным смешком очевидности. Добавляет чуть более строго, почти дисциплинарно: — Или что это по твоему было, поздравление по древней тайской традиции?