И ты, Брут?

Всего каким-то годом ранее в кабинете у Тесея Брут разве что не жил. Ассортимент поводов заглянуть туда простирался от сопровождения Икара, вдохновенно летящего поведать правителю о родившейся накануне ночью идее до перематывания словесным скотчем надломившихся семейных взаимоотношений, засунутых руками всё того же Икара в электрическую мясорубку с разборным корпусом и голосовым управлением. И помимо обязательного пункта в виде примирения двух разошедшихся во взглядах на техническое развитие Полиса сторон шёл дополнительный — доказать, что без выделения бюджета на воплощение посетившей голову гения мысли оно намертво встанет. Пока Брут занимался этим, его не раз одолевали сомнения, точно ли он учёный, а не дипломат какой-нибудь со страниц учебника по истории. Тогда, прорываясь сквозь волны безбрежного океана чужой славы он мечтал прибиться однажды к острову, где томится, ожидая, когда её отыщут, его собственная. Теперь — клял себя за то, что доверился вложенной в руки карте и добрался до его берегов. Ведь сойти туда пришлось по обломкам крыльев. — Вчера у меня возникла новая идея, — на лице гипсовой маской застыла улыбка. Сдержанная, учтивая, та, что никогда не давалась Икару, трескаясь и крошась под неуёмностью его натуры, которой нестерпимо было молчаливо прятаться за ней. — Системы очищения воздуха сильно устарели, и я придумал, как их можно улучшить. Взгляд Брут обратил к расстелившимся по монитору чертежам. Не скосил его привычно на лицо правителя в тревожном ожидании момента, когда потребуется затушить проскочившую по нему искру недовольства. Нет больше нужды. Прогонять ветер через фильтр — не рассекать его металлом перьев, такой проект точно не отбракуют из-за его потенциальной опасности для морального обличья горожан. Ещё и объявят в ближайшем новостном выпуске о том, как усердно трудится на благо города новый платиновый мальчик. Браслет у Брута сменился спустя месяц после окончательного возвращения порядка в Полис, под торжественную речь о триумфе благоразумия и мудрости тех, кто от него не отступился. Ситуация требовательно располагала к радости, но любые её отзвуки глушились аплодисментами, доходящими до слуха нескончаемым взрывом. Слова благодарности подобрались скупые и вымученные. Подведи голос Брута хоть на мгновение, это точно подметили бы. Не страшно, если кто-нибудь из наблюдавших за церемонией — те списали бы неустойчивость тона на волнение от обретения нового статуса. И только один допустил бы мысль, что винить стоит крылья, срезанные рукой, которую, отбрасывая холодные блики, опоясывало уже не золото. Тот, кто её направил. В клинке природой не заложено сомнение. Надломись его лезвие, высвободившись из рассечённой им плоти — тут же отшвырнут и достанут новый. Прочнее. Его сон не посмеют прерывать бессчётные кошмары, а остриё не дрогнет, кого бы ни коснулось. Как бы Брут ни стремился стать таким, въевшееся в него ржавыми пятнами сожаление не оттиралось. Ширилось, разъедая внутри нечто, кажется, названное несведущими в строении человека предками душой. Её существование виделось Бруту чем-то сродни легендам о живших на вершине горы божествах, но в него верилось отчего-то легче, нежели в способность мозга доводить самого себя до агонии, а своего хозяина до поступков, от каких он прежде отговаривал Икара. Пустоши Брут считал местом, к безмятежным прогулкам не располагающим. Зазеваешься, наслаждаясь красотами местного пейзажа, а тебя уже доедает улитка или иное дитя генных мутаций. Не на ту кочку наступишь — и нога увязла в зыбучей траве. Выискивая наиболее безобидные по виду тропинки и просвечивая фонариком местность на наличие созданий, нацеливших на него зубы и жала, Брут даже понимать начал, почему изгои настолько массово ринулись в Полис, едва над ним перестал мерцать купол, не догадываясь, что среди цветов с ядовитой пыльцой и червей длиной с фонарный столб они прожили бы дольше. Самого его туда толкнула жажда знаний. Так он объяснился перед собственным рассудком, оставив того лелеять убеждение, что цель этой ночной вылазки — всего-навсего удостовериться, что звёздное небо не стоило отвержения устоев и двух погасших во имя его сияния жизней. О желании запоздало исполнить просьбу, от которой он отмахнулся, отправив Икара в одиночестве постигать внешний мир, Брут перед собой умолчал. В поселении изгоев Брута встретило запустение. Те, что не пошли устанавливать в Полисе равенство, должно быть, перекочевали подальше на случай, если из города явятся за ними. Их дома пока не тронуты властью времени — меж камней и досок не затаилась плесень, стены не покрыл чешуёй плющ. Бруту казалось, что прислушайся он, и шелест листьев заглушит напев гитарных струн. Звука его он никогда не слышал, только по рассказам Икара знал, что тот звонкий и переливчатый. И совсем не похож на ворчание дверных петель, раздавшееся откуда-то слева. Прежде чем Брут успел обвинить в этом ветер, взгляд врезался в чужой, настороженный и пугающе знакомый. — Икар сделал хождение по пустошам новым писком моды? Или у вас браслетов лишних много, и вы ищете, на кого бы их нацепить? — между нападением и бегством изгой без промедления выбрал первое. К облегчению Брута, пока только словесное. Изловчись он поймать его и дотащить до Полиса, не получив в пути нож между рёбер или, по меньшей мере, кулаком в глаз, и завтра же все новости загалдят о герое, заставившем предстать перед ликом справедливости одного из главных зачинщиков неудавшегося переворота и спасшем от него город. Но Брут наспасался. Погребя принципы под высеченным из долга надгробием и смотря, как сверху на него летят цветами слова правителя о гордости за его решение, увядая, едва дотронувшись лепестками земли. — Откуда лучше всего видно звёзды? — вырвалось устало наперерез порыву выдать ответную колкость. Персей, так, помнится Бруту, тот представлялся, мгновенно поменялся в лице, не приложив и доли усилий для маскировки того, что он думает по поводу своих несбывшихся предположений. Брут не брался утверждать, но навряд ли изгой расчитывал на какой-либо исход, кроме стычки в том или ином её агрегатном состоянии. — Лампочки под куполом уже не устраивают? — огрызнулся Персей, и вдруг осёкся. — Идём, есть недалеко одно место. Брут блуждал между догадками, последствия ли это от шокового удара внезапным вопросом или он выглядел настолько замученно, что волчонок не почуял в нём угрозы. Наивно было бы и исключить развитие событий при котором тот, выждав, пока внимание Брута поглотят открывшиеся виды, столкнёт его с крыши здания, куда они и забрались, пройдя немного от бывшего места обитания изгоев. Ещё по пути к нему Брут прикидывал, дойдёт ли до принудительного полёта или тот случится раньше, непроизвольно, от проломившейся под ним ступеньки или некстати подвернувшегося под ноги камешка. Строение, сохранившееся ещё со времён до падения неба, однако, марать свои стены кровью не пожелало, а Персей вёл себя до подозрительного миролюбиво. Позже из того удастся выудить неохотное признание, что именно пролилось на его бдительность, ошпаривая и обрубая всякую связь с ней. Спустя не один десяток встреч и разговоров, сперва походивших на попытки слепца освоить стрельбу из лука и перетёкших неуловимо в единственный шанс выпустить чувства, изгрызшие всю душу в тщетных потугах проложить себе путь на волю. Оба в него вцепились остервенело, забыв, как пытались измерить свободу и не сошлись в показателях. Зато в отчаянии искать не требовалось ни середину, ни крайности. Рождённое виной и вскормленное скорбью, оно виделось им до неверия похожим, пока не осознали, что смотрят на одно. Было оно таким с самого появления или его искололи, сшив воедино они сами, так и не выяснилось. Необъяснимой осталась и притягательность звёзд. Вид неба в мерцающую крапинку не побудил Брута оттолкнуться от земли и приблизиться — для чего, если всё равно ни одной из них не коснёшься? Да и куда их надменной каменной прохладе тягаться с пекущим теплом, охватившем ладонь и стёкшем на запястье, от другого, не эфемерного прикосновения. С обжёгшим губы жаром. "Браслеты — благо", — вздыхали воспитатели в приюте, спеша разнять подравшихся детей. Брут им верил и, терпеливо нося пластыри на последствиях попыток защитить друга, ждал мига, когда окружать его будут исключительно те, чьи выплески эмоций угаснут, стоит браслету отследить хоть намёк на них. "Браслеты — благо", — внушал Тесей с первого же дня, как Брут с Икаром очутились в его доме, страша их рассказами о порочности вольной человеческой натуры. "Браслеты — благо", — с горечью думал Брут в редкие встречи с Лией. Почти прежней, уверенной и яркой. Крылья они не обсуждали — та не колебалась, прерывая зов воспарившей над городом Музы, и не вспомнила ни разу об этом после. Будто не случилось ничего. "Браслеты — благо", — не сумел убедить себя Брут, провалившись в пустоту взгляда, пылавшего всегда ярче, чем рассветы за куполом. Он не знал, по неосторожности ли попался Персей людям, отслеживающим время от времени обстановку на ближайших к городу территориях или те отлавливали его намеренно, не знал, к чему им пришлось прибегнуть, чтобы посадить его на медный поводок. Не это вспышкой пронеслось по сердцу, когда волчонка провели мимо него по коридору, а предостережения Деметры, сбывавшиеся раз за разом на облагороженных и поселенных в Полисе изгоях. Официально их резкую смертность связали с трудностями адаптации, климатическими различиями и запоздалым влиянием повышенного в их прежнем месте жительства радиационным фоном. Пройдёт месяц-полтора, и с тем же показным прискорбием на полисовском кладбище установят ещё одну могилу. Если не раньше.

***

— Раз вы согласны, я в ближайшие сроки займусь его реализацией, — заверил Брут Тесея, почти не дрогнувшей рукой протянув тому бокал вина. Правой. Чтобы не сочинять неправдоподобных историй о забарахливших и погасших по неустановленной причине диодах в браслете. На деле они пали к алтарю познания. Человечности или её антипода. Пал и Брут, подсыпав в вино оправдание данного ему при рождении имени и спасение для того, чью жизнь опоясал одетый не по статусу браслет. Щелчок кнопки детонатора окунул его пальцы в нестираемый багрянец, краснее им всё равно уже не стать. — Наконец-то люди в Полисе смогут вздохнуть полной грудью.