настоящее

«я давно понял, что адом может стать всё: лицо, слово, комната, марка сигарет — в состоянии свести с ума, если нет сил вычеркнуть их из памяти.»

Базель, тысяча девятьсот восьмидесятые.

город раскинулся вдоль Рейна, окутанный душным летним воздухом. узкие улочки, старинные здания с вывесками на немецком и французском, редкие прохожие — здесь всё дышало спокойствием, почти сонливостью. но по вечерам, в подвалах и задних комнатах дешёвых баров, оживала другая Швейцария — та, где пахло потом, сигаретным дымом и жаром софитов. именно в таких местах чаще всего появлялся Чонвон со своей гитарой. восемнадцатилетний, невысокий, но подтянутый, он старался казаться серьёзнее, чем был на самом деле. его резкие скулы и тёмные, почти чёрные глаза выдавали в нём что-то неуловимо бунтарское, хотя сам он, конечно, считал это «рокерской харизмой». одевался соответственно — узкие джинсы, поношенные кеды, кожаный браслет на запястье и чёрная куртка, которую он не снимал даже в помещении, будто это был не предмет гардероба, а часть образа. гитара, вечно висевшая у него за спиной, казалась естественным продолжением его рук. они с друзьями — Сонхуном, Сону и Ни-ки — уже два года называли себя группой, но так и не придумали имени. каждый раз, выходя на сцену (если это слово вообще подходило к тем крошечным подмосткам в полуподвальных кабаках), они представлялись по-новому. сегодня — «Чёрный Рейн», завтра — «Стальные Ангелы», а через неделю — «Без Билета». названия рождались спонтанно, как и их музыка — громкая, неотшлифованная, но искренняя. впрочем, пока что их слушали только случайные посетители, да пара завсегдатаев, которые приходили скорее за пивом, чем за песнями. но Чонвону было всё равно. главное — они играли. а значит, рано или поздно их услышат.

***

последний звонок прозвенел, и Чонвон вышел из школьных ворот с ощущением, будто сбросил оковы. воздух пах свободой — или это просто ветер доносил аромат цветущих каштанов с соседней улицы? он ещё не знал, что будет делать дальше, но гитара за спиной и друзья рядом делали будущее менее пугающим. Ни-ки, самый младший в их компании, с досадой пнул свой рюкзак, оставшийся на асфальте. ему предстояло провести здесь ещё целый год, и мысль об этом казалась невыносимой. — неужели нельзя было родить меня хоть на год раньше? — прохрипел он, когда Сону поднял брошенный рюкзак и швырнул ему в руки. — эй, не ной, — Ким лишь усмехнулся, поправляя чёрную повязку на запястье. — год — не вечность. тем более, смотри-ка, кто нас ждёт. за оградой школы, прислонившись к фонарному столбу, стоял Сонхун. высокий, с чёрными волосами, почти достающими до плеч, он выделялся даже в толпе. в его позе читалась лёгкая небрежность — будто он знал, что его здесь ждут, но не спешил проявлять инициативу. джинсовая куртка с закатанными рукавами, потрёпанные ботинки и вечная сигарета в зубах — он выглядел так, будто уже давно жил той жизнью, о которой остальные только мечтали. — ну что, школьники, — голос его звучал хрипловато, но с оттенком доброй насмешки, — теперь вы совсем взрослые? или только думаете, что стали? Чонвон фыркнул, но не ответил. в глубине души он понимал, что он прав — они всё ещё были детьми, играющими в рок-звёзд. но разве это плохо? — ладно, хватит философии, — Пак выпрямился и стряхнул пепел. — у меня есть идея. и по тому, как блеснули его глаза, стало ясно — вечер обещал быть незабываемым. тёплый ветер шевелил листву на деревьях, а солнце, уже клонящееся к закату, бросало длинные тени от старинных зданий. улица, на которой они стояли, была тихой — не та оживлённая артерия города, где толпились туристы, а один из тех неприметных переулков, где местные жители вывешивали бельё на верёвках между окнами, а из распахнутых форточек доносились запахи готовящегося ужина. где-то вдалеке слышался смех детей, гоняющих мяч, да скрип тормозов редкого проезжающего автомобиля. мужчина медленно выдохнул дым, прищурившись от солнца, и кивнул в сторону узкого прохода между домами. — в «Красном Льве» сегодня свободный микрофон, — сказал он, и в его голосе сквозила та самая уверенность, которая заставляла остальных слушать. — я договорился. нас пустят. «Красный Лев» — одно из тех мест, о которых не узнаешь из туристических путеводителей. маленький, потрёпанный временем бар на окраине, где собирались такие же, как они — те, кому было тесно в рамках обыденности. там играли громкую музыку, спорили о политике и искусстве, а по вечерам со сцены читали стихи те, кого днём можно было встретить за прилавком магазина или в университетской аудитории. — но... — Ни-ки неуверенно покосился на свой рюкзак, набитый учебниками. — мне ещё домой надо... Сонхун лишь рассмеялся и потрепал его по волосам, словно маленького. — через год ты будешь жалеть, что не пошёл, — сказал он просто. — решай сейчас. Чонвон молча перекинул гитару на другое плечо. ответ был очевиден. Сону уже доставал из кармана сигареты — верный знак, что он тоже не собирался отступать. даже Рики, после секундного колебания, тяжело вздохнул и перекинул рюкзак на спину. — ладно. но если меня родители прибьют — я вас всех перед смертью сдам. Сонхун ухмыльнулся и развернулся, махнув остальным следовать за ним. тени на асфальте становились длиннее, а где-то впереди, за поворотом, уже мерцал неоновый знак бара — тусклый, но такой манящий. им оставалось только шагнуть навстречу. бар встретил их густым запахом старого дерева, пива и табачного дыма. приглушенный свет красноватых абажуров создавал полумрак, в котором силуэты посетителей казались размытыми, почти призрачными. у входа здоровенный охранник с выбритыми висками сначала нахмурился, увидев компанию подростков, но, узнав Сонхуна, лишь кивнул и отступил в сторону, пропуская их внутрь. гримерка, если это помещение можно было так назвать, оказалась крошечной комнатенкой с облупившейся краской на стенах. в углу валялись обрывки афиш, пустые бутылки и гитарные струны. за столом, заваленным косметикой и булавками, сидели двое: девушка с ярко-красными волосами, наносившая тушь перед зеркалом, и долговязый парень в косухе, лениво перебирающий аккорды на акустике. они даже не подняли головы, когда вошли новые посетители — видимо, привыкли к постоянному потоку музыкантов. — что будем сегодня играть? — Сону швырнул портфель в угол, откуда выскользнули потрепанные учебники. казалось, они так и останутся здесь, забытые, как ненужный груз прошлого. он выглядел совсем не типичным рокером — с его пухлыми губами, большими глазами и тонкими чертами лица многие принимали его за девчонку, особенно под светом софитов. но стоило ему взять в руки барабанные палочки, как вся эта нежность исчезала, сменяясь яростной энергией. Чонвон, расстегивая чехол гитары, пожал плечами: — давай «Черную реку». там простой рифф, а публика любит что-то знакомое. — Рики не выглядит как басист рок-группы, — усмехнулся Сонхун, дергая младшего за воротник рубашки в полоску. тот фыркнул, одним движением стянул рубашку и швырнул ее на стол, оставшись в потертой черной майке. внезапно он стал казаться старше — может, из-за упрямого взгляда, а может, из-за того, как уверенно взял в руки бас, будто это было продолжение его тела. в углу комнаты красноволосая девушка наконец оторвалась от зеркала и бросила на них оценивающий взгляд: — вы те самые... как вас... «Без Билета»? или в этот раз придумали что-то поинтереснее? Пак рассмеялся в ответ, настраивая микрофон. до начала выступлений оставалось еще часа два, но они уже чувствовали, как по коже бегут мурашки — предвкушение, смешанное с адреналином. Чонвон провел пальцами по струнам, проверяя строй, а Сону пристроился за воображаемой установкой, отбивая ритм по коленям. они были готовы. или, по крайней мере, им так казалось. репетиция началась хаотично, как это обычно у них бывало. удары барабанных палочек сначала сбивались с ритма, но постепенно слились в чёткий пульсирующий рисунок. пальцы Чонвона, привыкшие к грубым струнам, перебирали лады, вытягивая из гитары резкие, немного грязные звуки. голос Сонхуна, хрипловатый и неидеальный, но полный уверенности, заполнял маленькое помещение, накладываясь на музыку. — хочешь быть на бэк-вокале? — Сонхун внезапно прервался, хлопнув Яна по плечу, пока тот сосредоточенно пытался уловить нужный ритм. тот вздрогнул, оторвавшись от струн, и уставился на друга с недоумением. — ты же знаешь, что я плохо пою, — пробормотал он тише обычного, сжимая гриф. — и мой голос... не для рока. мужчина не стал спорить. вместо этого он достал из кармана смятую пачку сигарет, ловко зажал одну в зубах и чиркнул зажигалкой. пламя осветило его лицо на мгновение, подчеркнув резкие скулы и насмешливый прищур. — мой голос тоже не похож на то, что крутят по радио, — сказал он, выпуская клубы дыма. — но это не мешает людям слушать. Чонвон замер, изучая его взгляд, пытаясь понять — шутит он или говорит всерьёз. в глазах друга не было и тени насмешки, только спокойная уверенность. — ты... серьёзно? — его голос дрогнул, но в глубине тёмных глаз вспыхнула искра — та самая, что зажигается, когда человеку вдруг позволяют поверить в то, о чём он даже не мечтал. в ответ он кивнул, хлопнул его по плечу ещё раз и, оставив сигарету догорать в пепельнице, направился к остальным — проверять, готовы ли они к выходу. Чонвон остался один, пальцы его снова легли на струны, но теперь в голове звучали уже не только гитарные партии, а что-то новое, ещё не оформившееся. может, и правда — почему бы не попробовать? а в коридоре уже слышались голоса, смех и шаги подходивших зрителей. время до выступления пролетело незаметно, словно песок сквозь пальцы. Ни-ки, нервно курящий в углу, успел опустошить полпачки, пока Сонхун не отобрал у него сигареты со строгим: «хватит травить себя перед выходом». в воздухе витало напряжение — не страха, но того особого волнения, которое заставляет сердце биться чаще, а пальцы непроизвольно перебирать воображаемые струны. когда наконец пришло их время, занавес перед сценой раздвинулся, открывая зал, наполненный людьми. бар оказался полон — летний вечер собрал тех, кто хотел провести его под громкую музыку и холодное пиво. в полумраке мерцали огоньки зажигалок, бокалы звенели при очередном тосте, а со стен смотрели выцветшие афиши старых концертов. кто-то держал в руках дешёвое разливное, кто-то — бутылку покрепче, но все они сейчас смотрели на сцену в ожидании. Чонвон почувствовал, как подступает знакомое беспокойство — он всегда переживал сильнее остальных. ладони стали влажными, и он незаметно вытер их о джинсы, прежде чем взяться за гитару. взгляд его метнулся к друзьям — и тут из-за барабанов выглянул Сону. их глаза встретились, и барабанщик коротко кивнул, словно говоря: «всё в порядке». этот простой жест немного успокоил его. он глубоко вдохнул, чувствуя, как сцена под ногами становится твёрже, а свет софитов — ярче. ещё мгновение — и они начнут. но пока что была только эта пауза, наполненная гулом голосов, запахом пива и электрическим ожиданием в воздухе. он крепче сжал гриф гитары, ощущая, как ремень врезается в плечо под тяжестью инструмента. в следующее мгновение пальцы сами нашли привычные позиции – и первый аккорд прорвался сквозь гул зала, ударив по стенам тяжёлой волной звука. барабаны Сону врезались в этот поток чёткими ударами, словно молот, отбивающий ритм прямо в грудную клетку. Нишимура, прикусив нижнюю губу, вёл басовую линию — низкие, густые ноты, создававшие фундамент, на котором держалась вся песня. а над этим всем — голос Сонхуна. он не пел, а выкрикивал слова, срываясь на хрип в кульминационных моментах, будто выплёскивал наружу всё, что копилось внутри. его пальцы сжимали микрофон так, будто от этого зависела жизнь, а свободной рукой он словно пытался схватить звук из воздуха, резко взмахивая в такт. музыка заполнила каждый уголок помещения, просачиваясь сквозь трещины в стенах, ударяя в потолок и отражаясь обратно, создавая ощущение, будто сам бар дышит в унисон с их ритмом. публика оживилась моментально. первые ряды начали раскачиваться, кто-то поднял кулаки в такт, кто-то кричал знакомые слова, хотя песня звучала впервые. девушка с красными волосами, которую они видели в гримёрке, теперь танцевала на столе, размахивая бутылкой, а вокруг неё сбилась толпа, подхватывающая припев. и именно тогда Чонвон заметил его. у дальнего стола, почти в тени, стоял мужчина. в руках он сжимал стакан виски — золотистая жидкость колыхалась в такт музыке, но сам он не двигался. его взгляд, тёмный и неотрывный, был направлен прямо на сцену. не в экстазе, не в осуждении – просто... наблюдал. словно оценивал. юноша почувствовал, как по спине пробежал холодок, но тут же перевёл взгляд обратно на гитару. не время отвлекаться. он встряхнул головой, сбрасывая чёрные пряди со лба, и подхватил бэк-вокал — его голос, неуверенный ещё минуту назад, теперь звучал громче, смешиваясь с голосом Сонхуна в неидеальной, но живой гармонии. а музыка тем временем набирала обороты, увлекая за собой всех, кто был готов идти. всех, кроме одного. голос Чонвона плыл над рёвом гитар и дробью барабанов, как тёплый сироп, — мягкий, сладковатый, с лёгкой хрипотцой на высоких нотах. он не вписывался в каноны рока, не рвал глотку, как Сонхун, но в этой дисгармонии было что-то магическое. его вокал обволакивал острые углы музыки, словно мед, затягивающий трещины в камне — странно, но именно это делало песню цельной. он пел, запрокинув голову, чувствуя, как лёгкие горят от нехватки воздуха. каждая фраза давалась с усилием — приходилось вытягивать звук из самых глубин, преодолевая дрожь в диафрагме. но вместе с этим пришло иное ощущение — будто он наконец нашёл то, чего не хватало все эти месяцы репетиций в подвалах. это было ощущение полёта. не физического, а того, что рождается где-то между рёбрами, когда музыка перестаёт быть просто звуками и становится продолжением твоего тела. он больше не думал о том, как выглядит со стороны, не боялся ошибиться. даже странный мужчина со стаканом виски где-то в толпе перестал существовать — остались только вибрации гитары в пальцах, голос, рвущийся наружу, и друзья рядом, которые, казалось, чувствовали то же самое. Сонхун, заметив его порыв, отошёл от микрофона, давая ему больше пространства, а Сону ударил по тарелкам с такой силой, что звон разнёсся по всему залу. Ни-ки, обычно сдержанный, теперь улыбался во весь рот, ведя басовую партию так, будто от этого зависела жизнь. а Чонвон пел. даже когда голос начал срываться, даже когда в горле пересохло — он не мог остановиться. потому что впервые за долгое время он чувствовал себя настоящим. не мальчишкой, притворяющимся рокером, а частью чего-то большего. и это стоило всех будущих хрипов и усталости. последний аккорд прозвучал резко, оборвав песню на самом пике, оставив зал в гуле недопетых слов и звенящей тишине. Чонвон стоял, согнувшись, ладони упирались в колени, а сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. пот стекал по спине, шее, заливал виски, и он машинально вытер лицо краем рукава, чувствуя, как ткань мгновенно пропиталась влагой. зал взорвался. крики, свист, топот ног — всё слилось в один оглушительный гул. кто-то выкрикивал название группы (какое именно — они и сами бы не вспомнили), кто-то просто орал «браво!», а кто-то стучал пивными кружками по столам, требуя биса. юноша выпрямился и встретился взглядом с Сонхуном. тот тоже тяжело дышал, губы его были растянуты в ухмылке, но в глазах читалось нечто большее — гордость. — спасибо, — беззвучно произнёс Ян, даже не уверенный, что его поймут. но Сонхун понял. он шагнул вперёд, схватил друга за затылок и притянул к себе, так что их лбы соприкоснулись. кожа была мокрой, дыхание — прерывистым, но в этом жесте было столько тёплой, почти братской близости, что слова стали лишними. а потом подбежали остальные — Рики вцепился в них сзади, крича что-то нечленораздельное, а Сону, обычно сдержанный на сцене, прыгал вокруг, размахивая палочками, как дирижёр, закончивший симфонию. они ещё секунду постояли так, сплетённые в один живой, ликующий комок, а затем, толкаясь и смеясь, скрылись за кулисами. и только там, в полутьме за сценой, когда восторг начал понемногу оседать, Чонвон осознал — что-то изменилось. не только в нём. в них всех. они больше не были просто компанией друзей, игравших для развлечения. теперь они были группой. а где-то в зале, за спинами ликующих зрителей, мужчина со стаканом виски медленно допивал свой напиток, так и не сдвинувшись с места. его взгляд всё ещё был прикован к сцене. гримёрка встретила их тем же хаосом, что и раньше, но теперь воздух здесь казался электрическим от адреналина. они ввалились внутрь, перебивая друг друга, смеясь и перебрасываясь обрывками фраз, пока остальные музыканты недоуменно наблюдали за этим шумным вторжением. — чёрт побери, Чонвон! — Ни-ки сбросил гитару на диван, где та подпрыгнула и чуть не скатилась на пол. — я в жизни не слышал, чтобы ты так орал! барабнщик, всё ещё с палочками в руках, потрепал его по мокрым от пота волосам. — я и сам не знал, что способен на такое, — признался он, прикрывая лицо ладонями. кожа под пальцами горела, наверняка покрасневшая от напряжения и восторга. младший вдруг взглянул на часы — старые, пыльные, вечно отстающие на полчаса — и ахнул. — мать меня убьёт! — он рванул к двери, на ходу подхватывая рюкзак. — если выживу — встретимся у моста завтра! Сону, понимая, что оставлять его одного в таком состоянии — преступление, бросился следом, лишь на ходу махнув рукой на прощание. дверь захлопнулась, оставив в комнате только двоих. старший поднял с пола забытую кем-то куртку и потрёпанный блокнот с аккордами. — тоже пойдёшь? — спросил он, кивнув в сторону выхода. — или тебя дома не ждут? Чонвон провёл пальцами по волосам, зализывая мокрые пряди назад. — если я сейчас появись, мама решит, что меня ограбили, — усмехнулся он. — возвращаться смысла нет — к утру всё равно доберусь. мужчина хмыкнул, швырнул найденные вещи в угол и достал сигареты. — я тоже задержусь. надо кое-что обсудить с тамошними, — он мотнул головой в сторону зала, где уже гремела новая группа. — но сначала... — он протянул пачку парню. — выкуришь за наш первый настоящий концерт? тот взял сигарету, хотя курил редко. сегодня казалось правильным сделать исключение. за стеной гремела музыка, но здесь, в этой маленькой комнатке с облупившейся краской, было своё, особенное ощущение — будто они стоят на пороге чего-то большего. и это «что-то» пахло табаком, потом и свободой. дверь гримёрки распахнулась снова, и внутрь ворвалась девушка, чьи руки и шея были полностью покрыты причудливыми татуировками. она что-то быстро сказала Сонхуну, склонившись к его уху, и хотя Чонвон не разобрал слов, по выражению лица друга стало ясно — разговор серьёзный. Пак вдруг бросил ему зажигалку через всю комнату и кивнул в сторону коридора. — подожди снаружи, — коротко пояснил он, уже поворачиваясь к девушке. Чонвон вышел, свернув в узкий проход, ведущий к заднему двору. здесь пахло мусором, старым деревом и ночной сыростью, но после душной гримёрки даже это казалось освежающим. он прислонился к стене, чувствуя, как ветер остужает разгорячённую кожу, и закрыл глаза на мгновение. — и давно дети по барам ходят? низкий, чуть хрипловатый голос с едва уловимым французским акцентом — мягкими «р», будто присыпанными пеплом, и слегка певучей интонацией, выдававшей уроженца западной Швейцарии — раздался справа, сопровождаемый едким запахом крепкого табака. фраза звучала неестественно гладко, будто отрепетированная, но в словах прозвучал тот самый характерный носовой призвук. незнакомец говорил на идеальном немецком, но язык будто обтесывал его губы непривычным образом — как чужая одежда, которую надели лишь для приличия. Чонвон резко открыл глаза. у стены, полускрытый тенью, стоял тот самый мужчина. высокий, в потрёпанной кожаной куртке и тёмных джинсах, он казался частью этого места — будто кирпичи и мусорные баки сами породили его. острая челюсть, высокие скулы, тёмные волосы, спадающие на лицо — всё в нём выдавало человека, который давно перестал заботиться о том, как выглядит. в длинных пальцах догорала сигарета, оставляя в воздухе горьковатый шлейф. он узнал его мгновенно — тот самый зритель, что не двигался во время их выступления. — а сам-то? — фыркнул он, зажимая сигарету в зубах. — думаешь, перевалило за двадцать — и все вокруг дети? чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся — и едва не закашлялся, с трудом сдерживая спазм в груди. глаза слезились, но он не моргнул, упрямо глядя на незнакомца. тот усмехнулся, выпуская дым колечками. — мне тридцать один. пауза повисла между ними, густая, как дым. мужчина изучающе разглядывал Чонвона, будто пытался понять, что перед ним — наглый щенок или кто-то, кто действительно заслуживает разговора. а где-то внутри бара гремела музыка, но здесь, во дворе, время словно замедлилось. — ты неплохо держался, — наконец сказал незнакомец, раздавливая окурок о стену. — для дилетанта. Чонвон почувствовал, как в груди закипает что-то горячее — обида? злость? или просто желание доказать, что он не просто «дилетант»?

он специально так говорит.

будто играл роль человека, старающегося звучать «правильно», но оставлял намеренные щели в своей маске — крошечные намёки на то, что под ней скрывается нечто куда более интересное.

но прежде чем он успел ответить, мужчина уже доставал из кармана потрёпанную визитку. — если решите, что хотите чего-то большего, чем играть для пьяных студентов... — он протянул её Чонвону. — зовите. он даже не протянул руку к визитке, лишь оценивающе окинул незнакомца взглядом. затянувшись так, будто дым мог скрыть его нервозность, он криво усмехнулся: — что, дома с женой и детьми не сидится? — язвительно бросил он, но, опустив взгляд к левой руке мужчины, заметил отсутствие кольца. — или в разводе? тот не среагировал на колкость. вместо этого его губы растянулись в улыбке — если это можно было так назвать. скорее, это был оскал, холодный и расчётливый, будто хищник, наблюдающий, как добыча сама лезет в капкан. — а может, отсутствие кольца означает, что никакой жены у меня нет? — медленно протянул он, нарочито томно. — или тебе нравится фантазировать? Чонвон почувствовал, как жар разливается по щекам. он резко выдохнул дым, стараясь скрыть досаду. — фантазировать? о тебе? — фыркнул он, делая вид, что осматривает двор с преувеличенным интересом. — да увольте. выглядишь как типичный завсегдатай таких мест — воняешь виски, сигаретами и ностальгией по молодости. мужчина рассмеялся — низко, хрипло, будто давно не практиковался в этом звуке. — о, так ещё и наблюдательный, — провокационно кивнул он. — но если уж на то пошло... ты прав. я здесь частый гость. потому что знаю, где искать тех, кто действительно умеет играть. а не просто орёт в микрофон, краснея от натуги. Ян сжал кулаки. ладони снова прилипли к лицу — к чёрту, опять этот предательский жар! — но теперь уже не от смущения, а от злости. — если ты такой знаток, почему тогда стоял, как столб, вместо того чтобы уйти? — выпалил он. — потому что... — мужчина сделал шаг вперёд, и теперь между ними оставалось меньше метра, — ...иногда самое интересное начинается, когда музыканты перестают бояться и начинают чувствовать. ты сегодня это понял. жаль только, что твои друзья сбежали, как школьники после уроков. он намеренно ткнул в больное, и Чонвон знал это. но что хуже всего — он был прав. — они не сбежали, — сквозь зубы процедил он. — нет? — бровь незнакомца поползла вверх. — тогда где они сейчас? где-то в глубине бара грянул особенно мощный аккорд, и на мгновение двор осветился вспышкой из окна. в этом свете лицо мужчины казалось ещё резче, а его взгляд — ещё невыносимее. Чонвон молчал. — визитка остаётся здесь, — незнакомец положил её на край мусорного бака. — решай сам — хочешь остаться «милым мальчиком с гитарой» или... он не договорил. развернулся и пошёл прочь, оставив фразу висеть в воздухе. а юноша стоял, сжимая в руке сигарету, которая уже давно прогорела до фильтра. где-то за углом завелась машина, и через секунду фары осветили двор, но мужчины там уже не было. только визитка. и тихий, ненавистный голос в голове, шепчущий: «а что, если…» Ян наклонился, подбирая с мусорного бака оставленную визитку. бумага была плотной, слегка шершавой на ощупь — явно не дешёвая полиграфия. в тусклом свете уличного фонаря он разглядел лаконичный чёрный шрифт на белом фоне, без лишних деталей, только самое необходимое: Джей Продюсер | Black Crow Records Телефон никаких узоров, никаких логотипов — только имя и род занятий, отпечатанные с холодной точностью. «Black Crow Records.» он слышал это название. не главный лейбл, но и не подпольная контора — где-то посередине, с репутацией жёсткой, но справедливой. те, кто с ними работал, либо взлетали, либо сгорали дотла. никаких полутонов. и теперь этот... Джей.. оставил ему свой номер. он перевернул карточку, будто ожидая найти там подвох, насмешку, что-то, что объяснит этот странный разговор. но обратная сторона была пуста. где-то за спиной скрипнула дверь — Сонхун вышел во двор, оглядываясь. — ты чего тут торчишь? — крикнул он, зажигая новую сигарету. Чонвон сунул визитку в карман, даже не осознавая, почему делает это так поспешно. — ничего, — буркнул он. — просто... проветриваюсь. мужчина прищурился, но не стал допытываться. — ладно. пойдём, там ещё пиво осталось. парень кивнул, следуя за ним, но мысли его были далеко. Джей. имя звучало как вызов. и он уже знал — не сможет просто так это забыть.

***

первые лучи солнца золотили крыши домов, когда Чонвон наконец переступил порог. ноги ватные от выпитого, голова гудела, но он упрямо твердил себе, что это не похмелье, а «празднование творческого прорыва» — ведь впервые за все время он действительно спел на сцене, а не просто прошептал бэк-вокал. скрип половицы под ногой прозвучал оглушительно в утренней тишине. из кухни появилась мать, поправляя на голове тёмный платок. — где ты был? — спросила она без упрёка, скорее констатируя факт, чем требуя ответа. — учился, — буркнул он, чувствуя, как от него разит перегаром и прокуренной кожанкой. женщина медленно провела взглядом по его помятому виду, ссохшимся от дыма губам, трясущимся пальцам. — если уж собрался врать, — сказала она на удивление спокойно, завязывая шнурок на потёртых сандалиях, — хоть потрудись сделать это убедительнее. дверь захлопнулась за ней — она всегда ходила к утренней службе, будто там, в полумраке церкви, могла найти ответы на вопросы, которые даже не решалась задать вслух. Чонвон остался стоять в прихожей, внезапно осознавая всю абсурдность ситуации: он, весь в поту и мальчишеском максимализме, только что получил предложение от продюсера, а его мать... она даже не знала, что он играет на гитаре. в кармане жгло — там лежала визитка. а на стене тикали часы, отсчитывая время, которого, как ему вдруг показалось, осталось катастрофически мало.

***

дни текли медленно, как густой сироп, наполненные однообразной рутиной. утро начиналось с кофе, который он научился варить покрепче, чтобы заглушить тремор в пальцах после бессонных ночей. затем — встречи с Сонхуном и остальными у старого моста, где они курили и спорили о музыке, перебивая друг друга. репетиции в подвале у Ники, где сырость въедалась в кожу, а звук отражался от бетонных стен, создавая эффект стадионного гула. вечера в «Красном Льве», где их теперь пускали без вопросов, а бармен даже запомнил их любимые напитки. но в кармане его джинсов всегда лежала та самая визитка. он трогал её края, когда друзья смеялись над очередной шуткой, когда Сонхун предлагал новые тексты, когда Ни-ки жаловался на учёбу. проверял, на месте ли, будто боясь, что она исчезнет. но показать её им не решался — не потому что не доверял, а потому что... потому что боялся их реакции. что, если они решат, что это шутка? или, что хуже — поверят и захотят бросить всё ради сомнительного шанса? а если это окажется провалом? мысли кружились, как осенние листья, но решения не было. пока однажды Сону не пришёл на репетицию с синяком под глазом. — что случилось? — Чонвон сразу подскочил к нему, но тот лишь махнул рукой. — отец. опять завел разговор о «нормальной работе», — усмехнулся он, настраивая барабанную установку. — говорит, пора взрослеть. в его голосе не было обиды, только усталость. а потом Ни-ки признался, что мать грозится отправить его к дяде в другой город, за ужасные итоговые оценки. и Сонхун молча показал письмо из университета — ему грозило отчисление за прогулы. в тот вечер они играли особенно яростно, будто пытались выжать из инструментов последние ноты, которые те могли дать. а после, когда все разошлись, Чонвон остался один в подвале, сжимая в руке уже потрёпанную визитку. он вдруг понял — времени на раздумья больше нет. или они попробуют сейчас. или не попробуют никогда. телефон в автомате у перекрёстка казался артефактом из другого времени. он набрал номер, прежде чем страх успел перевесить. трубку подняли не сразу. после трёх долгих гудков в ухе парня раздался щелчок, затем — тишина, будто на том конце провода специально заставили ждать. он прижал телефонную трубку к уху так сильно, что холодный пластик начал давить на кость. — говори. голос Джея звучал глухо, без эмоций, но в нём была та же хрипловатая нотка, что и во дворе бара. юноша представил его сидящим в полутемном кабинете, откинувшимся на спинку кресла, с сигаретой в свободной руке. возможно, он смотрел в окно, где уже зажигались вечерние огни, или разглядывал свои ногти, покрытые тонким слоем никотина. — это... Чонвон. мы встречались у «Красного Льва». пауза. — помню. губы парня пересохли. он облизал их, чувствуя, как ветер пробирается под тонкую куртку и заставляет съёжиться. — мы готовы. то есть... я готов. обсудить ваше предложение. снова тишина. где-то на том конце Джей, должно быть, ухмылялся, медленно выдыхая дым. — завтра. четыре часа. адрес на визитке. Чонвон хотел что-то уточнить, спросить, что брать с собой, нужно ли звать остальных — но в ухе уже раздались короткие гудки. перед тем как повесить трубку, мужчина успел бросить: — буду ждать, котёнок. последнее слово повисло в воздухе, как дразнящий намёк. Ян резко опустил трубку, словно она вдруг стала раскалённой. его ладони вспотели, несмотря на холод, а в груди колотилось что-то горячее — смесь злости, возбуждения и странного, почти унизительного любопытства. он медленно разжал пальцы, оставив в автомате несколько монет — переплатил, но сейчас это казалось последним, о чём стоит беспокоиться. на улице уже сгущались сумерки, и фонари бросали на асфальт длинные тени. где-то вдалеке гудел мотоцикл, а из открытого окна ближайшего кафе доносилась чужая музыка — что-то медленное, меланхоличное. он засунул руки в карманы и зашагал прочь, стараясь не думать о том, что только что совершил. но в голове, как назойливый рифф, крутилось это слово: котёнок. это слово, — единственное —прозвучало не на немецком, а на родном французском — «chaton» — словно сорвалось случайно, обнажив на мгновение что-то настоящее под слоем показной холодности. оно звучало как обещание. или как угроза.

***

следующий день прошёл в нервной лихорадке. Чонвон метался по комнате, то хватая гитару, то швыряя её на кровать, то снова настраивая уже идеально настроенные струны. он пять раз передумывал — то решал перезвонить и отказаться, то убеждал себя, что можно просто не прийти, оставив Джея ждать впустую. пусть понервничает этот самодовольный тип с его снисходительными «котёнками». к трём часам он всё же начал собираться. надел чёрные узкие джинсы, потрёпанные ботинки, но вместо привычной кожанки достал из шкафа старый бархатный пиджак тёмно-бордового цвета — единственную вещь, оставшуюся от покойного дяди-музыканта. пиджак был слегка великоват, но в этом была своя изюминка — особенно когда он закатал рукава, обнажив тонкие запястья с торчащими косточками. последний штрих — серебряная цепочка с крошечным черепом, подарок Сонхуна на прошлый день рождения. гитара за спиной болталась привычным грузом — на всякий случай. вдруг попросят сыграть? хотя нет, это же встреча с продюсером, а не прослушивание... или как там это называется? он уже взялся за дверную ручку, когда вдруг резко развернулся, схватил со стола визитку и сунул её в карман джинсов. на всякий случай. улицы Базеля встретили его прохладным ветром и редкими каплями дождя. Чонвон шёл быстро, почти бежал, то и дело проверяя часы — то ли боясь опоздать, то ли надеясь, что не успеет и сможет с чистой совестью развернуться. адрес на визитке привёл его к невзрачному трёхэтажному зданию на окраине. ни вывески, ни опознавательных знаков — только чёрная дверь с домофоном. пальцы дрожали, когда он набирал номер из визитки. — заходи, — раздался тот же голос, и дверь щёлкнула. лестница была тёмной, ступени скрипели под ногами. на втором этаже его ждала ещё одна дверь — полуоткрытая, из-за которой лился тусклый жёлтый свет. юноша глубоко вдохнул, поправил гитару за спиной и переступил порог. где-то в глубине комнаты тлела сигарета. помещение оказалось просторным, но почти пустым — голые бетонные стены, несколько гитар в стойках, звуковая аппаратура. воздух пах деревом, металлом и дорогим табаком — не тем дешёвым перегаром из бара, а чем-то густым, с примесью ванили. в углу дымилась благовониями палочка, едва приглушая запах сигарет. Джей сидел за массивным дубовым столом, разбирая стопку демо-кассет. его длинные пальцы с тускло поблёскивающим серебряным перстнем перебирали плёнки с методичной точностью, будто раскладывали пасьянс. сегодня он выглядел иначе — чёрные брюки свободного кроя, рубашка того же цвета, заправленная с небрежной элегантностью. закатанные рукава обнажали жилистые предплечья, где под кожей чётко проступали вены. даже волосы, вчера беспорядочно падавшие на лицо, сегодня были слегка приглажены, открывая высокий лоб и резкие скулы. — присаживайся, — не поднимая глаз, кивнул он в сторону стула. Чонвон медленно переступил порог, чувствуя, как подошвы ботинок прилипают к лакированному полу. гитара за спиной внезапно показалась непозволительно тяжёлой. — я не знал, что нужно что-то готовить, — пробормотал он, кусая внутреннюю сторону щеки. Джей наконец отложил кассету и поднял взгляд. именно тогда парень впервые по-настоящему разглядел эти глаза — не просто тёмные, а почти чёрные, будто поглощающие свет. они смотрели не на него, а сквозь, будто выискивая что-то спрятанное глубоко под кожей. — я и не просил, — ответил мужчина, медленно выдыхая дым. — но раз уж принёс инструмент... сыграй. он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. полная неподвижность — только дым, струящийся из ноздрей, да едва заметное покачивание сигареты между пальцами. Чонвон почувствовал, как по спине пробежал холодок. он снял гитару, стараясь не дрожать, и сел на краешек стула. — что именно? — спросил он, хотя пальцы уже сами нашли первые аккорды их вчерашней песни. Джей ухмыльнулся, будто угадав мысль. — то, что заставило тебя прийти сюда. комната замолчала. даже звук с улицы будто исчез. оставались только струны, пальцы и этот невыносимо тяжёлый взгляд, под которым кожа начинала гореть. Чонвон глубоко вдохнул — и ударил по струнам. пальцы сами нашли знакомые позиции, и первые аккорды прозвучали резко, почти агрессивно. звук гитары, обычно терявшийся в шуме бара, здесь, в этой аскетичной комнате, заполнил всё пространство — отражённый голыми стенами, он казался объёмнее, насыщеннее. Ян играл, впиваясь взглядом в гриф, стараясь не сбиться, не допустить ни одной фальшивой ноты. сначала он думал только о технике — чтобы пальцы не дрожали, чтобы медиатор не выскользнул из потных пальцев. но постепенно музыка захватила его, как это всегда бывало. голова начала непроизвольно покачиваться в такт, тело раскачиваться вслед за ритмом. он закрыл глаза, позволив себе на мгновение забыть, где находится. и тогда, по привычке, поднял взгляд — искать одобрения у невидимых зрителей. но встретил только эти чёрные глаза. Джей не просто слушал — он поглощал. каждый звук, каждое движение, каждый нервный вздох. его взгляд скользил по дрожащим векам, по сжатым челюстям, по капле пота, скатившейся за воротник. будто разбирал Чонвона на части, изучая устройство. парень резко опустил голову, прикусив губу до металлического привкуса крови. но пальцы, к счастью, не подвели — они продолжали двигаться, будто отделённые от охваченного паникой сознания. песня набирала обороты, переходы становились чётче, а звук — чище, будто страх придал ему новое измерение. и когда последний аккорд отзвучал, в комнате повисла тишина. Чонвон не решался поднять глаза. его грудь вздымалась, а на спине рубашка прилипла к коже. — неплохо, — наконец произнёс Джей. всего одно слово. но в нем было больше оценки, чем в любых аплодисментах. он медленно потушил сигарету, раздавив окурок о стеклянную пепельницу с неестественной точностью. — только вот... — он наклонился вперёд, положив локти на стол, — ...ты играешь, как будто боишься ошибиться. а музыка — она про ошибки, котёнок. Ян почувствовал, как в груди закипает что-то горячее. — я не... — начал он, но мужчина его перебил: — сыграй ещё раз. и на этот раз — ошибайся. его губы растянулись в улыбке, но глаза оставались холодными. как у хищника, который только что выпустил когти. — что за чушь? — Чонвон выдохнул сквозь стиснутые зубы, ощущая, как воздух в комнате внезапно стал густым и тяжёлым. ладони вспотели, оставив влажные отпечатки на деке гитары. — ты хочешь посмеяться надо мной? тишина. Джей не ответил. только его глаза — чёрные, бездонные, в которых отражался дрожащий силуэт парня с гитарой. и эта ухмылка. нечеловеческая. губы растянулись слишком широко, обнажая ровные зубы, но уголки глаз оставались неподвижными — будто маска, натянутая на что-то дикое, неукротимое. так не улыбаются. так скалятся. — сыграй. одно слово. но его хватило, чтобы в груди Чонвона вспыхнуло что-то горячее и едкое. гнев. раздражение. желание доказать, что он — не игрушка в руках этого циника. он впился пальцами в струны, намеренно ударив по ним с такой силой, что в звуке появилась грязь, диссонанс. первые аккорды прозвучали резко, грубо — небрежно, как никогда раньше. он играл, хмуря брови, почти не глядя на гриф, допуская ошибки, которые обычно тщательно избегал. назло. назло ему. назло всем. но странное дело — чем больше он злился, тем живее становилась музыка. она теряла полированность, но обретала что-то — ярость, страсть, ту самую «ошибку», о которой говорил Джей. пальцы скользили по ладам, иногда промахиваясь, иногда намеренно задерживаясь на фальшивой ноте. он даже не заметил, как начал напевать — тихо, срывающимся голосом, без слов, просто звуки, вырывающиеся из самого нутра. Джей не шевелился. но его ухмылка медленно исчезала, сменяясь... интересом? нет, что-то более сложное. как будто он наконец-то увидел то, что искал. а Чонвон играл. уже не для него. уже не назло. а просто потому, что иначе — нельзя. музыка оборвалась резко — последний аккорд так и не прозвучал, оставшись сдавленным хрипом струн. Чонвон сидел, сгорбившись над гитарой, пытаясь поймать дыхание. пот стекал по вискам, смешиваясь с ресницами и заставляя моргать чаще. пальцы дрожали — подушечки горели, будто обожжённые, а на указательном уже проступала капля крови от чересчур жёсткого удара по струнам. он упрямо смотрел в пол, на свои потрёпанные кеды. если ему откажут... мысль обожгла сильнее, чем он ожидал. но в глубине души уже не было страха — только странное облегчение. он сделал всё. даже то, на что не рассчитывал. — ну и упрямый же ты котёнок. голос мужчины прозвучал ближе, чем ожидалось. Чонвон вздрогнул, но всё же поднял голову. тот стоял прямо перед ним, нарушив личное пространство. в одной руке — стакан виски, в другой — сигарета, дым от которой вился вокруг них, как туман. — ты играешь, как будто гитара тебя ненавидит, — продолжил он, прищурившись. — и это... интересно. Ян почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — это... комплимент? — прохрипел он, вытирая ладонью рот. Джей сделал глоток, не отводя глаз. — это констатация факта. — поставил стакан на стол, раздавил сигарету. — ты злишься. на инструмент. на музыку. на меня. и это единственное, что делает тебя настоящим. он наклонился, внезапно сократив расстояние до минимума. запах табака, алкоголя и чего-то древесного ударил в ноздри. — но вопрос в другом... — голос стал тише, почти шёпотом. — ты готов злиться до конца? Чонвон замер. это был не вопрос о музыке. это был вызов. и он это знал. — попробуешь остановить меня? — выдохнул он, вдруг осознавая, что больше не дрожит. Джей медленно выпрямился, и впервые за все время его глаза ожили — в них вспыхнул азарт, почти детский. — о, котёнок... — он повернулся, доставая из кармана что-то. — я только начну. в его руке оказался контракт. и ключи от студии.

***

ноги сами несли его по узким улочкам Базеля, под мост, где бетонные опоры создавали естественную акустику. июньский ветер хлестал по лицу, но не приносил прохлады — только запах реки и выхлопных газов. шесть вечера, небо затянуто серой пеленой, но без намёка на дождь. он знал, где их найти. они никогда не договаривались — просто приходили, будто их тянуло невидимой нитью к этому месту. Сону уже сидел на облупившейся бетонной плите, выстукивая ритм по ржавой трубе. Рики склонился над потрёпанной тетрадью, записывая что-то под диктовку Сонхуна, который, закурив, вглядывался вдаль, будто слова должны были приплыть по реке. — ребята! — голос Чонвона сорвался на хрип, когда он споткнулся о выступающий камень. трое обернулись. в их взглядах — не упрёк, а привычное любопытство. — где ты пропадал? — Ни-ки оторвался от тетради, поправив очки. вместо ответа Ян сунул им под нос смятый листок, который держал как флаг. — это... — он перевёл дух, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — ...наш шанс. Сонхун медленно вынул сигарету изо рта, поднял бровь. — ты что, подписал нас на кредит? — пошутил он, но пальцы уже разглаживали бумагу. Чонвон не ответил. он просто стоял, чувствуя, как пот стекает по спине, а в груди разливается тепло — не от бега, а от чего-то большего. и тогда Сону первым понял. — чёрт... — он вскочил, чуть не свалившись в реку. — это же... — контракт, — закончил за него Нишимура, глаза за очками вдруг став огромными. тишина. потом — взрыв. Пак засмеялся — громко, по-звериному, схватив Чонвона за плечи. Ни-ки закричал что-то нечленораздельное, размахивая тетрадью. а Сону уже бил по трубе, выстукивая победный марш. и где-то над ними поезд пронёсся по мосту, заглушая их крики, но это не имело значения. потому что в этот момент они перестали быть просто парнями, игравшими в музыку. теперь у них был шанс. и ключи от студии, которые Чонвон сжимал в кармане.

***

спустя три дня они стояли перед зданием студии Black Crow Records — неприметным двухэтажным особняком из красного кирпича с чёрными ставнями. утро выдалось прохладным, и Чонвон кутался в тот самый бархатный пиджак, хотя знал — внутри будет душно от работающей аппаратуры. ключ, который Джей вручил тогда, с лёгким скрипом повернулся в замке. — будто в фильме про бандитов, — прошептал Рики, осторожно переступая порог. внутри пахло деревом, ладаном и чем-то металлическим — электричеством, может быть. на стенах висели гитары, плакаты с тусклыми от времени группами, а в углу стоял старый диван, провалившийся посередине. — значит, это наше? — Ким провёл пальцем по микшерному пульту, оставив след на пыльной поверхности. — на месяц, — поправил Чонвон, разглядывая контракт. — испытательный срок. Сонхун уже шарил по полкам, доставая кассеты с демозаписями. — тогда чего ждём? — он швырнул одну из них Ни-ки. — начинаем. и они начали. дни сливались в череду бесконечных репетиций — с утра до ночи, пока пальцы не начинали кровоточить, а голоса не садились окончательно. Джей появлялся редко, всегда неожиданно, садился в углу и молча наблюдал, лишь иногда бросая короткие замечания: — громче. — жёстче. — слабо. но сегодня было иначе. он вошёл, когда они как раз заканчивали новую песню, и бросил на стол папку. — завтра, — сказал коротко. — клуб «Метро». в девять. Чонвон поднял папку. внутри — афиши с их названием. наконец-то названием. — «Красные Сны»? — прочитал он вслух. Джей уже повернулся к выходу, но на пороге остановился. — если провалитесь — это конец. если выступите хорошо... — он не закончил, просто ухмыльнулся. и этого было достаточно. они остались вчетвером, разглядывая афиши, на которых их имя было напечатано жирным шрифтом. — похоже, мы больше не школьники, — пробормотал Нишимура. Сонхун засмеялся и достал бутылку дешёвого вина, спрятанную за аппаратурой. — за взрослую жизнь. и даже Чонвон, обычно такой сдержанный, не смог сдержать улыбки. завтра их ждал первый настоящий концерт. а пока — они подняли стаканы, звеня ими в тишине студии.

***

клуб «Метро» встретил их гулом басов, пробивающихся сквозь стены, еще до того, как они переступили порог. внутри царил полумрак, разрываемый лишь мерцанием неоновыми ланками и светом софитов над сценой. воздух был густым от смеси табачного дыма, дешевого парфюма и электрического озона от перегретой аппаратуры. по стенам висели постеры групп, о которых они только мечтали услышать по радио, а пол лип под ногами от пролитых напитков десятилетней давности. каждый из них выглядел необычно: Сонхун облачился в кожаную куртку с заклепками, под которой виднелась рваная сетчатая майка — его волосы были собранны в низкий хвост, открывая лицо с резкими чертами. Ни-ки, обычно такой скромный, сегодня щеголял в черном корсете поверх рубашки, подчеркивая свою хрупкую фигуру. Сону выбрал военный стиль — камуфляжные штаны и черный берет, небрежно сдвинутый набок. Чонвон остался верен своему бархатному пиджаку, но дополнил образ кожаными перчатками без пальцев и подведенными глазами. когда он возился с проводами своей гитары, Ким неожиданно сунул ему в руки маленькую бархатную коробочку. внутри лежала серебряная подвеска в виде ноты — изящная, почти женственная, с крошечным сапфиром в центре. — надень, — настаивал барабанщик, поправляя берет. — это... семейная реликвия. моя бабушка играла в джаз-оркестре. Чонвон поднял бровь, переворачивая украшение в пальцах: — зачем мне это? мы играем рок, а не джаз в кабаре. Сону улыбнулся, поправляя ремень: — именно поэтому. ты вывел нас за рамки. теперь мы можем быть кем угодно. шум толпы за сценой нарастал, сливаясь в единый гул ожидания. Ян медленно застегнул цепочку на шее, чувствуя холод металла на коже. в этот момент занавес дрогнул — их выход был следующим. и где-то в первых рядах, прислонившись к стойке бара, стоял Джей с неизменным стаканом виски в руке. его глаза, как и в тот первый раз, были прикованы к сцене. но теперь в них читалось не просто любопытство. а ожидание. яркий свет софитов ударил в глаза, заставляя на мгновение ослепнуть. толпа внизу гудела — людей было втрое больше, чем в их скромном «Красном Льве», и все они смотрели вверх, ожидая начала. ни представлений, ни приветствий — только резкий удар Сону по тарелкам, и зал взорвался. музыка хлынула волной, сметая все на своем пути. Сонхун вцепился в микрофон, его голос — хриплый, надрывный — рвал тишину на части. Ни-ки прыгал по сцене, как одержимый, пальцы его мелькали по грифу баса, выбивая мощные, пульсирующие ноты. Сону за барабанами был нечеловечески точен — каждый удар палочек отдавался в груди, как удар сердца. а Чонвон... он впервые почувствовал микрофон перед собой не как чужеродный предмет, а как продолжение себя. его голос — мягкий, бархатистый — плыл над рёвом гитар, обволакивая зал. он закрывал глаза, когда брал высокие ноты, чувствуя, как они выходят чистыми, лёгкими, будто он наконец-то нашёл то самое звучание, которое так долго искал. ошибки? они больше не имели значения. он пел, и это приносило ему неописуемое удовольствие. толпа внизу подхватила припев, сотни голосов слились в один. руки тянулись к сцене, тела раскачивались в такт, и даже самые хмурые лица в задних рядах теперь улыбались. а где-то у барной стойки, в дымной дымке, стоял Джей. он не аплодировал. не улыбался. просто смотрел. и впервые за весь вечер его губы шевельнулись, будто он что-то прошептал. но Чонвон уже не видел этого. он растворился в музыке. одна песня сменяла другую, ритмы переплетались в огненном вихре, но сквозь этот хаос пробивалось нечто неизменное. Чонвон, с гитарой в руках и микрофоном перед губами, излучал такую энергию, что казалось — он вот-вот вспыхнет. его улыбка не сходила с лица, а глаза, обычно такие тёмные, теперь сверкали, отражая софиты, будто в них зажгли тысячи звёзд. это был не просто концерт. это было превращение. каждая нота, каждый аккорд, каждый выкрик — всё сливалось в единый поток, унося их всё выше. Сонхун, обычно такой сдержанный, теперь метался по сцене, как ненормальный, его голос сливался с голосом Чонвона, создавая невероятный дуэт. Ни-ки, забыв о своей обычной застенчивости, подпрыгивал в такт, а Сону за барабанами выглядел так, будто готов был разнести установку в щепки от напора. и когда последняя песня подошла к концу, зал взорвался. крики, аплодисменты, топот — звуковая волна ударила в стены, заставив даже самых равнодушных обернуться. Чонвон вытер лоб, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. он шагнул к микрофону, и зал мгновенно затих, ожидая его слов. — спасибо, — его голос, обычно такой тихий, теперь звучал уверенно и громко. — спасибо вам. и... — он на секунду задержал взгляд на Джее, стоявшем в тени, — ...спасибо тем, кто не верил в нас. вы сделали нас только сильнее. толпа взревела с новой силой, а Ян отступил назад, к своим друзьям. они стояли вместе, потные, уставшие, но счастливые. Сонхун хлопнул его по плечу, Рики что-то кричал, перекрывая шум толпы, а Сону уже собирал барабанные палочки, ухмыляясь во весь рот. занавес закрылся, но музыка в их сердцах не умолкала. а где-то за кулисами, в полумраке, Джей закуривал новую сигарету. и впервые за всё время — улыбался по-настоящему. гримёрка оглушительно взорвалась их смехом и криками, когда они ввалились внутрь, едва держась на ногах от усталости и адреналина. пот стекал ручьями по их лицам, одежда прилипла к телам, но это не имело значения — они падали на диваны, на пол, хватая друг друга за плечи, перебивая нечленораздельными восклицаниями. — кто-нибудь видел этого загадочного типа? — Нишимура, с размазанными по лицу следами туши, уткнулся носом в зеркало, разглядывая своё отражение. молчание. все переглянулись, затем в унисон покачали головами. — что? — Чонвон нахмурился, снимая с шеи ту самую серебряную подвеску и бережно кладя её в карман. — я тоже не заметил. может, у бара торчал. Сону сорвал с головы берет и швырнул его через всю комнату. — да какая разница! — он вскочил, хлопая остальных по спинам так, что те аж закашлялись. — сегодня мы напиваемся до потери пульса! Ни-ки завизжал, вцепившись барабанщику в шею, требуя самых дорогих напитков, какие только есть в этом поганом клубе. они вывалились в коридор, оставляя за собой след из брошенных вещей и несвязных угроз бармену. Сонхун остался последним, медленно стягивая с себя потрёпанную кожанку. — ты ведь видел его, — сказал он тихо, задерживая взгляд на Чонвоне. тот потянулся к полотенцу, вытирая лицо, но не ответил. — закурить не будет? — перевёл он тему, чувствуя, как под этим взглядом кожа начинает гореть. молча, вокалист достал из кармана помятую пачку и спички, швырнув их через комнату. — ждём в зале, — бросил он на прощание, уже выходя. дверь захлопнулась. Чонвон остался один, прикуривая сигарету дрожащими пальцами. и только теперь позволил себе улыбнуться тому, что знал: Джей наблюдал. где-то в тени. как всегда. задний двор клуба оказался тихим оазисом после оглушительного шума сцены. мокрая ткань рубашки холодила кожу, а ночной ветерок заставлял мурашки бежать по спине. юноша глубоко затянулся, выпуская клубы дыма в темноту, когда из тени отделилась знакомая фигура. — почему снял подвеску? — голос Джея прозвучал ближе, чем ожидалось. — она тебе шла. гитарист вздрогнул, едва не роняя сигарету, но быстро взял себя в руки. — снова караулишь меня? — он нарочито медленно повернулся, встречаясь взглядом с темными глазами, которые казались еще глубже в этом свете. — или просто случайно прогуливался тут в три ночи? мужчина сделал шаг вперед, и свет уличного фонаря выхватил его черты — острые скулы, тень щетины, едва заметную усмешку в уголках губ. на нем была все та же черная рубашка, но теперь расстегнутая на пару пуговиц, открывая ключицы и цепочку, тускло поблескивающую в темноте. — может, мне нравится смотреть, как ты куришь, — он провел языком по нижней губе. — так нервно. будто боишься, что кто-то увидит. Чонвон почувствовал, как тепло разливается по животу, но не отступил. вместо этого он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними до минимума. — а если я скажу, что мне нравится, когда ты смотришь? — его голос звучал хрипло, почти шепотом. Джей замер, его дыхание стало чуть чаще. он медленно поднял руку, как будто собираясь коснуться гитариста, но в последний момент перенаправил движение, снимая невидимую пылинку с его плеча. — опасные игры, котенок, — он наклонился так близко, что губы почти касались уха Чонвона, — особенно когда не знаешь правил. запах дорогого табака, смешанный с чем-то древесным и спиртным, ударил в ноздри. парень сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — может, ты просто боишься, что я научусь играть лучше тебя? — он намеренно выдохнул дым в лицо мужчине. тот рассмеялся — низко, хрипло, и этот звук пробежал по коже, как электрический разряд. — о, малыш, — он отступил на шаг, глаза сверкали азартом, — ты даже не представляешь, на что я способен. где-то вдали хлопнула дверь, послышались голоса их друзей, зовущих Чонвона. но в этот момент, в этом узком пространстве между мусорными баками и кирпичной стеной, время будто остановилось. они стояли так близко, что могли слышать дыхание друг друга. —я хорошо потрудился? — хмыкнул Чонвон, горящий фильтр сигареты обжёг пальцы, но он даже не дрогнул. его глаза, тёмные и блестящие от адреналина, не отрывались от Джея, ожидая ответа. — ты? — мужчина медленно провёл языком по нижней губе, словно пробуя воздух на вкус. — ты даже не начал. и тогда он двинулся вперёд — не как человек, а как тень, внезапно ожившая и набросившаяся на добычу. его пальцы впились в бархатный воротник пиджака, резко притягивая Чонвона так близко, что их груди столкнулись. — вот, что значит «хорошо», — прошипел он, и в его голосе было что-то дикое, первобытное. он не успел ответить. губы Джея нашли его — жёстко, без предупреждения, с привкусом виски и табака. это не был поцелуй. это был захват. утверждение власти. зверь, помечающий территорию. и Чонвон ответил тем же. он вцепился в чёрную рубашку, сминая ткань в кулаках, чувствуя под пальцами горячую кожу. их зубы стукнулись, дыхание смешалось, и где-то в этом хаосе он услышал собственный стон — хриплый, неконтролируемый. их губы столкнулись с такой силой, что юноша почувствовал привкус крови еще до того, как осознал укус. Джей не целовал – он пожирал, захватывая нижнюю губу между зубами, заставляя того вскрикнуть от резкой боли, тут же растворявшейся в волне жара. грубый язык проник в рот, исследуя, утверждая власть, перемалывая каждый стон в нечленораздельный хрип. Чонвон вцепился в его волосы, вырывая черные пряди из небрежного хвоста, оголяя шею, чтобы впиться зубами в выступающую ключицу. соль кожи, металл крови — все смешалось в одном яростном порыве. Джей рычал. буквально. глухой, животный звук вибрировал в его груди, когда он прижал гитариста к кирпичной стене, бедром впиваясь в промежность, заставляя того выгнуться с хриплым: — черт... руки под рубашкой, ногти, оставляющие красные дорожки на спине. скрежет молний, рвущихся под напором. чей-то ремень грохнул на асфальт. и вдруг — ледяное: — ты дрожишь, — мужчина оторвался, его дыхание неровное, губы блестели слюной и кровью. Чонвон даже не пытался скрыть трясущиеся руки. — от ярости, — соврал он, прикусывая распухшую губу. в ответ только хриплый смех и палец, грубо протерший окровавленный рот: — лжешь. где-то разбилась бутылка, и крики друзей стали отчетливее. Джей отступил на шаг, поправляя мятую рубашку, но его глаза – темные, голодные — все еще держали юношу на месте. — в следующий раз, — пообещал он, облизывая окровавленный палец, — я доберусь до того, что заставляет тебя дрожать на самом деле. Ян тяжело дышал, его губы горели, а в груди бушевал пожар. — до следующего раза, котёнок. и он исчез, оставив после себя только запах дорогого табака и обещание в воздухе. Чонвон остался стоять, прижав пальцы к губам. где-то внутри что-то щёлкнуло. игра только начиналась. а он уже ненавидел в каждую её секунду. громкая музыка и смех ударили в уши, когда Чонвон вернулся в зал. его друзья устроились за угловым столиком, явно уже успевшими хорошо отметить их успех. Ни-ки, развалившись на диване, с важным видом подрисовывал себе губы найденной где-то алой помадой, а Сону, с расстегнутой рубашкой, пытался стереть с шеи яркие следы чьих-то поцелуев — правда, только размазывал красные разводы еще больше. — вы что тут, празднуете или оргию устраиваете? — Ян подошел ближе, разглядывая их с притворным осуждением, хотя уголки его губ дрожали от смеха. Ни-ки, заметив его, тут же вскочил и, пошатываясь, повис на шее у друга, надувая губы в преувеличенном поцелуе. — ты был с ним? — Сону бросил влажную салфетку, которая только усугубила ситуацию с помадой на его шее. — он только что вышел. его взгляд скользнул по Чонвону – задержался на разорванном вороте, на припухшей губе, на взъерошенных волосах. в глазах промелькнуло понимание, но вслух он ничего не сказал, только усмехнулся. — идемте, — юноша резко развернулся, отстраняясь от Рики, который снова пытался на него запрыгнуть. — прекрати, черт возьми! младший не унимался, цепляясь за рукав, но потом вдруг зашептал что-то Сону на ухо, хихикая. — что такое? — Ян нахмурился. Ким в ответ только покачал головой и дал Ни-ки легкий щелбан, отчего тот захохотал еще громче. — ничего, — барабанщик потянулся за своим стаканом, делая вид, что сосредоточен на напитке. — просто... — он бросил взгляд на дверь, через которую только что вышел Джей, потом снова на Чонвона. — ничего. в его тоне было что-то такое, от чего у юноши снова вспыхнули щеки. но он только фыркнул и схватил первый попавшийся бокал со стола, делая вид, что ему совершенно все равно. хотя внутри все еще горело. и не только от выпивки.

***

если бы можно было всё изменить: перемотать время как карандашом ленту магнитофонной кассеты. если бы можно было все сделать по-другому: поменять билеты, уберечь друзей, полюбить врагов, предугадать конец, вычислить дату своей смерти, узнать, что нас ждет, нагадать на линиях руки, составить личный гороскоп, если бы мы могли знать всё наперёд — то мы бы ничего ни за что никогда бы не изменили. нам нравится именно эта история.

личность не лепится из мнений и аплодисментов. она вытачивается в глубинах души, подобно зарождению драгоценному камню в толще земли: давление — обстоятельства, температура — чувства, и только время умеет огранять по-настоящему. формирование самого ценного начинается с внутренней, звенящей тишины, где нет суеты, чужих взглядов, масок и ожиданий. грань за гранью, слой за слоем. струны памяти, сверкающие дороги мысли, старые шрамы, переливающиеся на свету, как трещинки на камне — именно они преломляют свет по-особенному. такая душа сложная, многогранная, к ней нужно привыкнуть, как к свету в храме: тихо, внимательно, с благоговением.

уличные фонари отбрасывали медно-золотистые блики на темные вьющиеся волосы молодого человека, остановившегося перед знакомым входом. в двадцать лет Чонвон сохранил миловидные черты, но в его взгляде появилась твердость, а в уголках губ — едва заметные морщинки от постоянных улыбок. бархатный пиджак сменила черная кожаная куртка, но на шее по-прежнему поблескивала та самая серебряная подвеска в виде ноты. вывеска «Метро» мигала неоновыми буквами, будто подмигивая ему. внутри било в уши морем звуков — смех, звон бокалов, музыка, которая была чужой. не их. не той, что когда-то рождалась в этом месте. он протиснулся сквозь толпу, взгляд скользил по лицам, выискивая знакомые очертания. в воздухе витал все тот же коктейль запахов — пиво, парфюм, человеческие тела. но он пришел не за этим. не за выпивкой, не за ностальгией. и тогда — в дальнем углу, за столиком у стены — три силуэта. тени прошлого, ставшие реальностью. Сонхун, все такой же высокий, но теперь с едва заметной сединой у висков. Ни-ки, чьи когда-то детские черты заострились, превратив его в элегантного молодого человека. и Сону — единственный, кто, кажется, совсем не изменился, кроме новых татуировок, выглядывающих из-под рукавов. они еще не видели его. Чонвон замер, вдруг осознав, как сильно дрожат его руки. в кармане лежало письмо, полученное сегодня утром. то самое, что заставило его прийти сюда после двух лет молчания. «Black Crow Records прекращает существование...» и подпись, которую он узнал бы даже слепым. он опустился на свободный стул без приглашения, и в воздухе сразу повисло напряжение. трое мужчин за столом замерли — Сонхун с сигарой, застывшей на полпути ко рту, Рики с бокалом, из которого он так и не сделал глоток, Сону с внезапно побледневшими костяшками пальцев, сжимающих стакан. — вернулся, — голос Пака прозвучал хрипло, когда он наконец выдохнул дым. тишина снова натянулась, как струна перед разрывом. Ян провел рукой по волосам, откидывая мешающую прядь — привычный жест, который они знали слишком хорошо. — получил письмо, — он достал из кармана смятый конверт, положил на стол. — от Джея. Ни-ки фыркнул, отодвигая бокал: — значит, и тебе написал. думал, только нас удостоил. Ким наконец разжал пальцы, оставив на стекле влажные отпечатки. — «Black Crow закрывается», — процитировал он, будто это было заклинание. — а где он? вопрос повис в воздухе. все знали, о ком речь. Чонвон пожал плечами, но его пальцы невольно сжались в кулаки: — не знаю. ложь. они все это почувствовали. Сонхун медленно потушил сигару, вдавливая ее в пепельницу с такой силой, что та треснула. — два года, — он поднял взгляд, и в его глазах горело что-то опасное. — два года мы ждали объяснений. почему ты исчез? музыка в баре вдруг показалась оглушительно громкой. где-то смеялись, чей-то бокал разбился, но за их столом время будто остановилось. Чонвон закрыл глаза. воспоминания нахлынули волной. — я не мог... — его голос сорвался. — мы могли бы быть на вершине, — Ни-ки ударил кулаком по столу, заставив бокалы подпрыгнуть. — наши песни до сих пор крутят на радио! а ты просто... сбежал. Сону молча наблюдал, но его обычно спокойные глаза были холодны как лед. Ян глубоко вдохнул. — я вернулся, чтобы... — чтобы что? — Сонхун перебил его, впервые повысив голос. — чтобы сказать, что сожалеешь? внезапно из динамиков полилась их песня — та самая, что когда-то сводила с ума толпы. гитара Чонвона, голос Сонхуна, бешеный ритм Сону. все четверо замерли, будто пораженные. и тогда Чонвон поднял голову: — чтобы сыграть ее снова. тишина. даже музыка будто стихла. Сону первым рассмеялся — горько, безрадостно: — ты серьезно? но парень уже доставал из внутреннего кармана ключи — те самые, от студии Black Crow. — он оставил их мне. и впервые за вечер их глаза встретились по-настоящему. прошлое было мертво. но музыка... музыка все еще ждала их. ключи лежали на столе между ними, поблескивая в тусклом свете, как последний мост через пропасть. Пак первым протянул руку — его пальцы, покрытые старыми шрамами от струн, сжали металл так, будто это было оружие. — один раз, — прошипел он. — только чтобы ты понял, что мы никогда не вернемся к тому, что было. Ни-ки встал, опрокидывая стул. его смех прозвучал неестественно громко: — давайте разнесем это место к чертям. в последний раз. Ким ничего не сказал. просто поднялся, и по тому, как он сжал барабанные палочки в кармане, было ясно — он уже мысленно бил в тарелки. Чонвон почувствовал, как сердце рвется из груди. сцена встретила их холодом забвения. первые аккорды прозвучали как выстрелы — резкие, небрежные, наполненные яростью. голос Сонхуна, когда-то такой чистый, теперь рвал глотку в хриплом крике. Ни-ки бил по басу так, будто хотел сломать гриф. Сону превратил ударную установку в груду металла за несколько минут. а Чонвон... он играл. играл, пока пальцы не начали кровоточить, пока струны не впились в плоть. его голос, когда-то мягкий и мелодичный, теперь звучал как предсмертный стон — сорвался на высокой ноте, разбился о стену невысказанных слов. это не было музыкой. это была агония. толпа замерла — кто-то в ужасе, кто-то в экстазе. стены дрожали, лампы мигали в такт, будто клуб не выдерживал напора их боли. «Красные Сны» умирали на глазах у всех. и в последнем, отчаянном аккорде, когда гитара наконец замолчала, сломавшись у него в руках, он поднял глаза — — и увидел его в дверях. Джей стоял, скрестив руки, лицо скрыто в тени. но даже через весь зал Чонвон почувствовал его улыбку. холодную. победоносную. концерт закончился. как и они. навсегда. гитара с оглушительным грохотом ударилась о пол сцены, когда Чонвон рванул вперёд, сметая всё на своём пути. его друзья остались стоять в оцепенении — Сонхун с опущенной головой, Сону, сжимающий сломанные палочки, Ни-ки, который вдруг согнулся пополам, рыдая в ладони перед ошеломлённой толпой. он нырнул в толпу, расталкивая людей локтями, не чувствуя их возмущённых криков. дверь распахнулась перед ним, выпуская в ночь. — дождись же, чёрт возьми! — его голос разорвался хриплым рёвом, больше похожим на звериный рык. но тёмная фигура впереди даже не замедлила шаг. не обернулась. не удостоила его даже взглядом тех самых хищных глаз, которые когда-то прожигали душу. Джей растворился в чёрном переулке, будто его и не было — призрак, исчезающий с рассветом. Чонвон рухнул на колени, асфальт впивался в кожу сквозь ткань джинс. ногти царапали дорожное покрытие, пока не побелели костяшки. в ушах стоял звон — то ли от адреналина, то ли от только что пережитой музыкальной агонии. этот человек вытащил его из грязи. дал почувствовать себя Богом на сцене. научил ненавидеть так сильно, что это становилось музыкой. а теперь оставил вновь — одинокого, с окровавленными пальцами и разбитой гитарой где-то за спиной. где-то вдали завыла сирена. Чонвон поднял голову, глядя в темноту переулка. там ничего не было. только ветер гнал по асфальту смятый конверт от Black Crow Records — последнее доказательство, что всё это вообще происходило наяву. он медленно поднялся, вытирая ладонью рот. и повернулся обратно к клубу, где его ждали трое таких же потерянных, таких же преданных людей. музыка умерла. но они — ещё дышали.

***

смотреть в твои глаза — все равно что листать альбом с фотографиями брошенных животных. я — этот жалкий щенок, что ты подобрал на улице, с мокрым взглядом, в котором читается: «возьми меня, исправь, сделай лучше... или просто разорви на части, если тебе так больше нравится». я — сломанная кукла. грязная, с оторванной рукой, с трещиной через лицо. ты мог бы выбросить меня на помойку, но вместо этого решил починить — не из доброты, нет. просто потому что тебе нравится процесс. нравится смотреть, как я пытаюсь держаться, как шестеренки скрипят, как краска слезает с фарфора. ты — персонаж в зоне серой морали в любой интересной книжке, которого все обожают, но боятся. тот, кто приходит с улыбкой и ножом за спиной. ты не любишь целые вещи — они скучны. ты хочешь, чтобы они трескались, чтобы потом собирать осколки и склеивать их по-своему. ты — следователь, который так любит расследования, что сам подбрасывает улики. ты — художник, который сначала ломает холст, а потом рисует на нем что-то новое.

я ношу маску,

ты — просто не снимаешь кожу.

на самом деле связь между котом и мышью никогда не имела места быть. мышь привязана к коту, неважно почему, ведь она сама того не ведает. неважно и то, как относится к мышке кот. он ведь хищник. и самое страшное не то, что мышь будет съедена, а то, что она знала это с самого начала. в твоих руках даже боль казалась прекрасной. а теперь, когда ты уходишь, я остаюсь с вопросом: был ли я для тебя просто еще одной интересной поломкой? или ты все-таки оставил во мне что-то настоящее?