Несвятые

      — Новый Орлеан, сегодня? Ты уверен?       — Зацепки ведут туда. Духовенство под угрозой. Я все равно поеду, с благословением или без… Лучше с ним, конечно.       Запах ладана густел в тесной кабинке исповедальни. Едва слышимо, тонко пробивалась сквозь него горечь свежей осины. Координатор Фердинанд молчал, за голографической перегородкой слышалось только пощелкивание старых деревянных четок.       Ивон начал терять терпение, но стоически сохранил бесстрастность. Кому, как не ему, знать, что от приватности в исповедальнях Нового Ватикана остались лишь маркетинговые слоганы, а вот малейшее недовольство структурой могло оказаться чреватым. Недаром на пороге храма каждый обязан открыть лицо.       В особенности инквизиторы — нужные, но неблагонадежные элементы, многие из которых очевидно-недоказуемо на короткой ноге с нечистью. Грешники, одним словом. Задержишься дольше необходимого — сразу отступник, привезешь сомнения — следствие и показательный костер.       За перегородкой послышался тяжелый вздох, зашуршала плотная ткань. Тихо щелкнул пульт управления. Голограмма подернулась рябью, продемонстрировала изображение мужской руки в жесте стандартного благословения.       — Твое рвение похвально, сын мой, а дело действительно срочное… Иди и делай все во славу Божию, Он будет с тобой. Жду отчет завтра сразу после обратного рейса.       — Аминь, — сложил ладони перед собой Ивон, пряча от камер довольную ухмылку.

***

      Последний свидетель Эры Блаженства умер лет триста назад, но Ивон Эрмосо верил, что раньше небо и впрямь хранило спокойствие неделями, а люди, случалось, молились о дожде. Благодаря снимкам со стратолелетов, он знал, что высота за громадами туч чистая. Напоминает платья проституток Папы — такое же черное полотно с приклеенным стеклянным крошевом. Жутко красиво.       Однако, как бы ни хотелось взглянуть на чудо, стратолеты все еще имели неутешительную статистику, а инквизитор Эрмосо предпочитал относиться не к романтикам — к реалистам.       Линия воды ползла вверх — подводоход погружался, и вскоре жадная на звезды вечная буря скрылась из поля зрения. Без молний стало совсем темно. Термолюминесцентные полоски, опоясывающие двухместное купе, зажглись неярким желто-зеленым светом, местный искин приятным женским голосом сообщил: «Рейс прибудет в пункт назначения через два часа».       Попутчик задерживался. Задернув шторки на иллюминаторе, Ивон решил еще раз изучить материалы дела.       Сухо стукнула титановая пластинка. Над столом появился вертикальный голографический экран.       — Последнее фото, — велел Ивон, приспустив платок, закрывающий нижнюю часть лица.       Идентифицировав личность, смарт-панель послушно вывела изображение испуганного пожилого мужчины. Хотя, хмыкнул инквизитор, странно чувствовать себя комфортно в объятиях призрака. Фотография была старой, родом из прошлой Эры, и, что немаловажно, подлинной, как еще три, датированные текущим месяцем.       Сюжет на всех один: обернувшись в плохо глаженую простыню, сущность с черепом вместо лица любовно обнимала разных мужчин, объединенных возрастом, вдовством и саном священника. Потом их находили мертвыми. Без признаков насильственной смерти, зато потусторонних эманаций хоть отбавляй — так дело, взбудоражившее всю Европу, попало в Церковь.       Осмотр мест происшествий ничего не дал. Спасибо домашнему призраку за наводку: по конкретному запросу архивариус быстро нашел фотографию с координатами. В прошлую Эру призраки не умели летать далеко от костей, значит, захоронение находится рядом с местом снимка, не больше ста метров. Ивону осталось отыскать его, выполнить ритуал возвращения и выяснить, в честь чего подозреваемый устроил гастроли по Европе вместо подготовки к важному празднику дома. Успокоение или упокоение — там видно будет, время на погулять найдется при любом раскладе.       Ивон вернулся к первому фото. Хорошо, что инквизиция на местах не разобралась самостоятельно. Дельце пришлось как нельзя кстати: нет среди инквизиторов дурака, который не хотел побывать в Орлеане на День Мертвых, еще и по благообразному поводу. Работа, разумеется, в приоритете, но причин для разделения приятного с полезным не наблюдалось.       Освещение коротнуло.       — М-м, Вдовье дело! — взрезал тишину незнакомый голос.       Боевые рефлексы сработали мгновенно. Секунда, и серебряный стилет застыл в миллиметре от смуглой шеи, бедра капканом зажали чужие ноги. Пальцы свободной руки опасно сжались вокруг позвонков на лохматом затылке.       — Воу-воу, полегче! — под лезвием опасно заходил кадык, но незнакомца, казалось, это совсем не волновало. — Я знал, конечно, инквизиторы — те еще горячие штучки, но как же манеры?       Надо же было так увлечься!       Ивон с досадой склонил голову к плечу, разглядывая попутчика.       Лицо с острыми скулами плотно покрывала белая краска. На лбу, на подбородке черные линии изгибались в изящных узорах, сгущались на губах и щеках, натуралистично изображая череп. В провалах густо подведенных век блестели белки глаз. Цвет зрачков уходил в черноту.       Нечисть бы на легальный рейс не полезла: проверка тщательная, упокоение — без разбирательств. Вне всяких сомнений, человек. Кого изобразил этот затейник, понятно, причем нарисовал Барона Самеди он так хорошо, что нарвался на вполне закономерную реакцию. В мертвенно-тусклом освещении маска выглядела действительно жутко.       Короткая нога или нет, а бей всегда первым, разберешься потом. Залог выживания.       Непреминув раздраженно цыкнуть, Ивон убрал стилет в сапог и выпустил чудака из захвата. Собирался подняться, но бедра сжали татуированные пальцы, удержали на месте.       — Ладно! Плевать на манеры! — заявил разрисованный, расслабленно откинувшись на спинку дивана. — Я не против, если ты хочешь сделать дорогу… красочнее.       Череп поплыл от похабной ухмылки, краска не скрыла задорные морщинки в уголках абсолютно бесстыжих глаз. Руки проползли по бедрам выше, пробрались под красный мундир, цепко сомкнулись на закаменевшей от чужой наглости талии. Сухие. Приятно-горячие, как их отбитый владелец.       Совсем отбитый, раз пристает к инквизитору, да еще держит на коленях, как девку. Слава у боевых адептов Церкви все-таки дурная, кусачая.       Ивон промолчал, наблюдая за разворачивающимся представлением. Явно вдохновленный отсутствием вербальных возражений, незнакомец приподнялся и, удерживая зрительный контакт, интимно, без улыбки прошептал ему в губы:       — Красочнее… и увлекательнее, — недвусмысленно двинув бедрами, он заставил Ивона проехаться по своему паху и ощутить полувставший член.       Преступление — отрицать его тяжелый, дерзкий магнетизм и свои мурашки, но ситуация выглядела настолько абсурдной, что Ивон не выдержал… и расхохотался.       Маска вытянулась.       Во время нападения повидавший жизнь черный цилиндр с темно-бордовой лентой слетел с разрисованного, а сейчас пришелся как нельзя кстати. Подхватив за потертую полу, Ивон сдул с него несуществующие пылинки, нахлобучил на лохматую голову; решительно стряхнув с себя наглые руки, поднялся на ноги.       — Заводит холодное оружие? Серьезно?       Эрмосо вернулся к себе, выключил смарт-панель и задумчиво забарабанил пальцами по столу, разглядывая попутчика. Вернув себе независимый вид, наглец развалился на диване, выудил из брошенного на пол саквояжа бутылку и, прикрыв глаза, приложился к горлышку.       «Бакарди Голд Ванилла Супер Спайси» прочитал Ивон на этикетке с нарисованной пятеркой перцев. Сильно. Он не понаслышке знал, насколько этот ром острит: пил как-то с вурдалаком в Барселоне, праздновали его спасение от структуры, а потом два дня не выходил из номера. Незнакомец же хлебал его как воду. «С другой стороны, не мое это дело», — решил Эрмосо, убирая смарт-панель в карман.       — Железки ничего, но… глаза у тебя красивые, ярко-зеленые, — вдруг выдал разрисованный. — Они заводят. Ты заводишь.       Веская и выверенная, фраза бархатно скользнула по купе. Откровенно. Незнакомец тянул губы тонко — в Ивоне полыхнул интерес. Мягко затлел.       Выудив из пиджака портсигар, разрисованный выпрямился и подался вперед, безмолвно предлагая закурить. Вздохнув на закономерный отказ, он принялся за, вопреки ожиданиям, неспешную подготовку: достал сигару, отложил на стол; рядом положил специальный ножичек для обрезки, пепельницу и старенькую, но довольно качественную газовую зажигалку.       Подобное представление Ивон уже наблюдал. Часто бывало, координаторы, из тех, кто помоложе да посмазливее, работали смены в Главном Храме. Если заглянуть туда ближе к ночи, то можно увидеть, как кардиналы во главе с Папой в окружении ярких, не всегда человеческих шлюх, тянут натуральный виски, дымят баснословно дорогими каннагарами, и кто-нибудь проводит такой же ритуал.       По купе поплыли ароматные кольца. Не чувствовалось ничего, кроме натурального табака — тоже удовольствие не из дешевых. Подозрительно.       Ивон пожалел, что отказался.       — Ты не похож на церковную элиту.       — М-м… да, — подтвердил разрисованный, пожал одним плечом. — Но так ли обязательно быть элитой, чтобы располагать средствами и знать, как правильно курить хороший табак? М-м, господин инквизитор?       Черно-белые линии хитро смялись у глаз. В дорогом дыме потертости на вещах попутчика обрели иной подтекст: его одежда не просто повидала жизнь — принадлежала другой Эре. Ивон искренне сомневался, могут ли позволить себе подобный ретро-стиль, скажем, кардиналы.       Правду говорят: дьявол кроется в деталях.       Открытым остался один вопрос: на какую сторону работает человек «при средствах». Ивон задумчиво прикинул стоимость саквояжа, вещей на столе, на смуглом теле… Складывалось впечатление, что на все. Он мысленно хохотнул, а вслух лениво согласился:       — Действительно. Интересно, что забыл такой человек в Орлеане, еще и на День Мертвых? — тихий хмык на слове «человек» Эрмосо проигнорировал, уверенный в своих умозаключениях. — Тебе наверняка известно, что там будет.       Тихо булькнул ром, перед ответом разрисованный смочил горло.       — Конечно, известно. Что, если скажу, что еду домой?       — Да, конечно, — фыркнул Ивон, жестом отказавшись от выпивки, — маловато в тебе угля.       — И то верно, — нарисованные зубы разъехались, продемонстрировав настоящие, удивительно белые для курящего. — Ладно! Будем знакомы! Меня зовут Сабадо Мундо, а вы…       Протянутая для рукопожатия ладонь зависла над столешницей. Интересные, однако, символы, походит на мехенди, отметил про себя Ивон, решительно сжав узорную руку.       — Ивон Эрмосо. Рад знакомству, и давай без манер, просто по имени.       — Какая фамилия! Что ж, хорошо! Раз мы познакомились, Ивон…       Разгон до искр — в несколько секунд.       Мало того, что длительность рукопожатия вышла за любые рамки приличий, разрисованный так прокатил на губах его имя… невольно перед глазами возникла картинка того, что могло быть, согласись Ивон на предложение сделать поездку красочнее. Дальнейшие слова вкупе с пониженным, бархатно-хриплым голосом ситуацию не упростили.       — Позволь дать тебе…       Хорошо, что под платком не видно, как Ивон облизнулся. Если разрисованный продолжит так опасно играть…       — Дружеский совет, — закончил Сабадо и, разомкнув контакт, стряхнул сигару в пепельницу.       Вот шельма!       Наощупь воздух купе показался холоднее, чем был. Будь Ивон зеленее, то непременно бы оскорбился, но сейчас прекрасно знал, что в эту игру можно играть вдвоем.       — Хорошо. Воспользуюсь твоим предложением и возьму его у тебя, — ответил он довольно, понизив голос в тон собеседнику.       Череп вновь разъехался — улыбка уверенная, спокойная. Наглые глаза, еще более темные под полой цилиндра, смотрели прямо, без лишних ужимок. Блестели обещающе.       Точно не вина Ивона, что теперь в его мыслях разрисованные губы смыкались далеко не вокруг сигары.       — Итак, дружеский совет, — вернулся к теме Сабадо. — Прогуляйся со мной, прежде чем идти по делам. Сегодняшняя ночь довольно опасна… хоть присмотрю за тобой! — весело заявил он и, смачно затянувшись, развалился на диване.       Абсурднейшее заявление, Ивон даже отвечать не стал — хмыкнул. Сабадо выпустил пару дымных колец в потолок, покосился через стол.       Даже с жутким рисунком на лице, в мертвенном свете подводохода он выглядел живо и нагло. Страшно вызывающе. Именно так богохульно, как должен, перед тем как в черном каре, лохматом от вечной влажности, запутаются длинные пальцы инквизитора Ватикана, веки прикроют темные глаза, а длинные ресницы затрепещут.       Позднее.       Просто позднее. Игра стоила того, чтобы ее растянуть.

***

      Приметный мундир спрятался под черным плащом, пшеничные волосы — в пучок и под шляпу. По такому случаю разрисованный вырыл из саквояжа удивительную редкость — деревянный, пахнущий березой гребень. Заглянул в глаза, безмолвно предлагая расчесать.       Отказ безвозвратно разрушит хрупкое нечто, зародившееся… «А только что!» — поразился Ивон.       Сабадо спокойно ждал. Решив, что, в случае чего, уж с человеком-то легко справится, инквизитор развернулся и принял позу, из которой удобно сворачивать шею.       В ушах фантомно хрустнули шейные позвонки. По мехенди рассыпались светлые пряди.       Сабадо наверняка понимал значение небольшой заминки. Он не медлил и не делал резких движений: обращался с длинными волосами бережно, распутывал каждую прядь; жадно запускал пальцы у корней.       Собрав волосы в пучок, он прошептал на ухо: «Хороший у вас шампунь, господин инквизитор. Ваниль, табак и черный перец — удачное сочетание во все времена».       По разомлевшей коже сбежали мурашки, эхом отдались в низу живота.       Сладкий спазм. Тяжесть.       Готовый безбожно отдаться здесь и сейчас, Ивон повернул лицо в полупрофиль. Разрисованный глянул с жарко-довольной насмешкой и отправился к саквояжу.       Ла-адно…       На столе появилась косметика — Ивон разменял инквизиторский платок на лицо, как у Сабадо. Кисточка щекотала губы, лица находились в сантиметрах друг от друга. Воздух густел, как жидкая лава.       Никто не прервал раскаленное предвкушение — игра на двоих продолжалась.       Он дышал ромом и сигарами. За полчаса до прибытия заказал крепкий черный кофе. Болтал без умолку, понимал здешние настроения, не стеснялся сдобрить речь крепким словцом. Отпуская очередную скабрезную шуточку касаемо местных богов, лоа, он уважительно отзывался о жизни и смерти, о людях и самой вуду. Особенно его восхищала здешняя гибкость.       Относительная молодость виновата или, быть может, бешеная харизма Сабадо вкупе с томно-доверительной обстановкой — неважно: пара фраз о Ватикане упала в ждущую тишину купе. Ничего нового или секретного: что осталось от церковной святости, знали все, но Ивон все равно насторожился. Сабадо разговор поддержал горячо, так, что хватило бы на еретическое сожжение. Не ортодокс, с облегчением понял Ивон. Можно расслабиться.       — Рассуждаешь, будто видел прошлую Эру лично, — скептически поддел он и потянулся-таки за ромом.       Сабадо хмыкнул, пожал плечом и нагнулся убрать вещи.       Все, что случится сегодня ночью — во славу Божию, подумал Эрмосо, ведь такие виды ниспосылаются исключительно свыше.       Обладатель «видов» расхохотался. Ивон задохнулся от перца, выплюнул адское пойло в чашку из-под кофе и засобирался на выход.

***

      Насколько Ивон знал из архивов, раньше, до Великого разлома, причинами для конфронтаций стран становилось много всего: земля, ресурсы, вооружение… Затем понятие «страна» устарело. Для сторон появилось новое мерило: лояльность к новым обитателям мира людей.       Планета раскололась на два лагеря из шести фракций: Церковная Европа, Священный Восток и Острова-континенты против Свободного Юга, Ледяного Севера и Жуткой Тайги.       Ивон родился в Ватикане.       Будучи маленьким, он как-то спросил у мамы, не легче ли вместо божьей кары просто р-раз, и выслать нечисть куда-нибудь, где ей рады. Сеньора Эрмосо тогда разбила чашку, обожгла ноги чаем и строго-настрого запретила разговаривать о таких вещах. Он обиделся, но послушно отправился собирать вещи.       Вечером люди в красных мундирах остановили их на выезде из Ватикана. Они забрали Ивона в Академию Инквизиторов, где довольно скоро он понял, почему днем мамины губы дрожали, а руки были влажными и холодными. Как у лягушки.       Они больше никогда не виделись.       Священный огонь не оставляет призраков, об этом Ивон узнал из учебников раньше, чем догадался, куда пропала мама.       — Хэй, господин инквизитор, — щеки коснулось тепло.       В уши ворвалась дикая помесь электроники и почему-то молдавского фолка, в нос — гниль от залитых дождем лесов. Сабадо смотрел понимающе, будто прочитал одну из безрадостных мыслей…       Нет, людям телепатия недоступна. Ивон беззаботно улыбнулся и разорвал зрительный контакт, в извинение за поспешность пожал горячие пальцы.       — Сегодня действительно неспокойно, даже опасно, — приблизившись вплотную, вкрадчиво сообщил Сабадо, — постарайся не отрываться.       Эрмосо на это хохотнул, но отрицать не стал. Они двинулись с толпой к центру.       До сегодня Ивону приходилось бывать в Новом Орлеане по службе; в компании, на День Мертвых — никогда. Юг сильно отличался от Европы и в обычное время, но сегодня заставил напрочь позабыть о делах.       В небе как угорелые носились вампиры с двухметровыми крыльями, явно жирующие, и разгоняли особенно плаксивые тучи. Жаль, не до чистоты. По пути шалый призрак неосторожно захолодил Ивону руку, вурдалак с VR-очками едва не отдавил ногу. Белая человеческая девушка, упав на него сиськами, безуспешно попыталась залезть в карман.       Грим вписался в окружение как родной.       После воровки никто не пытался причинить Эрмосо неудобства. Вампир, разве что, хотел приземлиться рядом, но не долетел — издал сдавленный напуганный звук, чуть не упал и, неловко взмахнув крыльями, стремительно унесся в небо, постоянно оборачиваясь.       Ивон проследил за его взглядом, но за смеющимся Мундо не обнаружилось никого страшного.       В сердце Орлеана музыка вопила громче. Люди и нелюди кричали яростно, танцевали неистово.       — От тебя пахнет волнением и восторгом, — прижавшись всем собой, щекотно сообщил Сабадо в шею, ткнулся носом в ухо. — Просто прекрасно! Потанцуем?       Напоследок он задел-таки губами мочку, заставив поежиться, и, схватив Ивона за руку, с хохотом рванул сквозь толпу. Пришлось, матерясь, продираться следом.       Перед носом вдруг промелькнула блеклая фигура в подозрительно знакомых тряпках… и Ивон с досадой вспомнил о приоритетах.       — Стой! — воскликнул он.       Сабадо замер. Не успев затормозить, Ивон впечатался в него, поймал руками. Нырнул носом в лохматое каре, нечаянно хапнул дыма, рома и специй. Затем еще, уже жадно.       — Мне нужно…       В этом были свои плюсы: догнать подозреваемого — быстрее, чем искать могилу. Тогда появится возможность провести с Мундо больше времени, просто не сейчас.       Он нехотя отлип от волос, мягко тронул за щеку, разворачивая. Взгляд из-под полы цилиндра был… разочарованным.       Эрмосо осекся, окончательно выпустив фактурное тело. Тут же опомнившись, вытянул шею, зашарил взглядом по головам, выискивая черепушку. Нашел!       — Иди, раз так надо! — неожиданно огрызнувшись, Мундо выдернул ладонь из ослабевшей руки.       Только выпадов не хватало! После гребня и слов на ухо мурашило до сих пор — разрисованный действительно зацепил. Потерять знакомство, тем более вот так, не хотелось, но призрак удалялся, а время поджимало. Нужно было что-то решать.       — Прости меня, но я должен! — искренне воскликнул Ивон. — Как тебя потом найти?       — Ха! На любом перекрестке! — из-за гвалта нереально, но от того не менее отчетливо, шепот щекотно прошел по загривку и бесследно исчез.       Похолодало. Ивон обернулся.       Рядом никого не было. Бесновалась разномастная толпа, танцевали потомки и предки. С ладони испарялось приятное тепло.       Ивон досадно поджал губы и бросился за призраком.

***

      Здесь вампиры не летали, и за шиворот противно текло. Шляпа не спасала. Запах гнили мешал дышать. Призрак не тот. Вернее, сущность, за которой погнался Ивон, оказалась полтергейстом.       Потративший на слежку битых два часа, злой и разочарованный, продрогший, Эрмосо шагал по окраине Орлеана, кляня на чем свет стоит Церковь и себя. Последнего — в большей степени: это ж надо было опытному инквизитору, да не откуда-нибудь — из Ватикана, так глупо перепутать сущности! Хуже зеленого кадета. Поспешил, забыв о профессионализме, и оказался на другом конце города в окружении не тех надгробий.       Вот тебе и не-романтик-реалист.       Очередной перекресток. Ивон остановился. Пялились глазницы покинутых высоток, угрожающе кренились пустые фонарные столбы. Невдалеке темнели мертвые деревья. Вдалеке мерцали неоновые огни, носились крылатые точки, кипели танцы — Юг отдавал дань уважения предкам. Ивон Эрмосо, инородный элемент в краю свободы, вместо праздника бегал по мертвым окраинам.       Время неумолимо утекало. Координатор Фердинанд прекрасно знал, что у командированного в зону инакомыслия инквизитора на руках точные координаты, ритуал возвращения не требует много времени, а упокоение призрака по силам даже священнику. Вряд ли у Ивона останется хоть полчаса на встречу с Сабадо. С другой стороны, вряд ли новый знакомый примет желание побыстрее разобраться с работой в качестве достойного мотива.       Стоило, однако, признать: вряд ли у Ивона были шансы сохранить рассудок. После шепота среди бушующего карнавала сомнений не осталось, с кем именно он завязал знакомство. Зато понятно, откуда в «Сабадо Мундо» столько нечеловеческой харизмы.       Вздох. Вот, кто мог разобраться действительно быстро, но после пренебрежения вряд ли откликнется на зов. А если придет, едва ли продолжит игру. О помощи с Вдовьим делом нечего и говорить.       Мысли о потерянном знакомом и его сухом, многообещающем тепле сделали совсем тошно. Сил смотреть на неоновые всполохи не было.       Ивон отвернулся.       Исход у адептов Церкви один, и Эрмосо не исключение: быть на отшибе мира, в стальном монохроме, пока красочная жизнь, неважно насколько переплетенная со смертью, где-то там, далеко. Где свободно. Простая истина.       «Это все атмосфера и, вообще, для дела», — оправдал себя Ивон. В тихую морось с губ слетело четкое:       — Сабадо! Я пришел к тебе!       Он затаил дыхание, ожидая услышать негромкий хмык.       Ничего не произошло. Никто не появился, не принес с собой ароматный дым, не увлек подальше отсюда, в центр карнавала.       Потоптавшись некоторое время, Ивон испробовал имя Барона на разные лады — знать полагалось по долгу службы.       Подождал. И еще.       Средние капли тихо стукали по полам шляпы, ледяными иголками текли по шее.       Позвал.       Голос утонул в вязкой тишине, не пролетев и метра.       Подождал.       Нос замерз. Пальцы холодило, как от призрака.       Снова позвал.       Пытаясь прервать промозглую дрожь, Ивон стиснул зубы плотнее. Шмыгнул раз, другой.       Вздохнул.       Часы на смарт-панели отмерили час холодного и бесполезного стояния.       — А жаль! Я бы дал тебе пару дружеских советов, — натянуто усмехнулся он темным домам и гниющему лесу.       Ответ — шуршание дождя.       «Видимо, все бесполезно», — признал наконец Ивон. Пришло время сдаваться. Забыть свое осторожное доверие под касаниями гребня. Шепот на ухо. Тепло.       Забудь-забудь-забудь! Не думай!       Он шагнул в сторону центра. Под подошвами чавкнуло.       — М-м… Дружеский совет, говоришь, господин инквизитор? Что ж, хорошо! Я возьму.       Ивон замер с поднятой ногой. Сердце прыгнуло под кадык. Он попытался сглотнуть — не вышло. Поставил занесенную ногу обратно и медленно-медленно, лишь бы не разбиться, развернулся.       Вопреки ожиданиям, действительность не подкачала.       Сабадо стоял в сердцевине перекрестка, чернел на мрачном фоне. Белело в темноте разрисованное лицо, влажно блестели в довольной ухмылке зубы.       Его присутствие было зыбким: скажешь что не так — уйдет.       Своенравный. Опасный, но Ивон не боялся. Страшно было не драться с могущественным лоа, а узнать разочарование в темных глазах; порадоваться, но выяснить, что это последняя встреча. Перспектива последнего выглядела особенно реальной на фоне раздумий, как бы половчее задать интересующий вопрос.       — Ха! Ты хоть иногда думаешь о чем-то, кроме работы? — цилиндр качнулся из стороны в сторону, подплыл ближе. Барон бросил перед Ивоном саквояж и кивнул: — Открывай.       Эрмосо не сдвинулся с места. Покосился сомнительно: на Барона, затем — на сумку.       — Сколько мы провели вместе? Я расчесывал тебе волосы! Ты серьезно? — расхохотался Сабадо, отзеркалив его тон из купе. Успокоившись, приложился к бутылке. — Никакой опасности, Ивон. Слово Барона Самеди.       Он на мгновение приподнял полу цилиндра, серьезно кивнул.       Момент истины, понял Ивон, глядя в темные глаза. Что за истина — непонятно, но ясно как божий день: именно сейчас решится вообще всё. Но безоглядное доверие тоже могло привести к поистине катастрофическим последствиям: инквизитор Эрмосо не понаслышке знал, что нечисть — народ специфичный, со своими, не всегда прозрачными человеку резонами. Зачем-то Барон дал выбор…       Звуки стихли. Дыхание замерло.       …которого у Ивона никогда не было в Ватикане.       Сабадо спокойно ждал. Ивон с отчаянием понял, что, если ранее он просто потерял голову под березовым гребнем, то только что испарились последние шансы ее найти.       — М-м… Нет, раньше, — нагло заявил Самеди, широким жестом отправил пустую бутылку в тьму.       Дружеский совет самому себе…       Звон разбитого стекла — сквозь пелену. В ушах бухало сердце.       …протяни руку и возьми!       — Потанцуем! — хрипнул Ивон.       Больше не давая себе сомневаться, он наклонился и распахнул саквояж. На черном атласном подкладе лежала сложенная мятая простыня, а на ней…       Искомая черепушка.       — Ах ты… — возмущенно воскликнул Ивон.       Рывок! Призрак пулей выскочил из сумки. Мгновение, и грудь невозможно захолодило. Ошалевший от неожиданности инквизитор, чудом удержавшись от позорного падения, подпрыгнул к Самеди.       Доля секунды — нереально, но Ивон увидел: темные глаза скользнули по его лицу, и ехидная гримаса смягчилась. Горячие руки сомкнулись на талии.       Вдох, и на тело обрушилось тепло.       Ивон оглянулся.       Квартира. Высота. Темное дерево, бордо и фиолетовый. Неоновый пурпур изогнулся, как узоры на лице Сабадо. Как у Ивона.       Много воздуха. За прозрачным потолком — черное полотно в стеклянном крошеве. Жутко красиво.       «Мы… в стратосфере?» — поразился Эрмосо и захлопнул отвисшую челюсть.       Сабадо не дал опомниться: развернул к себе на грани грубости, содрал плащ. Подтолкнул в грудь — к постели.       Шаг назад. И еще.       Взгляд обжег: звезды плясали с бесами в густой и топкой тьме. Температурного перепада от льда до лавы хватило — крышу сорвало.       Ивон утонул безвозвратно.       — Призрак здешний! — четко, без улыбки отрезал Барон.       Брызнули пуговицы красного мундира, с ярким стуком запрыгали по деревянному полу. Шляпа полетела в сторону.       Ладонь под лопатками, жар тела у груди. Марево. Пшеница рассыпалась по мехенди, по уху прошлось бархатное дыхание.       — Забрал ее домой, к мужу… ты видел на фото.       Ивон невольно передернул плечами — Самеди тягуче провел костяшками по гусиной коже на шее.       — Тот еще ходок налево, хоть и работал священником при жизни, в местном приходе, м-да… Жена умерла, а он всё гулял.       Разрисованные пальцы зарылись в волосы у корней. Грязный прием! Ивон и без того плыл.       Осторожный выдох — легче не стало.       Сабадо склонил голову набок, наблюдая за его лицом. Заглянул в глаза. Продолжил говорить тихо; ведя носом по щеке, ласково сжал-разжал пальцы на затылке…       — М-м… Она пришла за ним после смерти, редкий случай, я даже сфотографировал…       …и вниз по спине стекла медовая нега.       — Как же тебе это нравится… м-м? — мягкий вздох. — Просто прекрасно!       С лохматой головы слетел цилиндр, упал с глухим стуком. Кровать подсекла под колени, Ивон повалился на нее. Сабадо — на него. Качнулись звезды.       Стало совсем тепло.       — Успокоился он после смерти, как думаешь?       Самеди подхватил светлую прядь, поднес к носу. Прикрыв глаза, глубоко вдохнул.       — Ага, как же, опять полетел и спрятался, — едкий оскал, взгляд открытый. — Она, естественно, отправилась на поиски. Потерялась, искала, да не там. Потеряшка… темпераментная женщина, просто ревновала.       Ничего себе «просто ревновала», мысленно хохотнул Ивон и вспомнил о Маме Бриджит. Однако вопрос не успел разрушить момент: Сабадо театрально взмахнул ладонью, отпуская его волосы.       Штаны комом скатились на пол, рубашка испарилась.       — Все, дело раскрыто! — объявил он и похабно ухмыльнулся, с интересом разглядывая инквизитора.       Знакомая наглость напрочь выбила любые посторонние мысли.       — Ах ты шельма! — обвинительно воскликнул Ивон, как планировал на перекрестке, сжал фактурные бедра, протянул лениво: — Издевался, значит?       — Играл! — возмутился Сабадо.       — А как потеряшки…       — Я хотел всё рассказать, а ты ушел, — он наклонился ближе. Шепот обжег губы. — Просил же прогуляться со мной. Не хотел идти, но ты так хорошо ждал… Давай про потеряшек потом?       Последний штрих — исчезли маски и белье. На член легла приятно-горячая рука, а Ивон наконец-то попробовал эту наглую ухмылку на вкус.       Мокро и скользко. Со вкусом дыма и горького рома.       Внизу, под ладонью, становилось адово-невозможно, сладко. Ивон потянул рубашку Сабадо вверх.       Действительно весь разрисованный. Вязь мехенди ползла по плечам, танцевала на вздымающейся груди, сминалась на бедрах. Если карта на Юг, то только такая — Ивон не был против заменить догмы в памяти только на нее одну.       Пальцы запутались в лохматом каре. Сабадо опустил веки, запрокинул голову, подставляя шею. Он плавился как масло и плавил монохромную сталь, казался смуглее в холодном свете далеких звезд.       Богохульно-нереальный на фиолетовых простынях, распятый на блестящих маслом пальцах инквизитора, он нетерпеливо обхватывал ногами.       Присыпанный звездной пудрой, медленно раскачивался на члене. В глазах — бесы и южные топи, внутри печет нежный жар.       Ивон приподнялся на локте, позвал…       — Иди ко мне.       …и коварно уронил его на простыни.       Длинные ресницы затрепетали. Дыхание прервалось, зачастило.       Простые движения — несдержанный стон.       — М-м… Просто прекрасно.       В потолок поднимались неторопливые кольца, табак и впрямь был хорош. Сабадо лежал на спине, заложив одну руку за голову. Они передавали друг другу сигару, над ними разливался Млечный Путь — так назвал его Сабадо. Ивон ему верил.       Все равно звезды красивее, когда отражаются в его глазах, куда там стеклу на платьях, подумал Ивон. Сабадо довольно хмыкнул и утянул его в ванную.       В теплой воде — осколки фиолетово-бордового неона, едва успокоившись, отпрянули от светлого тела вновь. Заиграли новыми красками. Барон провел ладонью от шеи по позвоночнику тяжелой лаской, Ивон преклонил колени легко, как не случалось в храме.       Губы на лопатках-пояснице-крестце…       Язык между ягодиц на нежном — сродни ожогу. Плеск красочных волн, но руки на бедрах крепкие, не отпустили.       Судорожный вздох, другой…       Откровение.       Он растягивал Ивона бережно, брал — жестко. Именно так, как надо, чтобы всем телом почувствовать красочную жизнь, забыть имя своего Бога. Не помнить ничего, кроме расписных рук на животе и своих стонов. Звезд и свободы.       Ладонь легла на горло. Вместо протеста Ивон прижался к горячей коже. Откинул голову на расписное плечо и закрыл глаза.       Выбор.       — Прекрасный, — восхищенно вздохнул Сабадо.       Узорная ладонь медленно стекла по светлой коже вниз. Заскользила вперед-назад в уверенно-первородном ритме.       Свобода.

***

      — Ты красивый, — заявил Самеди.       Расслабленные, уставшие, они лежали в разворошенной постели. Эрмосо отвлекся от стеклянного потолка. Самеди лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него.       — Не-ет, ты не понял… Ну и ладно! — темные глаза хитрили. — Оставайся до третьего?       В стратосфере, среди звездного неба, вспоминать о Церкви и прочем долге совсем не хотелось. Взгляд вернулся к потолку.       — Долго. Запишут в отступники, — нехотя ответил Ивон.       — Ха! Если будет, кого записывать! Карнавал-то до третьего, опасно, знаешь ли! — Сабадо многозначительно поиграл бровями. — Думаешь, без меня обошлось бы только неудачливой воровкой? Хм-м… Нет. Дурная слава у вашей братии — не все такие, как ты.       — Ага… Что?!       — М-м… Просто так, думаешь, полтергейст тебя завел на заброшку, м? Ха! Пару могил не дошел до компании упырей, я еле успел.       Ивон застонал, прикрыв лицо ладонями, и рассмеялся.       — А я-то думал, с чего он так резво удрал! Еще и семафорил. Выходит, ты — мой спаситель… Кстати, а Мундо с древнего — это «мир»?       — Иронично, правда?       — Действительно. Красоту спас мир, — разулыбался Эрмосо. Посерьезнел. — А слава наша… Да. Особенно в пригородах Инквизиция не разбирается, кого карать. Я хотел уйти, но… без структуры я — никто. Они дают оружие, благословения… Ты видел? Простым людям даже самозащиту нельзя, найдут что — отступник, дальше — костер. Не могу бросить нашу нечисть. Не знаю, как иначе помочь тем, кто живет мирно и не заслужил… смерти?       Звезды скрыла тень. Горечь медленно съели горячие губы, прихватили за подбородок…       — Я понимаю, Ивон.       … и отправились ниже.       Поцелуй в шею.       — Домашний призрак, друзья среди наших… Чужой среди своих, свой среди чужих, и вас целая компания. Но там нельзя говорить — услышат.       Ключица — нежный укус.       — Я узнал о тебе многое, пока мы вместе шли по следу. Поначалу я думал…       На соске Сабадо задержался надолго и не договорил. Задохнувшись от теплых волн, кругами расходящихся по телу, Ивон совсем забыл начало фразы. Увязать продолжение вышло с трудом.       — Я думал, ты обычный инквизитор, но не-ет…       Язык влажно скользнул в пупок, заставив хохотнуть. Ивон раздвинул ноги удобнее.       — Ты — человек, Ивон. Я не смог устоять.       Губы разъехались, Сабадо взял в рот жадно, нетерпеливо. Ивон загреб полной ладонью лохматый затылок, мягко надавил — на пробу. Головка легко прошла в узкое, горячее горло.       — О-о… ох. Погоди, а Мама Бриджит… — вспомнил свое беспокойство Эрмосо.       Смуглые плечи дрогнули, смех отозвался на члене. Ивон ахнул. Сабадо медленно поднял лицо — он действительно развеселился, но это не помешало ему кристально-пошло провести языком по стволу от самого основания.       Бесстыдно красиво — глаз не оторвать.       — Делать ей больше нечего, — хохотнул он.       Подул на нежную кожу, взметнулись мурашки. Он ненадолго задумался.       — Поймет. Она поймет…. Может, присоединится, она же не та потеряшка… У ревнивицы все хорошо, кстати. А ты — безбожно красивый. Слово Барона Самеди.       Он снова восхищенно вздохнул и вернулся к прерванному занятию.       Я понимаю.       Звезды становились ближе.       Ты — человек.       Ивону становилось легче.

***

      Вечером третьего от берегов Орлеана отчалил подводоход. Теперь Ивон Эрмосо знал наверняка: раньше небо и впрямь хранило спокойствие неделями, а люди, случалось, молились о дожде. Сам видел, что высота за громадами туч чистая, напоминает глаза Сабадо Мундо в моменты, когда он смотрит не на Млечный Путь — на людей. Жутко красиво. Жгучие бесы и южные топи.       Линия воды ползла вверх — подводоход погружался, и вскоре жадная на красоту вечная буря скрылась из поля зрения. Без молний стало совсем темно. Термолюминесцентные полоски, опоясывающие двухместное купе, зажглись неярким желто-зеленым светом, местный искин приятным женским голосом сообщил: «Рейс прибудет в пункт назначения через два часа».       Два часа до возвращения в стальные тиски структуры. Впереди бежала дурная слава. Позади осталась свобода.       Попутчик задерживался. Задернув шторки на иллюминаторе, Ивон решил дописать отчет, который не смог закончить в стратосфере — не до работы, когда тело в сладкой неге.       Сухо стукнула титановая пластинка. Над столом появился вертикальный голографический экран. Дверь купе отъехала в сторону.       Освещение коротнуло.       — М-м… А дорога-то будет красочной! — взрезал тишину знакомый голос.       Ивон прикрыл глаза, набирая поглубже воздух. Щеки коснулась приятно-горячие пальцы.       — Красочной и увлекательной, — прошептал он в смеющиеся губы со вкусом ароматного дыма и рома.       Больше не один, а значит, почти спасен. Вдвоем… возможно, они смогут что-то изменить.       Дружеский совет самому себе…       Под мундир скользнули узорные руки.       Ивон улыбнулся.       Потанцуем!