Холодная водка и запах твоих сигарет

Ночь давно накрыла мраком небольшой городок с под названием — Курортный. Улицы опустели. Все нормальные люди уже давно вернулись домой: поужинали в кругу семьи, выключили телевизор и легли спать. Ваня к этим «нормальным» себя не причислял. Домой он возвращался безо всякого желания, скорее, по привычке. Или просто для того, чтобы Дина видела: он жив, здоров, с ним всё в порядке. Сегодняшний вечер не стал исключением. Впервые за трое суток он переступил порог квартиры, поругался с женой — по традиции, даже без лишних слов — взял и ушёл. Как обычно, в машину. Вероятно, уже в тысячный раз за последние два года. Пускай там холодно, пускай сиденья неудобные, но возвращаться домой он не собирался. Не сегодня. Лучше потерпеть. Лучше ночь в машине, чем извинения. Чем признание, что он — идиот. Хотя он и так это знал. Просто вслух, особенно ей — никогда не скажет. Не по-пацански это — перед девушкой, которая, по его мнению и начала ссору извиняться. В общем это была ещё одна однотипная ночь, в которой он сначала лежит и два часа гоняет мысли по кругу. Потом, скорее всего, покурит. Может, нальёт себе грамм пятьдесят. А может, просто ляжет, прикроет глаза и будет делать вид, что спит. Или вовсе не уснёт. Будет сидеть, уставившись в окно, пуская дым в темноту. Хотя Ваня, вообще-то, не курит. В нормальной жизни, если конечно ту жизнь вообще можно назвать нормальной. Он достаёт сигареты только тогда, когда всё совсем хуёво. Каждый раз внушает себе: вот сейчас затянусь — и станет легче, думается, что вместе с дымом уйдут и все плохие мысли. А потом его тошнит,кружится голова, и болит. Но он всё равно курит. Эта ночь была именно такой. В голове — каша. Всё сразу. Маленькая девочка, которая умерла прямо у него на руках, а он сделать ничего не смог. Новые жертвы, и жестокие желания той твари, что за всем стоит. Вспоминается семья. И та самая измена, которая, как и все выше сказанное тенью легла на его плечи...впрочем как и всё остальное. И, наконец, о Жене Бокове. О Жене, который за эти несколько дней стал для Вани не просто коллегой, но и другом, и хорошим наставником. Так, наверное, и ответил бы Ваня, если бы окончательно запизделся самому себе. Хотя где-то на самой периферии сознания он прекрасно понимал: с этим Боковым всё не так, как ему хотелось и казалось. Он не мог сказать, что влюблён в него по уши. Но и утверждать, что Боков ему безразличен, тоже не мог. Он не находил оправданий тому, что ему постоянно хочется быть рядом. Вообще никаких. Если честно, в последнее время ему многого хотелось от Бокова. Говорить с ним, или наоборот — сидеть в полной тишине, среди пустых стен участка, изучая материалы дела, слушать бесчисленные истории из жизни, порой нелепые и настоящие. О чём угодно. Хотел даже то, о чём Ване, как «нормальному» мужику, думать вроде бы и нельзя. Хотя, по правде говоря, с ним такое уже случалось. На первом курсе университета. Тогда всё его мысли были заняты одногруппником Саней, который был для него исключительно другом. Только вот если быть честным... всё было ровно так же, как и сейчас. Запутано и двояко. Только тогда Злобин решил не зацикливаться. Нашёл девушку. Вскоре женился, и закрыл эту тему раз и навсегда.

***

Очередная выкуренная сигарета. Окурок с тихим шорохом упал под дверь старенькой зелёной машины. Перед глазами всё плыло. То ли от трёх суток, проведённых без сна и отдыха, то ли от сигарет на голодный желудок и измученное тело. Где-то сзади, под сиденьями, валялась почти полная бутылка самой дешёвой водки. К ней уже тянулась Ванина рука — в жалкой попытке нащупать её в темноте. В салоне было едва светло: слабый лунный свет пробивался сквозь грязные стёкла, выхватывая из мрака отдельные детали. Луна, кстати, сегодня была необычайно красивая. Ваня почему-то всегда подмечал такие мелочи, особенно когда делать было нечего и оставалось только смотреть в пустоту. Тихий стук в окно прервал его попытку нажраться и вырубиться прямо тут, на переднем сиденье. Он вздрогнул. Потёр уставшие от темноты глаза и, всё ещё наполовину в забытьи, попытался разглядеть, кто стоит за дверью. И главное — кому, мать твою, он понадобился в час ночи? Как оказалось, за окном — как и в прошлый раз, когда Злобин ночевал в машине — стоял Боков. По-видимому, то ли злой, то ли грустный. «Хрен его поймёшь, этого Женю», — вскользь подумал Ваня. Тем не менее, быстро сообразив, чего от него ждут, он без лишних слов открыл дверь. Старший, как всегда, бесцеремонно развалился на пассажирском сиденье, с громким хлопком закрыв за собой дверь и впустив в салон холодный, ноябрьский воздух. — Чё, опять тут? — спросил он как-то уж слишком бесцветно. — Да опять поссорились...Уйти вот решил, — зевая, неловко и скомканно ответил Ваня. Он не любил рассказывать о семье, а уж тем более выносить ссоры из избы. Даже если рядом такой человек, как Женя. — На совсем, что ли? — с лёгким сарказмом спросил мужчина, после чего добавил: — А то я смотрю, у тебя тут вещей больше, чем в квартире. В машине и впрямь лежали пальто, какой-то старый затасканный свитер, неудобная подушка, и наверняка что-то ещё из этого же репертуара валялось в багажнике. — Будешь? — спросил младший, наконец-то нащупав небольшую бутылку алкоголя. Он взглянул на Женю с явным удовлетворением, почти с гордостью. Ваня вообще-то не пил. Но в крайних случаях мог позволить себе как следует расслабиться с помощью алкоголя. — Буду, — коротко и ясно сказал Женя. Пить он, по правде говоря, особо не собирался. Но отказаться от такого "за компанию" — грех, особенно в такую ночь. Первый глоток обжёг горло и сразу отозвался где-то в желудке — остро, неприятно, как удар. Второй дался легче, тело уже готово было принять высокоградусный яд. А третий…третий принёс то самое иллюзорное, но давно желаемое расслабление. Тепло разлилось по груди, голова чуть откинулась назад, дыхание стало глубже. Но не успел Ваня сделать четвёртый, как бутылку у него из рук резко вырвали. — Эй, Вань, харэ! Сразу так много не надо, — сказал Боков, на удивление обеспокоенно. Затем и сам сделал пару быстрых глотков, словно пытаясь уравновесить ситуацию. Ненадолго повисла тишина. — Из-за чего хоть с женой поссорились? — добавил он, не глядя на собеседника, будто давая тому возможность подумать, как и что ответить. Ваня сначала долго молчал. Смотрел в лобовое стекло, в туманное отражение луны, в темноту за стеклом, которая казалась ближе и роднее, чем собственный дом. А потом — слишком нехотя, почти сквозь зубы — начал объяснять. — Она злится, что я влез в эту её секту и, якобы, обвиняю невиновных людей, — сказал Ваня, тяжело вздохнул. До него всё никак не доходило, почему она не может понять очевидных вещей. Не могли же ей действительно так сильно промыть мозги? Или могли... А может, всё проще — просто он тупой баран, который до последнего верит в людей, даже когда те давно уже перестали верить в него. — Дура, значит, — после короткой паузы произнёс Боков. Потом, словно спохватившись, добавил: — Извини, если что. — Да ничего, сам всё понимаю, — отмахнулся Ваня. Разговор явно не клеился. Но и неловкости между ними уже не было. Той самой, что витала в воздухе при первой встрече. Теперь всё стало проще. Грубее, откровеннее. Они оба знали, с кем сидят в этой тёмной машине — и зачем. Женя смотрел в лобовое стекло, но будто не видел тихого двора. Ночь казалась бесконечной, как будто время в этой машине замедлилось или вовсе остановилось. Внутри было тихо, только редкое потрескивание пластика и слабый скрип сидений, когда кто-то двигался. Он вспомнил Марусю. Вспомнил не как трагедию — скорее, как светлую боль. Она всегда приходила в таких тишинах. В паузах между разговорами, в чужом взгляде, в запахе дешёвого табака и слабой волны холода, просачивавшейся сквозь дверь. Она будто сидела рядом. Молчала. Смотрела. Улыбалась своим лёгким, спокойным взглядом, в котором всё было ясно, даже если он сам ничего не понимал. Иногда он улавливал её в чужих чертах. В том, как Ваня откидывал голову, когда пил. В том, как морщил лоб, стараясь скрыть переживания. Это было глупо. Но он скучал. Не по конкретной женщине — по теплу, по тому, кем он сам был рядом с ней. По себе тогдашнему. Он отвёл взгляд от стекла и краем глаза посмотрел на Ваню. Тот сидел молча, держал бутылку, но не пил. Просто крутил её в руках, словно не знал, что с ней делать. Взгляд у него был отрешённый, но тёплый. Живой. Настоящий. И уставший, как у всех, кто давно уже перестал ждать чуда, но всё ещё надеется на что-то человеческое. И тогда между ними что-то произошло — не в словах, не в жестах. Просто в воздухе стало теснее, тише. Мягкая граница, которую они оба так долго обходили стороной, вдруг исчезла. Не взорвалась, не треснула — просто растаяла, как дым.Они не договаривались. Не смотрели друг на друга слишком долго. Просто в какой-то момент оба поняли: если шагнуть ближе — никто не отступит *** Это был бы не первый их поцелуй. Первый случился на том самом месте преступления, когда у них на руках умер ребёнок, и когда Ваня окончательно потерял веру в людей и в чудо нашей медицины. Он тогда едва держался на ногах. Руки дрожали, взгляд метался, дыхание было сбито. Внутри что-то оборвалось — не от боли, не от бессилия. Паническая атака накрыла его с головой, как мокрое одеяло, из которого невозможно выбраться. Женя не паниковал. Видел он подобную картину он уже не впервые, не первый день как никак в органах работает. Подошёл быстро и резко, прижал его к капоту, к Ваниной же машине. Лёгкими пощёчинами пытался вернуть его к жизни. Говорил просто, по-мужски, твёрдо: — "Как зовут?" — "Сколько лет?" На эти банальные вопросы Ваня отвечал с трудом, будто пробирался через вязкий туман. Но отвечал. А потом… уже почти в самом конце, когда дыхание парня немного выровнялось, а плечи перестали трястись — Женя, оглянувшись по сторонам, тихо, будто между делом, чмокнул его в губы. Быстро, почти невесомо. Так, чтобы никто не увидел. Но достаточно, чтобы остаться в памяти навсегда. И сразу же, с кривой ухмылкой и усталым голосом, пробормотал: — "Только если кому расскажешь — отхуярю так, что родная мать не узнает." Ваня едва заметно кивнул. Тогда он даже не улыбнулся — просто слабо выдохнул: — "Хорошо" *** Ваня, как и обещал, никому ничего не рассказал. Не дурак же. Хотя желание вернуться в тот самый момент, или хотя бы по-человечески спросить, что это тогда было — не отпускало. Хотелось пиздец как сильно. Прямо до ломоты в костях. И, возможно, именно это желание стало той самой, ключевой хернёй, что сдвинула всё с мёртвой точки. Злобин неуверенно потянулся вперёд. Не резко, не без напора— почти по-щенячьи, будто просил разрешения. Даже взгляд сделал соответствующий: мягкий, чуть виноватый, с намёком на "если нельзя — только скажи, я перестану, честно". Но если Женя до сих пор ничего не сказал, не оттолкнул, не съехал с темы — значит, его всё устраивает… по-своему, молча. А потом случилось неизбежное. Простое, но до мурашек. С покалыванием в пальцах, с замиранием дыхания. Ваня целовал. Нежно, сдержанно — как будто боялся, что это всё сейчас исчезнет. А Женя… Женя позволял. Не двигался, не отвечал — просто принимал. Как факт, как нечто знакомое, не страшное. Но спустя полминуты всё изменилось. Женя вдруг резко перехватил инициативу и сам начал целовать. Уверенно, жадно, с нажимом — так, что Ваня даже слегка отшатнулся от неожиданности. Не потому что испугался. А потому что в глубине души до последнего был уверен: ну вот сейчас точно разобьёт мне нос… в лучшем случае. А вместо этого — вот он, этот момент. Настоящий, странный, полный тишины и сбитого дыхания. Потом посыпались мелкие, почти невесомые поцелуи — на щёки, губы, лоб, скулы. Они были тёплыми, неторопливыми, будто Ваня боялся упустить этот момент. Он цеплялся за него каждой клеткой, каждым прикосновением. Поцелуи почти добрались до шеи…Но всё хорошее, как водится, когда-нибудь заканчивается. Возле уха раздался хрипловатый голос: — Вань. Вань. Вань… Сказано мягко, без упрёка. Но с тем самым тоном, который однозначно значил: пора остановиться. — Тебе ещё с женой мириться, — как-то уж слишком спокойно добавил Боков. И в одно мгновение всё внутри Вани оборвалось. Словно кто-то щёлкнул тумблером, отключив свет. Эти слова вернули его с небес прямиком обратно — в холодную, хмурую реальность. Вот оно — понимание. Полное, чёткое. Ничего не изменилось. Никаких признаний, решений, новых начал. Всё осталось ровно так же, как и было до. Просто момент. Просто пауза между обязанностями. А завтра ему действительно придётся мириться с Диной. Смотреть ей в глаза, притворяться, что до сих пор любит. А потом — снова ехать в участок. В сотый раз листать одно и то же дело. Искать хоть какую-то новую версию, хоть какую-то зацепку, чтобы всё это хоть на секунду перестало казаться бессмысленным. — Будешь? — теперь предлагал уже Боков. Протянул руку, в которой лежала пачка сигарет. Те самые, которые он вроде как бросил. Красные Marlboro — классика. Те, что он всегда таскал с собой в кармане "на всякий случай", который почему-то случался чаще, чем хотелось бы. — Буду, — отозвался Ваня. Он до этого несколько минут просто сидел, уставившись в окно, будто выжидая. Молчал. Даже старался не дышать — настолько в нём всё застыло. Они синхронно вытащили по одной сигарете, щёлкнули зажигалкой, открыли окна. Горький дым медленно потёк наружу, растворяясь в морозном воздухе, но всё равно оставляя после себя след. Он проникал обратно — в салон, в одежду, в лёгкие. Будто пытался остаться. И вот, в этой холодной, тёмной ночи, в этой машине были только они. Холодная водка. Густой запах сигарет. И тишина, в которой было сказано больше, чем можно было бы проговорить словами.