Один шаг

Слава смог выдохнуть, только когда притворил дверь своего номера и почувствовал под лопатками её крепость. Сердце колотилось так бешено, что грудь болела. Он просто радовался, что не сорвался в истерику. Прошёл всего второй Круглый стол, но традиция была налицо: застолье недосоюзников-недоврагов превращалось в полный балаган. Подливали масла в огонь и пятеро (уже трое — с облегчением выдыхал парень) недоактёришек, с чьей мистификацией особенно усердствовала «светлая» часть шоу. И нет, сам Чепурченко этим не увлекался… Почти. Был один субъект, будоражащий его внимание. Тощий «чернокнижник» (тут Слава неизменно закатывал глаза), словно воплощение фантазий девочек-подростков и престарелых геев, вечное бельмо на глазу. Ему хватило всего одной шутки, чтобы вывести всегда холёного, правильного и возвышенного Славу, а это тот ещё квест. Который Дима Матвеев успешно перевыполнил. Стук в дверь отдался в спину табуном мурашек. Парень пришёл в себя — надо же, стоял как дурак в коридоре, запакованный в парадный костюм. А ведь уже минут десять прошло, странно будет выйти так. С другой стороны, кому какое дело. А кому это, кстати, он мог понадобиться? На часах почти одиннадцать, марокканское солнце давно зашло за горизонт. Время Тёмных, можно сказать. Но не стали бы они к нему стучаться, в конце-то концов. Какая глупость. А дверь бы по-хорошему надо открыть… Коря себя за паузу, он потянул ручку вниз — так просто, даже забыв спросить, кто пришёл. И действительно не ожидал, что за дверь ухватится зататуированная рука. Слава дёрнулся — где там, Дима мигом встрял между дверью и косяком. Он был ниже, но крепок в плечах и настроен решительно; в тёмных глазах блестел опасный огонёк. — Ты здесь зачем? — Слава хотел потеснить незваного гостя, но не желал касаться, и так и замер со сжатой в ладони дверной ручкой, стараясь при том максимально закрыть собой проход в номер. Получалось дерьмово. Дима, кажется, тоже не впечатлился. — Наташа сказала, что со мной не поговоришь. Вот, исправляюсь. Наташа. Опять Наташа. Уже не было сил о ней думать, смотреть и гадать: тёмная-не тёмная, лжёт-не лжёт… нравится-не нравится Матвееву, так убого клеившему чёртову Бордо на обсуждении. — Что-то я не понял, дорогой, ты комнаты попутал? — Слава завёлся как по щелчку — сам от себя не ожидал — и сразу весь подобрался. Казалось, даже волосы на загривке встали. Не понятно только, от злости или страха, потому что храбриться и нападать было намного легче за Круглым столом, где куча народу, камеры, страх за выставление оценок. Не то что сейчас, когда есть только он, чёртов (ха) чернокнижник и полный людской штиль вокруг. Вашу ж мать. — Я ничего не попутал, д о р о г о й, — Дима выделил обращение, как название старинного вина, мягко перекатывая его на языке и щурясь. От его маслянистого взгляда хотелось хлопнуть дверью и провернуть засов — чтобы наверняка, — но приходилось торчать истуканом. Вместе с робостью поднималась злость: будь Матвеев хоть трижды страшным чёрным чернушником, будь он хоть бесом из тех, которым «присягал», он не лучше него. Он всего лишь странный чувак, которого никто не поддерживает, и только. — Ты злишься? — Казалось, тот искренне удивился, наивно вскинул тонкие брови и даже вперёд склонился, будто Славына злость — такое уж редкое зрелище. Хотя честнее было сказать, что Дима от него других эмоций и не видел. И это его крайне интересовало. — Я тебе что-то сделал? — Свали. Чепурченко нахмурился. Ему не нравился ни лёгкий тон, которым Матвеев задавал подобные вопросы, ни маленький шаг, который тот безуспешно замаскировал под случайность. Дима начинал морально нависать, и это бесило. Кроме того, даже через костюм ощущался исходящий от него жар. Это иррационально будоражило и заставляло закрываться наглухо: к чёрту странные хотелки организма. Слава пошёл на принцип — Слава с ним и останется. — Да ладно тебе, — от сладенькой улыбки стало не по себе: слишком добренькая, льстивая, словно в ней не хватает острых клыков. Слава видел такие у кого-то из димыных «коллег». — Мы как-то неправильно начали, давай заново. Я Дима, мне 28 и я ничего тебе не сделаю. Давай дружить? — Он усмехнулся так мягко и шутливо, что Слава даже растерялся: издеваются над ним или угрожают? Или «этот» просто тупой и намёков не понимает. Хотя куда уж прямее, чем «свали»? Матвеев взглянул уж слишком проницательно и вдруг подался вперёд; ухватил отшатнувшегося парня под локоть, вынимая дверную ручку из ослабевшей руки, и прикрыл дверь. Набатом в ушах отдался щелчок затвора, чётко отделивший весь мир от одного номера, где замерли друг напротив друга актёр и чернокнижник. Воздух накалялся. Слава дёрнулся из хватки и замер. Что делать — да фиг бы он знал. Цели Матвеева были непонятны: подъебать его интересно было бы только на людях, оскорбить — глупо, поугрожать… Да как будто бы и не стремился чернокнижник к чему-то подобному. Наоборот: крутился рядом, улыбался, скрывал свою мрачность за флиртом и юмором. Только зачем, спрашивается? Дима смотрел на метания с интересом, по-кошачьи склонив набок голову. Тёмная чёлка подчёркивала острые скулы и мягкий пытливый взгляд, от которого в груди разгорался пожар. Разгорался и неотвратимо стекал ниже, заставляя плотнее поджимать губы. «Ничего не сделаю», говорите? — Что ты хочешь? — Устало выдохнул Слава и понадеялся, что хрипотцу в голосе Дима спишет на злость. Судя по растянувшейся лыбе, фиг там плавал. — Помириться, — объявил Дима абсолютно честно. — Знаешь, я привык всем нравиться. Девушкам — как мужчина, парням — как славный малый. Мне это в каком-то плане необходимо. А ты, — он сделал шаг, оттесняя парня, — так старательно от меня бегаешь. Так рычишь. Обижаешься на мои шутки, будто дело и правда в них. Но это ведь неправда — я знаю. Уши вянут от шёпота: «Не верь ему, не верь, — он покрутил пальцем у виска, выглядя (не)слегка безумно, — он врёт, он в нас даже не верит». Слава машинально отшатнулся и вдруг почувствовал за спиной стену. Внимания, впрочем, почти не обратил — вся его суть сейчас смотрела то в тёмные глаза, то на острый разрез улыбки. Теперь ему и впрямь казалось, что Дима имел клыки. Его знобило слишком явно, чтобы списать на мандраж; по телу гуляла горячая волна, то и дело цепляющая напряжённые бёдра и пах. Словно тела касались не меньше трёх пар цепких рук. Но это невозможно, ведь Дима вот — смотрел, но не трогал, только подбирался ближе, как охотящийся кот. Или играющий, гоняющий обреченную на съедение мышь. Обычно у Славы чесались от такого кулаки — вот он, бесящий противник, бей, да порезче, — но бить не хотелось. Хотелось… Черт! — Что ты со мной сделал? — Выдавил он, чувствуя накатывающую дрожь в ногах. — Я? — Дима вновь вскинул брови. Это наигранно невинное выражение жутко раздражало. — Я ничего не делал. А что ты чувствуешь? Он заботливо подхватил Славу под локти, и тот чуть не рухнул. Места касания жгло даже через пиджак; душно было настолько, что по спине бежал пот. Чистым оставалось только сознание, и то подплывало. Правда, по более объективным причинам: Дима был действительно красивым, день — изматывающим, а Слава давно не расслаблялся и не рассчитывал на это в ближайшие недели две. — Отпусти меня, — выдавил он с явным трудом. Пора было признать — Диму хотелось, но страх за будущее тормозил разыгравшуюся страсть. Отдавая себя сейчас, он давал отличный повод для манипуляций. А если Дима Тёмный — ещё и способ заставить Славу играть против своих. Каково же было его удивление, когда Матвеев молча убрал руки и отошёл к противоположной стене. Его жар ощущался и так, но влияние явно ослабло. Слава жадно глотнул посвежевший воздух, наполненный димыным парфюмом и чем-то непередаваемо мистическим, рефлекторно потер дрожащие руки и опустил глаза. Сейчас, сейчас он успокоится и прогонит его. Он свободный человек в конце то концов, он не верит в бесню и, прости господи, экстрасенсов. Даже молитвы не будет вспоминать — нечего вестись на всякий бред. Сейчас, сейчас… Жар вдруг отхлынул — резко, липко, даже неприятно. Стало зябко и пусто, словно из тёплых ласковых рук его бросили в стылую воду. Он поднял глаза на Диму — тот что-то шептал, слегка хмурясь. На его лбу проступила испарина, тело немного вело. — Я забрал на себя, — пояснил он на растерянный взгляд. — Если правда не хочешь — не надо. Если, конечно, это действительно так. Он ехидно прищурился и с неохотой оторвался от стены. Крепкие мышцы рук и плеч, не скрытые лёгкой широкой майкой, были напряжены. Он спокойно отвернулся и потянулся к двери. Только теперь Слава понял, что тот уходил. Серьёзно? С другой стороны — обалдеть, Славе дали выбор. Славу послушались и сейчас оставят в покое. Это было лестно. Это было… Досадно? «О Боже, — теперь он злился сам на себя, — определись уже. Хочешь его? Не тупи.» Было неловко, но он рискнул. Звать не решился — к горлу вдруг подступил ком, а дыхание сперлось; просто коснулся горячего плеча, содрогаясь от мгновенно возвратившегося жара. И тут же вновь столкнулся со стеной. Дима, наконец полностью прижавший его, дышал тяжело и с оттяжкой. Или это Слава так дышал? Кто знает. Их взгляды встретились, оба тёмные, заведённые до предела. Нос к носу, смешав дыхание, ловя в глазах вместо своего отражения лики бесов. — Слышал бы ты, как они ликуют. Требуют взять поскорее, словно ты убежишь. — Дима тряхнул головой, словно пытаясь смахнуть наваждение. — Твои… бесы, — Слава не был уверен, как относится к их мнимому существованию, но не хотел сейчас впадать в рефлексию, — хотят меня? — Они каждый столб хотят, — хохотнул чернокнижник, но сжалился над оскорбившимся парнем и пояснил понятней. — Я заключил договор с инкубом. Это бес страсти, и он правда за любой движ, если движ в штанах. И, конечно, инкуб предпочитает девушек. Вот ту же Бордо, на которой меня переклинило. Так бывает. Дима обезоруживающе улыбнулся. Его уже знатно потряхивало от возбуждения. Будь на месте Славы горячая китаяночка, он бы согласился разговаривать только после секса и ни секундой раньше. Но всё-таки перед ним был Чепурченко, и Матвеев из последних сил старался уважать его хрупкое мужское достоинство. Судя по тому, как долго это получалось, где-то в министерстве наград для Димы уже плавили медаль. Слава явно впечатлился меньше: смотрел взглядом «если демонам я не нужен, то чего ты тут забыл». — Но я хочу тебя, — закончил оборванную мысль Дима, и это стало последней каплей. Слава ринулся сам, притянул за майку крепкое тело и впился в губы грубым поцелуем. В нём отразилось всё: стресс и напряжение последних дней, горечь обиды и звонкая злость от всех «экстра»-пассажей и дерзости… Чернокнижник выпивал эту бурю до дна, смаковал, слизывал с губ и сминал с чужого языка. Преград не осталось. Хотелось влиться, притереться кожей к коже, смять руками того, кто вымотал столько нервов. Слава, к счастью, мог себе это позволить. Майка улетела прочь, приземлившись на белые тапочки. С трепетом парень коснулся забитого тела, широко оглаживая бугристые плечи, проследил большими пальцами тонкий разлёт ключиц; сжал основания рук и шумно выдохнул. Дима был действительно прекрасен. Особенно когда рычал, сдёргивая с чужих плеч слишком идеальный пиджак и вытряхивая парня с чёрной водолазки. Хотелось чуть приструнить, задержать его. Промелькнула шальная мысль: а позволит ли взять над ним верх, сбить эту спесь воина-завоевателя? Ухватившись за плечи, Чепурченко сменил их местами. На фоне пастельно-матовой стены Матвеев выглядел контрастно: в глазах рябило от переходов белой чистой кожи и чёрной вязи татуировок. Особенно защищённой казалась располосованная чернилами шея. Подумалось, что на ней и засосов не будет видно. Но Слава рискнул — приник, не давая прийти в себя, трепетно прижался губами к солоноватому сгибу с плечом, вдохнул глубже особенный димын запах и впился зубами. Клыков (как у не к ночи помянутого коллеги Матвеева) у Чепурченко не было, но тело под зубами крупно вздрогнуло. А за этим последовал сладкий и долгий вздох, от которого душа провалилась в пятки. — Ещё раз, — выдохнул Дима, царапая-разминая славыны предплечья. А тот не хотел вестись, но повёлся, только бы снова услышать, как низкое мычание, вибрирующее в районе сердца, вырывалось из горла мягким высоким стоном. Парень и не думал, что Дима может звучать т а к. Останавливаться не хотелось. Он повёл поцелуями ниже, трепетно касаясь губами яремной ямки, царапая зубами ключицы, мягко целуя над сердцем и прикусывая затвердевший сосок. Руки мяли крепкие бока и талию-аномалию, систематично забираясь кончиками пальцев под пояс широких шорт и сминая верх крепких ягодиц. — Чего это ты удумал, — хмыкнул Славе на ухо Матвеев после особенно дерзкого посягательства на зад — Слава честно чуть не сжал его в ладонях, но сыграл полнейшее непонимание. Димын голос ничуть не сменился; он шумно дышал и значительно опирался на стену, но это не помешало ему заглянуть в глаза ясным ехидным взглядом и прихватить Славу за самое ценное. Ногти, которые казались на плечах совсем короткими, неожиданно стали ощутимыми на яйцах. Момент, когда Чепурченко остался без штанов, он вообще не отследил, но даже и не догадался обратить на это внимание. Блеск чёрных глаз и горячая ладонь были куда интересней. — Я за тобой не для этого бегал. А, впрочем, — чернокнижник задумчивым взглядом окинул застывшего в одних трусах парня и усмехнулся. — А можно. Но по моим правилам. Он оттолкнулся от стены, навалившись грудью на грудь, переместил руку с яиц на чужое запястье и потащил вглубь номера. На просторную двуместную кровать Слава свалился первым. Дима метнулся к шкафу, что-то нашёл там, а после наконец стянул шорты. Белья под ними (срам какой, безбожник!) не оказалось. Он неторопливо залез на парня, вкусуя каждое мгновение и каждый пылкий взгляд, широко расставил бёдра по обе стороны от его торса и усмехнулся. Слава сгорал от предвкушения, неосознанно облизывая пересыхающие губы и шаря глазами по накачанному телу. Такой Чепурченко был намного приятнее той ядовитой зазнобы, что шарахался экстрасенсов, шипел на чернокнижника как на врага человечества и стабильно грозился уйти. Такого Славу хотелось томить, дразнить, ласкать и держать при себе как можно дольше. Держать п о д собой — сначала Дима собирался провернуть это иначе, но почему бы и не так. — Доверься мне, ладно? — Матвеев чмокнул парня в уголок губ, тут же позволяя утянуть себя в поцелуй. А вот потянувшиеся к полюбившейся заднице руки поймал, постепенно заводя за голову. Слава плыл, позволяя всё; Дима примотал к изголовью руки быстро и крепко, задействовав два самых пристойных из найденных галстука. Чёрный и синий атлас на белых запястьях смотрелся дивно. — Чт… — парень дёрнул руки, осознал очевидное и вперил взгляд в тонкий димын оскал. — Не бойся, — чернокнижник огладил напрягшиеся руки; наклонился и повторил путь ладоней губами, поглаживая широкую грудь, слегка проходя щекоткой по рёбрам и бережно придерживая бёдра. — Я буду весь твой, если ты полежишь. Окей? Картина связанного Чепурченко была хороша со всех сторон. Эстетически тот был прекрасен: закалённое актёрское тело чутко отзывалось на каждое касание, водоворот эмоций оседал на языке сладостью. Дима вкусовал эту страсть, растерянность, волнение и яркую жажду отдаваться, впитывал кожей исходящий от партнёра жар и щедро подкармливал бесов. И ведь почти не слукавил: за Бордо чёртовы (ха) инкубы были бы ему более благодарны. Почти, потому что парнем они насыщались так рьяно и восторженно, что голова пухла от их болтовни и общего удовольствия. А ведь это Дима ещё просто смотрел… Но пора было что-то делать. И он сделал: стянул наконец эти грешные боксёры, жадно пронаблюдал, как падает на живот налитый кровью член. На головке поблескивал предэякулят, и Дима не стал себе отказывать: слизал прозрачную каплю, неотрывно глядя партнёру в глаза. От волны смущения, накатившей на Славу, стало разом смешно и умилительно. То ли ещё будет. — Красавчик, — обратился Матвеев то ли к члену, то ли к его владельцу, поглаживая горячий ствол вдоль вен. — Как жаль, что мы торопимся, но ещё и к тебе дойдём. Чернокнижник не лукавил: от страстной горячки, подкрепляемой бесовской жаждой, тело казалось банкой колы, в которую уже щедро насыпали ментоса — вот-вот рванёт. Голос тела и пачка других требовали удовлетворения здесь и сейчас; Дима же остатками разума понимал, что завтра ему проходить испытания и находиться в социуме, потому медлил. — Потерпишь немножко? — он снова коснулся губ, успокаивая и изнывающего Славу, и себя. — Дай мне пять минут. Он слез с парня, но сразу вернулся, как только нашёл в шортах тюбик смазки. Оправдываться не стал — знал, за чем шёл, но ироничный взгляд неожиданно заставил стушеваться. — И часто вы по номерам так бегаете, Дмитрий Батькич? — весело хмыкнул притихший было Чепурченко. — Расписание на других игроков уже составили? В его голосе не было желанной для Димы ревности, зато была знатная доля иронии и что-то пренебрежительное, что заставило провалившегося в страсть Диму встряхнуться и прикусить губу. — Только к Вам, — заявил он немного резко, но искренне. — Могу доказать. Нечто в его глазах снова напрягло Славу; удивительно, как за полчаса общения он научился считывать чужие эмоции и распознавать среди них так называемых бесов. И сейчас бесы скалились. Матвеев привстал, кинул на парня последний жаркий взгляд и расположился к нему спиной. Их члены соприкоснулись, опаляя жаром слишком чувствительную кожу, но интересовало Диму не славыно достоинство. Выдавив на пальцы прилично смазки и почти не удосужившись её согреть, он коснулся своего входа. Потёр сжавшиеся от холода мышцы, наслаждаясь пробежавшими по спине мурашками, и зажмурился от осознания этого вида у Славы. А Слава… А Слава медленно распадался на атомы, наблюдая, как неподатливые мышцы впускают сначала один палец, медленно и неохотно привыкают к непривычному растяжению. Затем два, идущие неохотно, терпеливо растирающие наверняка горячие стенки. Затем три (тут Слава зажмурился, чтобы не кончить от вида — напрасно, ведь Дима сразу пережал истекающий член у основания и шепнул жаркое «смотри»), и это вершина. Потому что Матвеев и сам задыхался, утомлённый желанием, постанывал от каждого движения тонких кистей и шептал утомлённое «Слав». — Не могу больше, — выдохнул он, с звонким хлюпаньем вынимая пальцы. Мокрой рукой смазал член и приподнялся наконец на него опуститься. — Погоди, — видит кто угодно, парень собрал все последние силы, чтобы прервать долгожданный процесс, — хочу тебя видеть, Дим. — Ладно, — тот совершенно растерялся, но глупая польщённая улыбка расцвела вместе с осознанием. — Как мило. — Заткнись, — Слава приложился головой о постель, но это не помогло. — Давай уже, блять, давай… — Как невежливо. Паскудство в Диме имело свойство проявляться в самый неожиданный момент. Он склонился к самому лицу, языком проводя по сжатым от нетерпения губам. — А ведь я тут главный. Так что давай, хороший мальчик, проси. — Ты… — Слава полуосознанно дёрнулся — где там, Матвеев был мастер узлы вязать. — С… — Сука? — хмыкнул Дима. — Слишком много ошибок в слове «пожалуйста». — Пожалуйста, Дим, пожалуйста! Еби меня уже! — Ну как тут отказать… И без предупреждения сел до упора. Оба замерли: Дима покачивался, пережидая режущую боль и привыкая к размерам; Слава блаженствовал, поглощённый жаром чужого нутра и долгожданным расслаблением. Оба они понимали: долго продержаться не получится. Но каждый старался отсрочить момент, успеть насладиться друг другом, пока оба они — даже не Дима и Слава, не чернокнижник-гитарист-татуировщик и актёр-семьянин-отец, а просто двое мужчин, поглощённых друг другом и чувством, вспыхнувшим между ними в это время бесконечности в этом доме в Марокко. Дима взял чёткий, волнообразный темп, не торопился и придерживал подмахивавшего парня, растягивал момент и наслаждался. Ловил чистый кайф от сильного молодого тела, вытянувшегося струной на простынях, с тьмой в голубых глазах и на напряженных запястьях. Кайфовал от постепенно уходящего жара, от затухающего балагана насыщающихся бесов. Просто радовался такой недолговременной покорности, возможно, первой и последней от этого человека в этой их жизни. Растворялся в удовольствии Славы, поступательно и неизбежно подходя к пику. Слава кончил первым; оглушенный жаром и эмпатичным катарсисом Дима последовал через пару толчков. Скользнул ногтями по крепким плечам, опасно закинув голову, сжался весь и замер в немом стоне. Обессиленно рухнул на парня, слушая его заполошное сердцебиение и ощущая всей чернокнижной сутью наступившее затишье. Разом утихли все звуки; дыхание больше не перебивало шуршание покачивавшихся на сквозняке занавесок. Зато выходили на передний план роем жужжащие славыны мысли. — Я понимаю твоё беспокойство, — прошептал Дима, заглядывая парню в глаза и ловя возмущенный взгляд. — Извини, ты очень громко думаешь. И я правда понимаю. Завтра будет завтра, мы снова будем соперниками. А пока отдыхай, ладно? — Ты… — Никому не скажу. И никто тебя не прочитает. Отдыхай. Наступила тишь. Чепурченко думал, сомневался, покусывал губу, машинально прижимая горячее димыно тело к груди. Тот не мешал, слушал дыхание и неслышно начитывал защиту. Никто не прочитает Славу, Дима стрясёт с бесов это обещание. — Спокойной ночи, — выдохнул наконец парень. Исходящее от него спокойствие согревало. Приятно было ощущать, как на место тревоги и неловкости заступает покой и доверчивая открытость. Он начинал дремать, зарывшись носом в димыны волосы. — Тихая ночь. «Спи спокойно. До завтра ещё далеко». *** А наутро отдохнувший после секса и сна Чепурченко хотел заикнуться об уходе, но славное самочувствие и вкусный завтрак сказали «нет». Конечно, именно они, а не горячий шепот на ухо, прибавивший с ехидцей, что «Димочка будет против».