Until You Break

В доме было подозрительно тихо. А это — всегда плохой знак. Дамиан лежал на кровати, уткнувшись в книгу. В комнате — тень, прохлада, приятный полусонный воздух. Летний день наконец позволил отключиться от всех семейных пересечений. Он был почти счастлив. Почти — потому что дверь открылась слишком медленно. — Привет, любимый сын, гордость семьи, свет наших глаз, — тянул голос Барти, не заходя сразу. — Ты, случайно, не собирался сегодня куда-нибудь… уехать? Дамиан поднял голову. — Что? — Ну, там… — Эван появился за спиной мужа, сложив руки на груди. — К Тимоти, например. Или, может, к Драко. Или… на луну. Мы не ограничиваем. — Ты серьёзно? — хмыкнул Дамиан. — Просто "уезжай"? — Не уезжай, — уточнил Барти, входя в комнату с кошачьей осторожностью. — Поживи где-то вне этой комнаты хотя бы сутки. Нам просто нужно немножко..знаешь.. — Пространства? — подсказал Дамиан. — Секса. — Барти был всегда прямолинеен. Эван закашлялся, Барти усмехнулся. — Ну что? Мы не притворяемся, что спим в разных кроватях! Ты взрослый! У тебя плед до сих пор пахнет Тимоти, не строй из себя святого! — Я..— Дамиан попытался возразить, но осёкся. Барти поднял бровь. — Смотри, — продолжил он, садясь на край кровати, — ты можешь делать, что хочешь. Правда. Просто..может, Тимоти снова хочет, чтобы ты остался на ночь. Или Драко. Ты ведь им нравишься. И да, мы это обсуждали. С вином. И списком "куда деть сына летом". — А может, — вставил Эван, — мы просто хотим утром проснуться не под звуки твоего кофе и спущенного унитаза. Понимаешь нас, да? Дамиан фыркнул, но уже с улыбкой. — Вы худшие родители. — Лучшие любовники. — Барти подмигнул и хлопнул его по ноге. — А теперь иди, собери носки, и придумай причину, почему у Тимоти нет выбора. Хочешь мы напишем от его имени? — Я сам..— буркнул Дамиан, уже вставая. Но глаза его смеялись. — Мы тебя любим, — сказал Эван, обнимая его в дверях. — Но мы тебя ещё и изгоняем. По доброй воле. До утра. Или дольше. — Особенно если у Тимоти найдётся камин, в котором можно закрыться, — добавил Барти, уже таща одеяло с дивана. — Маленький отпуск в родном доме. Без сына. Всё, что мы просили. — Ты понимаешь, что это просто беспредел? — Дамиан стоял посреди комнаты, держа в руках носки и телефон. — Меня буквально выселяют из моего же лета. — Мы не выселяем, — донёсся ленивый голос Барти из коридора. — Мы эвакуируем. По соображениям личной страсти. — А если я не хочу к Тимоти? — буркнул он. — Тогда мы напишем ему первыми, — добавил Эван. — Он как раз вчера прислал вишнёвый джем. Я считаю, он тебе что-то должен. Дамиан, подавляя улыбку, кинул носки в рюкзак. Туда же — зарядник, три рубашки (две из них Тимоти, но кто считает), зубная щётка и резиновый шарик с надписью “Happy birthday, bitch”, который зачем-то был под кроватью с прошлого года. Барти заглянул в комнату, в одной руке — бокал, в другой — фиолетовое махровое полотенце. — Всё? Всё взял? Душ? Голову? Самоуважение? — Пап… — Уходя, уходи красиво. И с хорошим нижним бельём, — подмигнул Барти. — Тимоти заслуживает эстетики. — Может, мне к Драко? — бросил Дамиан на прощание, с вызовом. — Если только хочешь потратить вечер на нытьё о репутации, которая "сломана", потому что он "случайно" снова попал в Witch Weekly на одной странице с Натали, — ответил Эван с идеальной невозмутимостью. — И, к слову, я не забыл, как он однажды назвал Барти «удивительно громким». Нет, спасибо. Барти вскинул бровь. — Я горжусь своей акустикой. Дамиан, уже выходя из комнаты, хмыкнул. — Вы двое безнадёжны. — Мы просто без тебя становимся честнее, — последовал вслед ему весёлый ответ. Он прошёл через гостиную, где пыльца висела в воздухе, как обещание спокойствия. Глубоко вдохнул. — Ладно, Тимоти. Я иду. И ты виноват, потому что мои родители хотят секса, а я не хочу это видеть в коридоре. Он подкинул рюкзак на плечо, шагнул к камину — и исчез в зелёном пламени. — Ушёл? — Эван выглянул в коридор. — Камин вспыхнул — ушёл. — Барти скинул плед на диван. — Всё. Дома мы. Сами. Почти как молодожёны. Эван усмехнулся. — Значит, у нас вечер. Тишины. Вина. И… — …секса, — подтвердил Барти.  — И если он вернётся раньше, чем завтра, я официально снимаю его с наследства, — пробормотал Эван, подливая себе бренди. Барти потянулся, обнял его за талию. — Дом пуст. Сердце полное. Штаны, скоро нет. Дверь в спальню захлопнулась с тихим, почти торжественным щелчком. — Наконец-то. — Барти прислонился к двери всем телом и закрыл глаза, будто в комнате только что наступил рай. — Ты ведёшь себя так, будто только что сбежал из Азкабана, — с иронией произнёс Эван, проходя мимо него и поставив бокал на комод. — Хотя по выражению лица — скорее как будто устроил побег. — А разве нет? — Барти не открыл глаз. — Двадцать четыре дня. Сын, гости, ужины, визжащая Катрин по флу, Джеймс с гитарой, плед с волосами Тимоти... Я уже начал забывать, как ты выглядишь при выключенном свете. — Ты видел меня вчера. — В коридоре. Когда я споткнулся о ковер. Это не считается. Эван молча стянул майку, аккуратно повесил его на спинку кресла. В комнате пахло их духами, старым деревом и — чуть-чуть вином. За окном — тепло. Внутри — по-настоящему тишина. — Мы одни, — проговорил Барти, как будто не верил. Подошёл к Эвану со спины, положил руки ему на плечи. — В этом доме. Одни. Только ты и я. Без "пап, а где моя футболка", без "можно я останусь ещё на ночь", без завтраков на пятерых. — И без обуви по всей лестнице. — Эван накрыл ладонь Барти своей. — Без "смотрел ли кто мои записи". Без звука "бух" в два часа ночи. — И без насмешек над моими очками, — добавил Эван с лёгкой ухмылкой. Барти провёл носом по его затылку, выдохнул. — Боже, Эван. Я даже не хочу секса. Я просто хочу лечь. На кровать. Растянуться. И не слышать никого, кроме тебя. — Значит, секса не будет? — Эван обернулся, приподняв бровь. Барти замер, театрально задумался. — Ну..может быть. Сначала кровать. Потом посмотрим. Если ты предложишь закуски. — Я приготовил сырную тарелку. — ...Ты коварный человек. Он улыбнулся, мягко толкнул Эвана за плечо. — Ложись. Просто полежим. И никто не постучит в дверь. Клянусь. У нас есть вечер. По-настоящему наш. — И плед. Только наш. — Да. Без запаха парфюма 17-летнего драматического подростка. Эван рассмеялся. И они, не торопясь, опустились на кровать. Лицом к лицу. В этом было что-то до невозможности простое, но именно потому — настоящее. Барти коснулся его щеки. — Не хочу ничего. Только быть тут. Вот так. С тобой. Эван кивнул. — Тоже. И они замерли. Не как пара, у которой двадцать лет за плечами. А как двое, которым снова можно вспомнить себя друг в друге. Барти вытянулся на кровати, закинув руки за голову, как будто полностью овладел территорией. Улыбка на лице была самодовольной, наглой, но слишком тёплой, чтобы раздражать. Эван лежал рядом, приподнявшись на локте, чтобы видеть его лицо. Их глаза встретились — и в них вспыхнула та самая искра, старая как юность, острая как первое "я тебя хочу". — Интересно, — сказал Эван, — ты каждый раз устраиваешь монолог, как будто кто-то должен тебя уговаривать. — Может, мне просто приятно слышать себя, когда ты рядом и не перебиваешь. — Барти усмехнулся, слегка приподняв бровь. — Хочешь поцелую тебя, чтобы ты замолчал? — А может, я тебя поцелую, чтобы ты не думал, что всё в твоих руках. — О, так это снова соревнование? — Барти повернулся на бок, подперев голову рукой. — Неужели наш любимый “я всегда контролирую ситуацию” Эван Розье снова хочет играть в “кто сверху”? — Если ты продолжишь говорить такими фразами, я заставлю тебя вспомнить, как ты был в проигрыше три раза подряд летом 1983-го, — сказал Эван спокойно, наклоняясь ближе. Его голос стал ниже. — И сдался быстрее, чем предполагал. — Я не сдался. Я позволил тебе победить. Из благородства. — Из чистой похоти. — И из любви к твоим бёдрам. Но это уже детали. И прежде чем Эван смог парировать, Барти приподнялся и поцеловал его. Настояще. Без шоу. Глубоко. Медленно. Как будто им снова было шестнадцать, и они прятались за шкафом, чтобы никто не увидел. Эван выдохнул в губы Барти. — Ты всё ещё целуешься как наглый ублюдок. — Ты всё ещё реагируешь на это как человек, который хочет проиграть ещё раз. — Я никогда не проигрываю. — Эван толкнул его в грудь, и Барти упал на спину, хохоча. — О, это мы сейчас проверим? У тебя пять минут, прежде чем я официально заберу инициативу. — Ты уже лежишь. Или продолжай лежать. — Эван устроился сверху, нависая. Барти провёл пальцами по его талии. — Мерлин, ты всё ещё самый красивый из всех, кто пытался меня укротить. — И единственный, кому это удалось. — Временно. — Барти дёрнул его за пояс джинс, подтягивая ближе. — Ты не против, если сегодня я буду тем, кто... — ...не дослушивает и получает сюрприз? — Барти подмигнул. — Попробуй. Я дам тебе фору. Целых тридцать секунд. — Тогда не удивляйся, если ты завтра проснёшься с поцарапанной спиной и проигранным спором. — Главное, чтобы ты проснулся со мной. Эван не ответил. Только поцеловал снова — так, как целуют после паузы в несколько лет, даже если она длилась лишь неделю. Губы Эвана опустились на ключицу Барти — остро, с нажимом. Без лени. Без “для вида”. Это был тот самый поцелуй, от которого дыхание уходит не из-за романтики, а от голода. Барти зашипел, выгнувшись: — Ты всё-таки решил идти по жёсткому пути, да? — Я просто иду туда, где ты начинаешь забывать, что хотел сказать, — отозвался Эван, языком очерчивая линию вниз по груди. Барти резко выдохнул, пальцы вцепились в простыню, а потом — в запястье Эвана. Он потянул его вниз, снова лицом к себе. Перевернул под себя, нависнув сверху.  — Иди сюда. Я хочу видеть, как ты горишь. — Ты видел это тысячу раз. — Я хочу видеть это снова. И снова. И снова. Пока не забуду, где заканчиваюсь я. И снова — поцелуй. Но теперь в нём было что-то другое. Более хищное. Барти целовал с открытым ртом, с нажимом, язык скользил жадно, как будто хотел вытащить звук из самого сердца Эвана. Руки его скользили по талии, будто кожа принадлежала ему по праву. Эван перехватил инициативу — резко, в одно движение перекинув Барти под себя. Оседлал его, вдавив бёдрами в матрас. Лицо было спокойным, но в глазах — дикая, почти насмешливая концентрация. — Ты думаешь, у тебя ещё есть контроль? — Думаю, — прохрипел Барти, — что даже когда ты сверху, ты всё равно делаешь то, чего я хочу. — Ты хочешь, чтобы я свёл тебя с ума? — Я хочу, чтобы ты попробовал. Эван склонился к его шее, куснул — не больно, но с умыслом. Барти вскинул бедра, задышал чаще. Пальцы скользнули вниз — от груди к животу, к тому, что уже напряглось и просилось наружу. Но не спешили. Он дразнил. Специально. — Сколько тебе нужно времени, чтобы сдаться? — прошептал Эван, губами касаясь подбородка. — Дай мне повод — и я забуду, как говорить. Но ты первый дрогнешь. Как всегда. — Это мы и проверим. — Ты ублюдок, — Барти дышал в рваном ритме, спина уже выгибалась от прикосновений, а Эван всё ещё не спешил. — Ты уже говорил. Приятно, что ты повторяешься — значит, тебе нравится. — Мне нравится только срывать с тебя штаны. — Барти рывком подтянулся, сел, ноги по обе стороны от Эвана. Рука пошла вниз — к застёжке джинсов. Эван ухмыльнулся, не останавливая его. Только смотрел, пристально, с тем хищным вниманием, от которого у Барти сжималось всё внутри. — Ну что ж, раз уж ты начал... — прошептал он, наклоняясь ближе. Губы вновь сомкнулись — на этот раз не мягко, а жадно. Барти дернул молнию. Джинсы заскользили вниз по бёдрам Эвана — медленно, с зацепом, как будто каждая складка ткани сопротивлялась. Когда они упали до колен, Барти откинулся назад, глядя на него, уже тяжело дыша. — Это должно быть незаконно — выглядеть вот так и знать об этом, — пробормотал он. — Ты сам так меня одел утром. — Ну, теперь раздеваю. Баланс. Эван в ответ только ухмыльнулся, и резким движением потянул за подол шорт Барти. Те соскользнули почти до колен — Барти вскрикнул, не столько от неожиданности, сколько от того, насколько быстро жар усилился. — Эй! — Ты хотел быстрее — вот, получай. — Я говорил про тебя. Меня можно с уважением. — Твоё уважение уже расползлось по простыне. И с этими словами он потянул футболку — вверх, через голову. Барти помог, подняв руки, и она слетела с него в одно движение. Теперь он был только в шортах, сбившихся на бёдрах. Эван — в одном белье. И воздух между ними стал тяжелее. Барти приподнялся, прижал ладони к груди Эвана — пальцы скользнули вниз, по ребрам, по животу, к поясу. Он провёл по коже языком — в районе ключицы, остановился у уха. — Ещё шаг — и я не отвечаю за своё поведение. — Тогда сделай этот шаг, — прошептал Эван. — Или хочешь, чтобы я сделал его за нас обоих? И он снова толкнул Барти назад, их тела столкнулись с матрасом, и уже не было пауз. Их пальцы цеплялись за кожу, за ткань, за звук дыхания. Они не были осторожны. Они не были мягкими. Это не было про «с любовью». Это было про то, как двое знают друг друга настолько, что хотят заново всё. Касание. Вкус. Вес. Контроль. И каждый хотел взять верх. Барти лежал на спине, уже полуголый, тело выгнуто в напряжении, кожа горячая под каждой точкой касания. Эван нависал над ним — уверенный, сосредоточенный, и по глазам было видно: он решил довести его до предела. — Сдашься? — тихо спросил он, скользя ладонью по животу Барти. — Никогда. — Голос сорвался на хрип. — Но можешь попробовать заставить. Эван усмехнулся. — Я не «заставляю». Я показываю, как тебе это нужно. Пальцы медленно спустились к резинке шорт, ещё державшихся на бедрах. Барти сдержал дрожь, но не убрал рук. Он смотрел в глаза Эвану — будто бросал вызов. Но дыхание уже срывалось. — Убирай, — сказал он тихо, почти шёпотом. Эван не ответил. Он просто одним движением сдёрнул шорты вниз, освобождая тело — и взгляд его остановился на члене Барти, уже напряжённом, горячем, явно ждавшем именно этого. Он скользнул пальцами по внутренней стороне бедра — не дотрагиваясь, но близко, так, чтобы Барти выгнулся сильнее. — Всё ещё не сдашься? — Только если ты остановишься. — Тогда я точно не остановлюсь. Он опустился ниже. Губами — к паху. Целуя кожу — мягко, но с нажимом. Язык скользнул вдоль линии бедра, а потом, чуть коснувшись, провёл влажный круг в самом основании. Барти застонал — глухо, приглушённо, срываясь. Эван поднял глаза — в них не было насмешки, только сосредоточенное желание. Он снова наклонился — и на этот раз поцеловал прямо по основанию члена, не спеша, вкрадчиво. Его губы двигались уверенно, будто он знал, как именно сломатьБарти. И Барти начал дрожать. Пальцы сжались в простыне. Голова откинулась. Когда язык коснулся головки, всё внутри сжалось. — Эван… — Барти не мог закончить. Его голос стал другим — не колким, не дерзким. Только голым. — Шшш… — Эван провёл губами вдоль ствола, обвёл языком, а потом начал ласкать его — в ровном ритме, но точном.  Рука сжимала основание, вторая лежала на животе, контролируя каждое движение бедер Барти. Губы скользили, язык двигался глубже, и каждый раз, когда Барти пытался сдержаться, его тело выдавало его — подрагивало, извивалось, поддавалось. Он больше не говорил. Только выдыхал. Только стонал. Только сдавался. Барти тяжело дышал, приподнявшись на локтях. Его тело горело, мышцы подрагивали от напряжения, но Эван… Эван двигался так, будто у него была вечность. Губы продолжали скользить по его коже — не туда, где просилось, не прямо, а рядом. По внутренней стороне бедра, по изгибу паха, по тому месту, где плоть уже звенела от желания, но ещё не получала достаточно. — Ты... — Барти выдохнул, в голосе дрожала почти обида, — ты издеваешься. — Конечно. — Эван ответил спокойно, без паузы. — Ты сам говорил: «Сломай меня». Я просто взялся за дело профессионально. Он снова провёл языком вдоль, не касаясь головки. Барти всхлипнул. Не как ребёнок, а как взрослый мужчина, которому уже давно не стыдно просить. Эван поднял голову, прикусил внутреннюю сторону губы и глядя снизу вверх, спросил: — Хочешь, чтобы я взял его в рот? Барти замер. Губы приоткрылись. Он сглотнул. — Да. Сейчас же. — Ммм… — Эван наклонился, вдохнул запах, поцеловал основание. — Слишком просто. Я хочу, чтобы ты просил. И снова язык. Снова — чуть сбоку. Чуть ниже. Лизнул по яичкам, потом дразняще обвёл круг у самого основания. Рука сжала основание медленно, туго, но не двинулась вверх. Барти сжал простыню. — Эван, если ты сейчас же… — Если я что? — …если ты ещё раз промажешь, я..я.. Эван усмехнулся. — Ты что? Кончишь от одного прикосновения, как в тот раз в Берлине? — Ты обещал никогда это не вспоминать. — А я обещал быть честным. — Он снова облизал его, почти не касаясь. — И в этот раз я хочу, чтобы ты выпрашивал. Каждую ласку. Как мальчишка. Потому что ты этого хочешь, Барти. Хочешь, чтобы я медленно, очень медленно… взял тебя целиком. И держал тебя там, пока ты не сойдёшь с ума. Барти закрыл глаза. Всё внутри было туго, как натянутая струна. Он не мог — и не хотел — сопротивляться. — Прошу, — выдохнул он наконец. — Сделай это. Возьми меня. Эван провёл кончиком языка по всей длине. — Вот теперь — можно. Он выждал ещё мгновение — просто чтобы почувствовать, как тело Барти под ним дрожит. А потом, без предупреждения, склонился и взял его в рот. Глубоко. Плотно. Барти выдохнул резко, судорожно, спина его выгнулась дугой. Он не был готов, несмотря на ожидание, несмотря на то, как долго они к этому шли. Его пальцы метнулись к волосам Эвана, сжались, как будто это единственное, за что можно было удержаться в этот момент. Эван двигался уверенно. Слаженно. С каждым толчком губ, с каждым скольжением языка он словно вёл Барти всё глубже в ощущение: это моё, ты мой, ты помнишь, кому принадлежишь. Он не был мягким. Он был точным. Сжимал губами плотно, создавая давление, и двигался — внизу, вверх, чуть поворачивая головой, чтобы язык скользил именно по той чувствительной жилке. Один раз. Второй. Медленно. А потом — чуть быстрее. Барти не выдержал. — Эван… — голос сорвался. Почти крик. — Да, вот так..да.. Ответом была вибрация в горле, лёгкое «ммм», будто Эван наслаждался тем, как он его ломает. Его рука скользнула вверх по бедру, другая прижала низ живота, не давая вырываться — наоборот, толкая глубже, к себе. Барти задыхался. С каждым движением язык Эвана расплавлял его изнутри. Он уже не говорил — только хрипел. Только дрожал. Только просил, и не словами, а телом. Когда Эван углубился особенно резко, Барти вскрикнул — приглушённо, сорвано. Его пальцы сжались в волосах, он толкнулся навстречу, грудь поднялась, а голос превратился в бесформенный, тёплый стон: — Не останавливайся..Мерлин, Эван, ещё... Эван не останавливался. Он брал его — весь, снова и снова, с нарастающей страстью, ритмично, крепко, словно хотел, чтобы Барти запомнил каждый миллиметр своего тела в его рту. И Барти запоминал. С каждым всхлипом. С каждым движением. С каждым ударом сердца, который уже сбился. Он приближался к грани. Быстро. Резко. Невозможно сдержать. Но Эван — знал это. И не отпускал. Барти уже не говорил. Только шептал — коротко, вырываясь сквозь дыхание. Его тело выгибалось само, без команды. Руки — дрожали, пальцы судорожно сжимались в волосы Эвана. Он был на грани. Всё внутри сжалось, тянуло, готово выстрелить — сейчас, вот-вот. И Эван чувствовал это. И именно в этот момент — он остановился. Барти застонал, голос сорвался в ярость, в почти хрип: — Ты что, издеваешься?! Эван поднял голову. Медленно. Медленно облизал губы, провёл пальцами по его животу и ответил: — Конечно. И ты это любишь. — Я..сейчас убью тебя. — Нет. Ты сдохнешь от желания, но не кончишь. Пока я этого не захочу. Барти вскинулся, почти в бешенстве, но Эван мягко прижал его к кровати — лёгким движением, с силой, с которой не спорят. Его ладонь скользнула по позвоночнику вниз. — Перевернись. Барти взглянул на него, глаза были яркие, полные огня и ярости, но он подчинился. Медленно. Почти с вызовом, но подчинился. Эван сел позади него, обхватив бёдра. Его взгляд скользил по открытой спине Барти, по лопаткам, по изгибу поясницы — и улыбка стала другой. Не насмешливой, не наглой. А хищной. Он открыл ящик тумбочки, не отводя взгляда. Оттуда — тёплая стеклянная бутылочка. Смазка. Привычная, нужная. Они пользовались ею всегда — быстро, точно. Потому что даже через десятилетия Эван подходил к Барти не как к привычке, а как к цели. Он открыл флакон, капля скользнула на пальцы. Аромат почти незаметный — чуть ванильный, еле уловимый. — Ты такой красивый, когда злишься, — прошептал он, проводя пальцами по позвоночнику, вниз, к ягодицам. — Хочешь, чтобы я вошёл? Хочешь, чтобы я заставил тебя забыть, кто тут главный? Барти зарычал: — Сделай это, или я сам возьму флакон и… Эван резко, но мягко прижал его вниз. — Нет. Сегодня по моим правилам. Пальцы скользнули ниже. Горячие. Смазанные. Один — вдоль щели. Не вдавливаясь сразу, а просто размечая. Барти содрогнулся. Он всё ещё не мог кончить. Всё внутри пульсировало, звенело, но Эван держал ритм — властный, неторопливый, как дирижёр, управляющий телом. — Почувствуй, — прошептал он. — Всё только начинается. Барти лежал на животе, лоб в подушке, дыхание сбивалось от каждого прикосновения. Его бёдра слегка раздвинуты, кожа покрыта мелкой дрожью, а руки сжимали простыню — так, будто только она удерживала его от потери контроля. Эван сидел позади него, колени по бокам, и смотрел на него сверху вниз. Не с жалостью. С жадностью. С абсолютным, неторопливым удовлетворением. На пальцах — тёплая, шелковистая смазка. На губах — всё ещё вкус Барти. Он снова провёл одним пальцем между ягодиц — медленно, размечая путь. Барти вздрогнул, даже не от самого прикосновения, а от намерения, чувствовавшегося в каждом движении. — Ты сейчас такой чувствительный, — сказал Эван тихо, поглаживая вход круговыми движениями, не входя. — Как будто если я надавлю сильнее, ты просто взорвёшься. — Так и будет, если ты не… — Барти не договорил, когда первый палец скользнул внутрь. Медленно. Уверенно. Он выгнулся, коротко, дыхание сорвалось на резкий вдох. — Блядь.. — Тише, — прошептал Эван. — Слышишь, как твоё тело меня пускает? Он начал двигаться — ритмично, точно. Один палец — глубокий, спокойный толчок. Потом — второй. Барти задрожал всем телом. Не от боли. От желания. От того, как его медленно берут. Не членом. Не грубо. А умело. — Ты хочешь, чтобы я тебя взял, — продолжал Эван, всё ещё не спеша. — Но ты даже не представляешь, как сильно я хочу довести тебя до предела вот так. Пальцы внутри начали двигаться быстрее. Сильнее. Касаясь той самой точки, от которой у Барти перехватывало горло. Он начал дёргаться. Бёдра напряглись. Стон вырвался — открытый, рваный. — Ты уже готов, — шепнул Эван. — Но я всё равно не войду. Ещё нет. — Ты издеваешься, Эван..я..я не могу… — голос Барти трещал. — Можешь. И будешь. Пока не скажешь, что хочешь меня настолько, что готов умолять. Он снова надавил. Два пальца вошли глубже, угол изменился, толчок стал резче. Барти вскрикнул, грудь выгнулась, простыня скомкалась в кулаках. — Ты, сука, играешь огнём. — И ты же любишь, когда я обжигаю. Барти уже не знал, сколько времени прошло. Его дыхание сбилось окончательно, кожа блестела от пота, а бёдра дрожали от постоянного ритма пальцев Эвана, которые знали его слишком хорошо. Каждый толчок — точно туда. Каждое движение — с таким идеальным нажимом, что каждый нерв внутри отзывался. И всё это время — Эван не входил. Он только смотрел, чувствовал, играл. — Посмотри на себя, — прошептал он, слегка наклонившись. Горячее дыхание коснулось затылка Барти. — Ты пульсируешь у меня на пальцах. Всё тело дрожит. И всё это только от двух пальцев, Барти. Барти сжал простыню до боли в суставах. Его губы дрожали. — Пожалуйста… — сорвалось, почти неслышно. — Что — «пожалуйста»? — Эван не остановился. — Скажи, чего ты хочешь. Честно. Без игры. — Я… — он задыхался, — я хочу тебя. — Глубже. — Хочу, чтобы ты..вошёл. — Не достаточно. — Эван, блядь… — Барти вскинул голову, резко обернувшись на бок, его лицо было вспотевшим, но в глазах — уже не было злости. Только чистое, голое желание. — Войди в меня. Я не выдержу больше. Я твой. Целиком. Возьми меня. Молчание. Только звук их дыхания. И тихий, тягучий шелест, когда Эван вытащил пальцы. Барти почти взвыл от потери. — Вот теперь, — сказал Эван, поднимаясь на колени, — ты мой полностью. Он снова коснулся бедра Барти, мягко поворачивая его обратно на живот. Наклонился, провёл губами по его лопатке. — Сейчас я войду. Медленно. И ты почувствуешь, как это — быть взятым тогда, когда ты уже не можешь быть никем другим, кроме моего. Он взял флакон, подогрел каплю между ладонями и провёл смазанной рукой по своему члену — медленно, тёпло, пока тот был полностью твёрдым, горячим, пульсирующим от желания. Потом — опустился, выровнялся за Барти, руки легли на бёдра. — Готов? Ответа не потребовалось. Барти сам подался назад, бедра раздвинуты, кожа напряжена. — Тогда почувствуй меня. И он начал входить. Медленно. Давлением. Глубиной. Без рывков. Каждый миллиметр сопровождался стоном — и Барти, и самого Эвана. — Да… — Барти выгнулся, сжавшись, — да, Эван, да… Он вошёл почти до конца, замер, обхватив его полностью — ладони на талии, грудь к спине, губы к уху. — Теперь ты мой. И я не отпущу. Эван вошёл в него полностью — и замер. Барти зашипел сквозь зубы, лицо уткнулось в подушку, тело дрожало от того, насколько глубокоон чувствовал это соединение. Всё в нём тянуло, сжималось и хотело ещё. — Боже, Эван… — хрипло, едва различимо. — Не останавливайся… Эван склонился, прижимаясь грудью к его спине, ладони легли на запястья, зафиксировали их у подушки. И только тогда он начал двигаться. Медленно. Тяжело. Каждое движение — будто раскручивало ту пружину, которую он так долго сжимал в Барти. Внутри всё трепетало, сопротивлялось и одновременно тянулось к этому. Каждый толчок — точный, глубокий, с акцентом. Барти стонал — сначала сдержанно, потом всё громче, пока его голос не сорвался окончательно. — Эван, пожалуйста сильнее..быстрее.. я не могу. Эван стиснул бедра сильнее, ритм ускорился. Он входил в него — снова, снова, глубже. Угол менялся — ровно под тем нажимом, который вызывал у Барти спазмы в животе. Его тело било током, лихорадило от каждой глубокой посадки. Простыня под ним пропиталась потом, пальцы не могли больше сжиматься — слишком много. И всё это время Эван не отпускал. Его губы скользили по спине Барти, шептали: — Ты мой. — Я внутри тебя, и ты всё берёшь. — Смотри, как твое тело принимает меня. — Кончай. Кончай для меня, Барти. И Барти — сорвался. Не криком, а рывком. Тело выгнулось, голос пронёсся с губ — стон, почти вопль, живот напрягся, а сперма разлилась по простыне под ним, горячая, пульсирующая, долгая. Он не дышал. Потом вдохнул резко, прерывисто. А Эван всё ещё был в нём. Двигался — несколько коротких, тяжёлых толчков. А потом — последний. И с глухим стоном уткнулся в его спину, вонзившись до конца. Они оба замерли. Телами сплетённые. Потные. Липкие. Остывающие. — Ты..сука,— хрипло выдохнул Барти. — …уничтожил меня. — …ты хотел быть уничтоженным. — Эван усмехнулся, целуя его в шею. — И, к слову, сдался слишком быстро. Я думал, выдержишь дольше. — Ты трижды ублюдок. — Зато теперь ты снова мой. До последнего вдоха. И они лежали так. Ещё не отстранившись. Сцепленные. Без слов. Потому что всё остальное было сказано телом. Барти не чувствовал пальцев. Тело расслабилось до предела, мышцы отозвались лёгкой болезненностью, но это была приятная усталость. Та, что приходит только после по-настоящему взятой близости. Та, что говорит: тебя хотели, тебя взяли, тебя держат. Эван лежал рядом, на боку, опираясь щекой на ладонь, смотрел на него в полумраке комнаты. Волосы Барти растрёпаны, лоб вспотевший, грудь поднималась медленно. Он выглядел истощённым. И счастливым. — Тебе повезло, что я не проклял тебя в процессе, — хрипло пробормотал Барти, не открывая глаз. — Ты пытался. Словами. Но у тебя не хватило дыхания. — Я тебя ненавижу. — И в это же время просил ещё. Барти наконец приоткрыл один глаз, посмотрел на него — и не сдержал слабую улыбку. — Ты невозможный. — Я — твой. А значит, ты терпишь это по умолчанию. На кончиках пальцев Эвана появилось слабое, голубое сияние. Он провёл ими по животу Барти, по его бедру — мягко, легко. Барти вздрогнул, но не отстранился. — Scourgify, — шепнул Эван, и волна магии скользнула по их телам, стирая следы — пот, сперму, тяжесть. Но не прикосновения. Барти вдохнул глубже. Кожа стала прохладнее, свежее, как будто они только что вышли из душа, но не сдвинулись ни на дюйм. — Я бы предпочёл горячую воду, — пробурчал он. — А я предпочёл твое лицо в этот момент. — Эван провёл пальцем по щеке. — Оно стоит любого душа. Они замолчали. Не потому, что не знали, что сказать. А потому что ничего не нужно было говорить. Эван лёг на спину, Барти тут же скользнул ближе, положив голову ему на грудь. — У тебя сердце всё ещё бьётся, — сказал он тихо. — Значит, ты недостаточно хорош. Я ещё не умер. — Не сегодня. Завтра попробую снова. Они засмеялись — легко, почти по-молодому. Смех остался в комнате, повис под потолком, как вечерний пар. И в этой тишине, после магии, после желания, после всего — остались только они. Без ролей. Без битв за контроль. Только двое. Только близко. *** Утро пришло не шумом, не светом — а тишиной. Той редкой, абсолютной тишиной, в которой Эван просыпался, не ожидая стука в дверь или запаха кофе, сваренного кем-то другим. Он открыл глаза медленно. Лежал на спине, а на плече — Барти, всё ещё спящий, с чуть растрёпанными волосами и тихим, едва слышным дыханием. Рука Эвана всё ещё была на его талии, ногой он касался его икры, будто подсознательно цеплялся, чтобы тот не исчез. За окном — мягкое солнце, тёплое, ленивое, без намерения выталкивать их из постели. Эван не шевелился. Он просто лежал и смотрел — на лицо, которое знал уже почти всю жизнь. С морщинками у глаз. С чуть потрескавшимися губами. С тем самым выражением лица, когда тот спит и не контролирует ни слова, ни мира вокруг. — Притворяешься или действительно вырубило? — прошептал он. Барти не ответил. Лишь чуть плотнее прижался щекой к плечу. Эван усмехнулся, осторожно высвободил руку, приподнялся на локте. Тело откликнулось лёгкой болью — приятной, растянутой. Он щёлкнул пальцами. С края кровати к нему подлетела его футболка. Потом подошёл к окну и распахнул ставни. Лето было в самом разгаре. Но в доме — тишина. Ни Дамиана, ни Поттеров-Блэков. Никто. Только они. Всё ещё. На кухне — заваривающийся чай, подхваченный автоматическим заклинанием. Тонкий аромат зелёного. Пара ломтиков хлеба поджаривается в воздухе. Магия дома знала их ритмы. Эван налил себе кружку, сел за стол, глядя в окно, босыми ногами цепляясь за плитку. Было удивительно спокойно. Почти как в отпуске, только лучше — потому что наконец-то никто не мешал быть собой. Он отхлебнул чай. — Если ты не встанешь через десять минут, я съем весь тост, не предложив тебе ни крошки, — громко сказал он в пустоту. Из спальни — тишина. Потом: — Попробуй. И я вылью на тебя остатки смазки из флакона. Прямо в кружку. — А, ты всё-таки проснулся, — Эван усмехнулся. — И, как всегда, романтичен по утрам. — Я по утрам живой, — Барти показался в дверном проёме, закутанный в простыню, волосы торчат во все стороны, на лице — полуприкрытая улыбка. — А это, учитывая вчерашнюю ночь, уже достижение. — Иди пей чай. Пока не остыл. — Или ты всё-таки скучал бы, если бы я молчал? Эван встал, подошёл к нему, целуя в висок. — Я бы молчал рядом. Но с тобой — лучше говорить. Даже, если ты несёшь чушь. — Сексуальную чушь, будь точен. Они рассмеялись. И утро продолжилось — медленно. Без суеты. С крошками на губах, с чаем, с касаниями плеч и молчаливыми взглядами. Дом был пуст. Но для них — полон.