жить.

свет за окном выглядит блеклым, болезненным. было трудно держать себя в руках, на душе была странная вселенская грусть. за этими решётками была свобода, был свежий воздух, было то, что люди называют «жить». но для токио это понятие уже утратило актуальность. последние годы с окончания второй мировой войны проходят обыденно, это уже превратилось даже в рутину. там, за окном, солнце светит ярче? не светит. не греет. наоки теперь знает, насколько сильно его жизнь внутри была светлее. он снова в разрухе, в ладони снова жухлые смятые письма. хиросима в них писал о своём несчастье, в них он оставил свои слезы. токио был и там: в голове пусто, под ногами развалины. он был и здесь, под завалами, убитый горем, но не сожалением. его окунули туда, во что он был вынужден опустить других. этот вкус мести особенно отчетлив, от него всё в животе скручивало. было больно. когда твоё тело не заживает, шрамы болят так сильно, мир разваливается: он почти распался. и вот твоя клетка, это не дом, не защита, лишь место, где тебе необходимо остаться. он находился слишком долго в поисках ответов на вопросы, которые так долго сидели в голове и даже время от времени вызывали панику. но даже в поисках ответов наоки не мог ощутить себя достаточно полноценным. токио был самым больным человеком на свете: его душа об этом ныла. он и сам считал себя невероятно несчастным. даже когда лежал до одури беспомощным. даже когда прижимался головой в худые колени того, кто его здесь запер. он ненавидел джеймса уже одиннадцатый год, всей своей душой. каждая новая мысль о нём была травмирующей, словно в нём была спрятана вся опасность, вся мерзость и гадость. и никогда наоки не прикладывал достаточно усилий и желания для того, чтобы увидеть что-то глубже. это было и вправду невыносимо! как часто вашингтон вновь пытался разглядеть в японской столице хоть намёк на тот образ, который он увидел, может, лет шестьдесят назад? но разочарование брало верх, снова крах и чувство полной уничтоженности. токио улыбался ему в лицо на каждом из новых заседаний токийского процесса, и каждый из тех разов заканчивался одним: джеймс не выносил. руки дрожали, всё внутри сжималось. ведь нужно быть сильнее? нужно быть собраннее, чтобы показать свою способность продолжать дело. но всё затягивалось. даже сейчас. худая ладонь молодой столицы вновь опускается в темную копну. он позволил ему это сделать, не отпрянул, не возразил, не укусил. токио такое редко позволял, он презирал джеймса всей своей душой. но не сейчас. когда лёжа на своём привычном месте, но ещё в сознании, сумида укладывал голову на его колени. — ты и правда не сожалеешь о содеянном? голос анакоста тих. ему бы не хотелось спугнуть наоки. — совсем. — почему? ты был беспощаден ко всем этим людям. — не хочу сожалеть тому, что сменяемо. так жить проще. американец медленно моргает. по спине лишь бегут мурашки, холодно, так страшно холодно от слов токио. он не смеет даже опустить глаза ниже, чтобы зацепить хотя бы чужой затылок. — от тебя пострадало слишком много людей. — не хочу об этом думать. они мертвы, не так ли? — мертвы. — смерть всегда будет по вкусу лучше, чем длительные страдания и борьба. и он был прав, наверное, лишь от части. но джеймс никогда не стремился к тому, чтобы принять хоть чью-то сторону, примкнуть к определённой точки зрения. и что он может сделать? — мне жаль, наоки. но ведь извинения ничего не стоят. для токио это лишь звук, набор букв, это не несёт в себе смысл. вашингтон был наивен в моментах, но ведь он правда сожалел о том, что та сила, которую использовать пришлось, стала самым шумным событием за всю недолгую его жизнь. американец поджимает губы, в нём нет больше сил выдавить ещё нечто. он слаб. так жутко слаб. — я позабочусь о тебе, если только ты позволишь. но глаза наоки закрыты, разум уже давно отключён. весь детский лепет, все слова, мысли, признания — все это расплылось ещё полчаса назад, как ещё порция таблеток попала внутрь. ⠀⠀⠀⠀всё в этой комнате меркнет, становится серым. ⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀все видят сны, люди, муравьи. наоки, конечно, не исключение... и он видит сон, где это удушающее место боле его не беспокоит, где существование даётся простым словом. «жить».