Ведомые контрастом

      Фаенона ведёт, когда он видит Мидея после боя. Любуется испещренным шрамами телом бесстыдно и бесконечно — и безо всякого отголоска совести внутри. Если у него та вообще есть: этим вопросом чаще задаётся сам принц, несерьезно, в шутку, ведь оба они на переферии сознания понимают — она есть, и ещё какая.        Совестно, когда убиваешь. Совестно, когда ненароком причиняешь боль, в полной мере не отдавая отчета себе в действиях. Его безжалостность обдает тело нежеланным холодом. Фаенон — не дурак и не кашалот. На словах он и может показаться расслабленным, необразованным и недальновидным, но на деле всё было сложнее.        Гложущее его чувство вины никогда не остывает, оно горит и кипит в венах, пускает корни в самое сердце. А корка льда внутри неизменно остужает эту страсть и царапает ребра. Давно увядшая Элизия Эйдес, давно покинувшая его Кирена, мать, отец — и ему совестно. Совестно, потому что он забывает с течением времени их голоса, их лица, потому что, кажется, не достигает столь необходимых ему высот и столь необходимого ему мастерства.       Первое время, до какой-то судьбоносной встречи с Мидеймосом, в голове у Фаенона была лишь одна цель — спасти, обрести силу, отомстить. Его вело от этой мысли в негативном ключе: именно благодаря этому, словно преследуя собственные цели, а не шагая по пути златиусов — по крайней мере, ему так казалось — он заимел привычку врать.       Врать бессовестно и бесконечно, и от этого тоже ведёт. И тоже плохо: до тошноты от отвращения к себе, до странных вспышек гнева на самого себя, до побелевших костяшек, искусанных в кровь губ и кругов перед зажмуренными глазами.       Разум Фаенона — это бесконечные дебри, нескончаемые мыслительные процессы и скрип заржавевших от холода шестеренок. Это пустое пространство с давящим ледяным воздухом, выдыхаемый клубок пара. Подводные айсберги и только пустота. Ледяная, сводящая с ума тишина. Изредка колыхающаяся от гнева рябь на воде.        Но Фаенона начало вести в правильном ключе, когда он окружил себя Мидеймосом. Либо же это он его так пленил — ему глубоко плевать. Потому что объятья принца успокаивают, нейтрализуют этот гнев. А ловя какой-нибудь необъяснимый словами приступ ностальгии во время боя, чувствуя этот кусающийся холод, Мидей с этим первозданным чувством Фаенона резонирует, направляет строго верно и строго по необходимости.        Изувеченные в клочья тела, свободные от навязчивых грез мысли и ощущение весомого прикосновения горячей чужой руки, не облаченной в перчатку, к плечу — Мидеймос его заземляет, приводит в чувства. Фаенон совсем не псих и совершенно адекватен, просто они оба знают — его ведёт. От этого контраста, от этого тепла.        Фаенону нравится, когда Мидей в безопасности. Это была задача скорее гораздо более для него важная, нежели обеспечение себе укрытия. Эта его цель на подкормке сознания звенит в голове, стоит только одной твари к нему приблизиться. Мидей справляется всегда самостоятельно, а Фаенону в любом случае боязно. И плевал он на то, что из их дуэта бессмертный совсем не он. Не плевал на то, что Мидеймоса это откровенно расстраивало.       У Мидея эмоции живые, пускай и не столь многочисленные. Фаенон любит эту странную деталь: он — целиком и полностью состоящий лишь из простых, примитивных эмоций, но выудить из них искреннюю было невероятно сложно, и Мидеймос — вечно пассивный, отстраненный, не тратящий на ни о чем не говорящие улыбки время, но зато такой настоящий и такой драгоценный. Каждая эмоция — это сокровище, искреннее и живое.       «Это превращается в помешательство» — смеётся каждый раз про себя Фаенон, не переставая во всю глазеть на окровавленные золотые перчатки Мидеймоса. Вживую разгневанного и наполненного яростью. Горячего и взвинченного после битвы, пока Фаенон только ему прохладно улыбается. Как-то машинально, без задней мысли.       Они сражались во благо Охемы, Мидеймос несметное количество раз погибал во имя священного города. Кровь. От черного течения не остается и следа от их присутствия: Фаенона ведёт, пьянит кровь врага, заставляя вскипать в венах его собственную. Ярость, гнев, желание отомстить за семью — всё сразу. Чувства накрывают с головой. Фаенон всегда ледяной и колючий, а накрывает его всегда как в первый. У него недостаточно холодная голова для сражений — и это тоже нужно исправить, искоренить эту безбашенность. А Мидей кивает, одобряет. Он несется, но не забывая о собственной голове.       Фаенон с легкостью способен отрубить головы четырем, а то и пяти чудовищам одним взмахом меча за счет его внушительных габаритов. Мидеймос же предпочитает полурукопашный-полукристаллический ближний бой. Будь воля Фаенона — он бы с радостью освоил стрелковое оружие и позволил Мидею развлекаться в одиночку.        Но тогда бы и их силы тяжело было сравнить. Наверное, это тоже является дурацким помешательством — спарринги, споры ради спора, дружеские подколы. Иногда Мидей колок в своих словах, бросает, не задумываясь — а Фаенон ему готов простить всё.        И нет, Мидеймос не был эгоистом до мозга костей — извинялся он быстро, пускай своеобразно, пускай немногословно, но Фаенона это тоже более, чем устраивало. Если бы Мидей принялся бормотать извинения на не в полной мере освоенном кремносском — он бы без задней мысли полез бы за словарем и впечатал эти слова в своей памяти. Впаял бы горячую речь Мидеймоса с его акцентом в себя.        Мидей любит извиняться тихо, едва-едва слышно, больше предпочитая делиться своим теплом с вечно мерзнущим Фаеноном. Берёт его ладони в свои — ледяные запястья с сужающимися и проявляющимися под тонкой кожей сосудами. Создавался невероятных контраст от его вечно горячих рук с твердыми мозолями на подушечках пальцев. Фаенона ведёт от этого контраста. И даже если его руки так и не согреваются — он уже заведомо знает, что ему тепло, даже жарко.        И обнимает Мидей тело Фаенона бережно, деликатно, с ювелирной аккуратностью, но только от этого мизерного прикосновения его уже ведёт, тело обдает обжигающим жаром. Помнится, когда он впервые начал прибегать к этому жесту, казалось, что его рук на теле не было вовсе, а тело уже накалялось и чувствовало эти ожоги. Но Мидеймос, как оказалось, заядлый активист в тактильности, пускай и не очень очевидный — при любых понятных и не совсем понятных ситуациях следуют объятья. Всегда и неизменно, каким бы Фаенон не предстал. Успокаивающие — то ли от наплыва хаотичных кровавых картин перед глазами, то ли от необузданного гнева.       Мидей понимает его без слов: расчесывает волосы, если Фаенон с утра выглядит особо помятым. Он даже не предлагает помощь, глядя лишь на посиневшие за теплую ночь руки и плохо координирующие с импульсом из мозга пальцами — просто берёт гребень в руки и усаживает Фаенона перед собой, под тихое «замерзший шакал».       Тот старается отвечать ему тем же: в дни, когда руки не сильно мерзнут, дабы не обжечь вечно горячее и истощающее тепло тело своим прозябающим холодом, когда пальцы хорошо координируют, он с усердием и полной концентрацией внимания заплетает его авторскую косичку.        Мидей знает, почему Фаенон не задерживается в купальнях — потому что становилось плохо от слишком горячей температуры.        Мидей знает, почему Фаенон спит под двумя покрывалами — его знобит по ночам.        Мидей знает, что Фаенону трудно разогреть руки с мечом иногда — он мерзнет.        Мидей знает, когда от совокупности многочисленных факторов, в том числе и приведенных выше, Фаенона ведёт. Ведёт не туда: недостаточно здоров, недостаточно крепок, недостаточно остроумен, раз так и не придумал по сей день способа с этим недугом бороться.        Фаенон ведёт холодными пальцами по пораненному предплечью Мидея после кровавой распри над отпрысками, которого своей температурой обжигает. У самого же едва ли не пробит насквозь живот, но его всё устраивает. И лишь убедившись, что Мидеймос по-прежнему горячий и по-прежнему живой, он валится на его плечо, обдавая обнаженное плечо своим мертвецки холодным дыханием.        Раз за разом оказываясь в своем пустом изолированном пространстве из айсбергов и непроглядных однотонных туч, он чувствует это тепло повсеместно: Мидей растапливает эту корку льда даже на уровне подсознательном. Сквозь пелену обморока он чувствует, как чужое тело окружает его удушающим жаром. И Фаенона ведёт.        Ведёт, когда Мидей, проиграв в споре, только улыбается уголком губ и смиренно опускает голову. Потому что грива у льва красива. Потому что глаза не нарадуются, и даже если бы Фаенон проиграл — он по жизни выиграл, просто потому что это Мидеймос.        Ведёт, потому что Мидею нравится он и всё с ним связанное: его недостатки он превращает в преимущества. Потому что вечно аномально горячему Мидеймосу нужно порой охладиться, и аномально холодные руки Фаенона — это благодать. Он осторожно берет ледяные ладони в свои и кладет себе на голову, деликатно, неспеша. Позволяет прохладным пальцам зарыться всей пятерней в копну рыжих волос. Голова пустеет, отдыхает.       Фаенона не ведёт от алкоголя — он лишь малость пьянеет и может порой заговорить как-то автоматически, но не до горячечного бреда. Слова льются патокой, а Мидей на каждое его слово внимает и многозначительно кивает. Поднимает руку, распаленный алкоголем, ведёт пальцами по ещё недоступному ему Фаенону, пересчитывает покрывшиеся коркой льда ребра и заправляет волосы назад, не забывая взять чужое запястье в свою ладонь, чтобы согреть.        Фаенон не привык вскрывать эту корку льда, предпочитает плыть по течению и попросту уживаться с этим вечным холодом внутри. Не любит, когда в Охеме становится слишком жарко, всегда плотно зашторивает окна, при любом удобном случае покидает вечно горячее от фальшивого света мехагелиоса пристанище.        Фаенон знает, что Мидей ненавязчиво предложит помощь, но настойчиво поплетется вслед, даже если тот его заверит — помощь не нужна. Предложит какое-то глупое соревнование, незначительный спор, возбудит этот обжигающий азарт, накаляющий между ними воздух. А Фаенона ведёт. Мидеймос же снова застопорит его горячим касанием плеча, весомым давлением. Чтобы жажда чужой крови не превратилась в одержимость. Чтобы в этой необходимой Фаенону мести он не увяз и не замерз. Чтобы он впаял в себя против воли только необходимое.        Фаенона ведёт, когда Мидей губами мажет по щеке, отстраняясь и оставляя за собой только ожог горячего дыхания и не менее горячих губ. Он берет его ледяные руки в свои, обдавая жаром всё тело. Фаенон же сохраняет молчание и просто смотрит, чувствуя, как ржавые шестеренки в его голове окончательно покрываются нерушимой коркой льда и перестают движение от поселившегося от страха холода в самом сердце.        Мидеймос молча ждёт ответ, то и дело сжимая его пальцы — нетерпелив. Горячий и обжигающий. Живой. Фаенон слышит краем уха сокровенное: «Мне страшно за тебя», и что-то внутри начинает оттаивать. Сладкая ложь не готова сорваться с уст с уже заготовленной фразой. Он чувствует подступающий к горлу ком и только честно отвечает: «Ты меня обжег».        Мидея тоже ведёт. Ведёт, когда Фаенон начинает оттаивать и показывать свои потаенные айсберги. Мидеймос знает, что Спаситель кривить душой любит и прибегает к этому крайне часто. И всё равно упрямо лезет в эту толстую корку льда, залезая к Фаенону в самые сокровенные места, и крутит, как хочет. Что-то в его душе он ломает, чтобы исправить, что-то отогревает. С невероятной точностью находит самые болезненные и самые замерзшие точки, ударяет быстро и безжалостно, искореняя всех ледяных бесов Фаенона.        Ведёт, когда помимо рутинных однотонных улыбок в этой выправленной им душе поселяется что-то новое и интимное: язвительность, искренний гнев, искренние переживания. Они отдают на щеках Фаенона жаром, который, казалось, ему отроду был недоступен.        Мидей и сам любит вести, сам доводит свою жертву до исступления. Только если с отпрысками титанов эта задача сулила только неминуемую смерть, с Фаеноном нужно быть другим. Осторожным, неочевидно ведущим, резким в словах, но греющим. Мидеймос и сам в себе что-то ломает, чтобы переделать, перестроить.       Фаенон не глупец, он уже всё знает. Мидею остается только окружать его этим удушающим жаром и следить за тем, чтобы он принимал всё, не сошел с ума и не перегрелся. Растапливать всё и сразу нельзя: вместе с этим в качестве результата по щекам льются холодные слёзы. Фаенону стыдно и горько. Холодно от колючего чувства вины. Совестно.        Мидеймос его никогда за это не унизит. Вечно кажущий не приемлющим слабость, он ведёт горячими руками по напряженным до нельзя плечам, безжалостно топит в растаявших айсбергах всю ту вину и весь тот душащий Фаенона холод, прогревая пустой мир и заставляя в нём прорастать цветы.       Эту слабость простит ему Мидей, напомнив об этом не исчисляемое количество раз, но никогда не простит себе Фаенон. Потому что это уязвимость.       Мидеймос успокаивает водную гладь растопленных айсбергов. Обжигает горячим дыханием татуировку на шее, пока ледяные слёзы капают на подушку. Фаенон отворачивается и морщится от этого контраста. Но его ведёт.        Мидея ведёт, когда сбивчивое дыхание обжигает его своим холодом; ликует внутри, когда наконец ему удаётся немного согреть эти ледяные руки. Он оставляет поцелуи, ведя от шеи до ключиц. Фаенон не боится, не кривит душой. Признаться честно, он, порой, как вандал двенадцати лет, застывал, млеющий от чужого тепла.        Будь воля Фаенона, он бы перемолол своё тело в костяную труху, как случалось порой с попавшимися ему на глаза отпрысками. Просто чтобы поселиться в позвоночнике Мидея и подарить ему абсолютную неуязвимость. Неприкосновенность. Но не торопит события, потому что, став новым позвонком, он поселит в живом жаре Мидеймоса мертвецкий холод.        Мидей чувствует на периферии сознания согретую кисть на своем плече, видит, как Фаенон поспешно обнимает его за шею, как расширяются зрачки на небесных глазах, оставляя лишь маленький кружок радужки. И не молчит ведь: в примеси из сбивчивого дыхания и каких-то нечленораздельных бормотаний с нежностью можно выудить лишь его имя, да одно слово:

«Жарко».

      Мидеймос целует его в висок и легко усмехается, парируя:

«Холодно».

      Он переплетает свои горячие пальцы с чуть отогретыми пальцами Фаенона, но по-прежнему такими же холодными, такими же резонирующими с его нескончаемым теплом. Спаситель в спешке целует его в висок, в уголок губ, в лоб, оставляя на раскаленном, плавящемся лице Мидеймоса ледяные проруби.       И от этого контраста ведёт их уже обоих.        Даже сейчас Мидея ведёт. Он смотрит в спину стоящего на балконе Спасителя. Руки упираются в перила: вновь покрывшиеся краснотой и синевой сосудов, вновь потемневшие от холода. Фаенон знает, что он стоит за спиной, но ничего не говорит.        Фаенон — это обжигающий холод, это вынашивание мыслей о мести под сердцем в течении долгих лет. Это десять шагов вперед от своего врага, это фальшь и разочарование в себе с привкусом ведомого одному ему и Мидеймосу безумия.        Бешено бегающие по окровавленному полю боя глаза с неестественно расширенными зрачками. Мидей никогда этой странности не боялся, никогда не чувствовал что-то противоречивое: воспринимал как данность. Только заземлял намеренно, обжигая ледяное сумасшествие своей горячей трезвостью.        Мидеймос — это удушающий жар, это нетерпеливость, это контрнаступление и действие без промедления. Это непонимание той одержимости Фаенона к играм разума, это отсутствие многоходового плана. Здесь и сейчас, иначе — никогда.        Мидей подходит и обнимает со спины, утыкаясь горячим носом в холодные шейные позвонки под копной расчесанных волос. Фаенон звенит своим смехом, но что-то с годами ощутимо поменялось: больше нет этой приторности и протяжности. Скорее искренний краткий смешок, теплая радость.        Фаенону кажется, что Мидеймос подходит на роль носителя ядра Кефала гораздо больше, чем он сам, потерявший свое естественное тепло задолго до встречи со златиусами. Он вынашивает эту мысль каждую ночь, не в силах вылезти из постоянного мыслительного процесса, но оставляет это лишь там, в домыслах. Спаситель — он, носитель ядра Никадора — Мидеймос.        Мидея ведёт, когда Фаенон поворачивается и вновь смеётся, оставляя в уголке губ невесомый поцелуй: сухими искусанными холодными губами к горячим мягким губам. Вновь чужие запястья в его ладонях, соприкосновение прохладного покрывшегося испариной лба к его аномально раскаленному лбу. У Мидея температура, наверное, от одного взгляда на Фаенона скачет как освобожденная тягловая лошадь на пашне.        Мидей ведёт горячей рукой, зарываясь всей пятерней в светлые волосы на затылке. Фаенон не любит, когда его шеи касаются, но Мидеймосу дозволено всё. Они оба прекрасно понимают. Потому что Фаенон обвивает руками его тело в районе талии, едва ощутимо касаясь заветного десятого позвонка ладонью, словно прикрывая или предостерегая.        Но Мидей никогда не пожалеет о своем решении рассказать об этой слабости. Иначе начнет вести и его: Фаенон, наверное, заземлить и привести в чувства его тоже способен, но явно обжигающий холод будет не столь приятным, сколь отрезвляющий жар.        Мидей тяжело вздыхает от этой мысли и качает головой, скидывая его руки с себя и коротко бросая:       — Идём спать.        Фаенон сдержанно кивает. Бросает крайний странный взгляд на неизменно висящий диск света, плотно зашторивает окна и залезает под свои заветные два одеяла. Мидеймос сгребает его в охапку, обнимая со спины и утыкаясь лицом в шею.        Мидею, на самом деле, безумно жарко. Но он прекрасно знает, что холод Фаенона его остудит, благодаря чему они придут к желанной температуре. Он переплетает их ноги под одеялом и выжидает, когда Спаситель провалится в сон. И только после этого засыпает сам: так просто спокойнее.