…А дальше — тьма

Амадес не знал военных походов — пока не ступил в Царство Теней. Незнакомыми ему оказались лишь война и масштаб, а не сражения как таковые. До придворной службы он не расставался со своими мечами, не гнушался использовать дарованные сущностью способности — его оружием была не только сталь, не только физическая мощь. Одиночные схватки — даже против превосходящих сил, — всегда давались легко, но здесь, на поле боя, все было иначе. Когда со всех сторон теснят тела, когда негде развернуться, когда приходилось сдерживать сущность, что так и норовит покрыть искусно украшенный доспех коркой плотного льда… она держала Амадеса живым. Вернее — защищала тело, оболочку, столь страстно ею желаемую. Слишком яростно, слишком заметно для посторонних глаз. Пламя расползалось быстро. Поднимающиеся ветра будто пособничали Мессмеру, беспрекословно повинуясь его воле: кружась в безумной пляске, огонь поднимался до самого небосвода — колышущиеся языки пламени скрывались за плотной пеленой едкого дыма. Казалось, одного его желания хватит, чтобы обратить в пепел все Царство — до последнего проклятого камня. Амадес не разделял всеобщего благоговения перед королевой-матерью и Древом Эрд. Слишком многое пережил, слишком многое видел — а священный порядок лишь брал, ничего не предлагая взамен. Ни капли милосердия. Древо не дало ему ни надежды, ни спасения. Даже простого человеческого участия — ведь свою тайну он не мог доверить никому. Мессмер, искоренитель ереси, что так рьяно расправлялся с врагами, что желал сжечь всех нечестивых собственным пламенем… это никак не укладывалось у князя в голове. Почему его полубог не предал огню? Почему, узнав о проклятии, не избавился от него? Почему не убил? Вместо этого практически пригрел на груди. Амадес ведь тоже нечистый. Как нож, проходящий сквозь масло, отполированное лезвие с легкостью пронзало плоть, пачкая сияющую серебром броню кровавыми росчерками. С каждым последующим шагом вглубь дебрей контроль истончался: изморозь ползла по тонкой вязи доспешных украшений, превращая их в хрупкие ледяные узоры. Роговесты, столкнувшиеся с ним лицом к лицу, издавали сдавленные звуки — кто ожидал встретить вечные льды среди адского пламени? В их глазах читалось недоумение, но не ужас. Будто они опознавали что-то в мерцающей темноте радужек, в бездонных черных зрачках. Словно пляшущие тени, отразившиеся где-то там, в глубине его сознания, были им отдаленно знакомы. Одному из умирающих даже показалось — его глаза сощурились в последний миг, пытаясь разглядеть в Амадесе давно забытый кошмар. Нескончаемый пожар стал его спасением. Когда битва стихла, иней на шлеме и перчатках превратился в редкие капли — они упали на выжженную землю, исчезая с тихим шипением: сама почва отказывалась принимать эту влагу. Раскаленный от пламени воздух обжигал легкие. Впервые за долгие годы он смог вдохнуть полной грудью — его тело, с каждым годом коченевшее все сильнее, на миг ожило. Простые движения давно стали пыткой, каждый глоток воздуха давался с трудом... но здесь, в этом аду, он вдруг почувствовал — почти забытое — тепло. — Мне нравятся фиолетовые кувшинки, — теплее всего, впрочем, ему было рядом с лучиной. Что-то внезапное, никак не относящееся к делу. Так он размышлял: отдельными, ни к чему не привязанными категориями. Речь рождалась такой же — неуместной, заставляющей собеседника моргнуть в растерянности. Бледные пальцы перебирали поникший бутон, найденный среди пепелища. Наклон головы то вправо, то влево, будто в попытке найти наиболее удачный угол обзора. — Они растут только на берегу, тебе это известно, — пока Амадес с интересом разглядывал лепестки, с неменьшим интересом Мессмер разглядывал его самого. Глубокая задумчивость в какой-то мере передавалась и ему. Задумчивость ни о чем, о какой-то бессмысленной пустоте, такой же глухой как та, что отражалась в его взгляде. Князь медлил с ответом. Поднес цветок к лицу — тонкие ноздри раздулись, ловя несуществующий аромат. — Да, Вы правы, — на мгновение он замер, продолжая разглядывать цветок. Затем сделал несколько осторожных шагов вдоль стены — не приближение, но и не отступление. Даже на расстоянии Мессмер видел, как дрожит бутон в его тонких пальцах, как уголки губ совершают почти незаметное движение — неуверенную попытку улыбнуться. Он наблюдал, затаив дыхание. Амадес, несмотря на свой недуг, двигался с какой-то хищной грацией — как кошка, готовящаяся к прыжку. В нем было что-то немыслимое, нарушающее все законы природы. Что-то, от чего Мессмер невольно напрягался. Сосредоточенное, строгое лицо — его терзали двоякие чувства. Змеи подняли головы, тонкие языки мелькнули в воздухе. Как никто другой они чувствовали его сомнение и были готовы напасть. — Синий был бы Вам к лицу. Если позволите… Единственный открытый глаз Мессмера расширился от удивления, рыжие брови дернулись вверх — Амадес уже подносил руку к его лицу, намереваясь убрать выбившуюся прядь и вплести в волосы цветок. Рыжий и синий, рыжий и фиолетовый. Пламя и лед. От ладони веяло приятной прохладой, настолько соблазнительной, что хотелось прижаться щекой к бледной коже, наконец узнать каково это. Холод следовал за Амадесом как тень. Его дыхание рисовало на стеклах сложные геометрические узоры, пальцы оставляли на коже следы, подобные зимним ожогам. Ни к кому он не смел прикасаться — ни к кому, даже к Мессмеру В жилах полубога бушевало пламя, способное расплавить сталь. Казалось бы — что ему ледяные пальцы? Но когда те почти коснулись кожи, все его существо напряглось в противоречивом порыве: отстраниться или притянуть ближе. Близко, горячо — собственный жар смешивался с холодом почти коснувшейся его ладони. Теперь удержать дыхание ровным стало едва ли возможным: хотелось прикрыть глаза и раствориться в этом ощущении. Амадес облизал потрескавшиеся губ. Взволнованный, он чувствовал, слышал как гулко и отчетливо бьется его сердце. Шумный выдох. Мессмер хотел было поднять на него пытливый взгляд, спрашивающий от чего тот медлит, но не успел. Громкий стук — и князь отпрянул, словно опаленный. Спрятал бутон за спину, стыдливо отвел глаза в сторону. Но даже этого не было достаточно, чтобы скрыть смущение: щеки закололо, будто он стоял лицом к надвигающейся метели. На миг даже показалось — под кожей проступил румянец. — Да, — взгляд устремился на звук. Самообладания у Мессмера было хоть отбавляй. Голос не дрогнул, сохранил ту же властность, как если бы ничего не произошло. Но ведь и правда ничего не произошло. На самом деле. — Ваше Высочество, позволите? — в комнату вошел мужчина средних лет. Усталость заострила его черты, исказила косой взгляд, брошенный на Амадеса. Среди военных ему не доверяли даже несмотря на то, что он принимал непосредственное участие в планировании сражений. Каждая из этих битв была победоносной, продвигала священный поход вперед к цели, но, по мнению командующего Гая, много ума не нужно, чтобы побеждать, когда за спиной Колосажатель. Двери захлопнулись. Мессмер поднялся с места, но свитки и карты не занимали его — невинная шалость, в какой-то мере интимность. Мессмеру не хотелось, чтобы он уходил. Хотелось коснуться, прижать к себе, почувствовать морозный запах его кожи еще раз. Хотелось, чтобы он украсил его волосы этим дурацким цветком. — Останься, — рядом с ним лучина не казалось ему столь ненавистной, а раскаленное внутри пламя не было столь невыносимым. Рядом с Амадесом мучения отходили на второй план, если не исчезали вовсе. — До утра? — До утра.