...Честно

…Тебе многолюдно, тебе одиноко. Хочешь ко мне? — Ты серьёзно? Честно?

…Сшиблись, словно в бою, сцепились до треска ткани, до хруста ребер. Ричард, кажется, не пытался взять верх — просто брал, все, что мог, слепо шаря жадными и большими руками по телу, спине и бедрам, стиснул, выдавив из груди воздух — выпил тот изо рта. Рокэ не возражал, увлеченно кусая по-прежнему полные губы, на которые запрещал себе прежде смотреть, поймал верхнюю, нижнюю, пробуя и смакуя, открыл рот, принимая чужой любопытный язык, встретил, обнял своим, поймал стон — краткий и удивленный. Разрешил Окделлу припереть себя к стенке, поднимая, подхватывая под зад, запрокинул тому голову, жестко сгребая в горсти шелковые густые волосы… Замерли так же одновременно, как и сорвались до того. Тяжело дышащие, оскалившиеся — Рокэ предполагал, что в его выражении лица все еще оставалась тень прежней насмешливости, оттого и в потемневших до предгрозовой серости глазах Ричарда проступила тень прежнего его упрямства. Ричард твердо сжимал пальцами затылок бывшего эра, Рокэ крепко обхватывал его коленями, словно бешеного коня. По промежности растекался огонь — через слои одежды они соприкоснулись, прижались, и теперь лишь всплеск общей чудовищной гордости не позволил начать тереться — пошло, дико, банально, по-детски… В глазах Ричарда все еще было столько эмоций: похоть, гнев, восхищение, настороженность, горечь… Рокэ снова приник к его рту еще прежде, чем понял, что делает. Этот поцелуй был почти нежен. Бережен. Осторожен. Без боли теперь, без соперничества. Рокэ щекотал и посасывал, отстранялся и снова захватывал в плен — впрочем, в плен ли, коль скоро ворота пред ним растворялись без боя, уверенно и приветливо. Дик перехватил Рокэ, начавшего сползать, поудобней, и тот на мгновенье прижался к юноше — какой же юноша, нет, он мужчина, мужчина — сильнее… Пусть так — содрогнувшись, решил он. Хоть с ним. Теперь, верно, так сильно, так ярко и может быть — только с ним. Медленно — откинулся, выгнувшись, показав шею: удержишь? Обнял его бедрами, плавно толкнулся вперед, сжал коленями… С коротким рычанием Ричард впился под кадыком, бесстыдно засасывая до бессмысленных красных отметин — и двинулся, тряской мучительной рысью, подкидывая наездника и снова встречая, лаская свой член его членом, ловя удовольствие и навязывая наслаждение. Теперь только с ним, — думал Рокэ, хмелея и млея, — раз уж вышло так. Уж если из всех любимых жив этот — предатель, глупец, кровник, враг уже лишь по праву рождения, мертвец из оврага, спустя сколько — сто? Двести? Рокэ не считал! — сотни лет внезапно такой же — бездомный, всесильный, бессмертный, заложник разгневанных Скал, не дозволивших ему посмертия… Пусть только попробует не присягнуть императору… ему же так… нравились… Росио всхлипнул. — Так быстро, — дрожа, шепнул Дикон на ухо. Ни капли не насмехаясь, и не торжествуя — скорее, как раньше, с мальчишеским благоговением. — Давно уже не… — заплетающимся языком шепнул Рокэ. — И я… — Не искал приключений… Дикон опустил его аккуратно, одернул задравшуюся до подмышек футболку, прижался губами за ухом: — Рокэ! Молчаливо привлек ладонь Рокэ к собственной ширинке — не крепко, застенчивой просьбой. — «В обязанность всякого эра входит беспокойство о нуждах и необходимостях оруженосца,» — насмешливо фыркнул тот куда-то в сильную шею, покрытую нежной испариной, запуская руку тому в джинсы, — «и их удовлетворении». Слизнул этот пот, эту соль… — Не в… обязанность… — выдохнул Дикон, опять припирая к стенке, теперь уже полуосознанно, бывшего господина. — Тчшш… не глупи… иди ко мне. — Ах! Ричард послушал. Поверил. …За стенкой гремело, визжало. Привыкнуть к этой современной рок-музыке было легко — Рокэ нравились соло гитар, туманные тексты. Но в этот момент, вот сейчас — хотелось ту его подругу, со струнами из овечьих кишок и душой, певшей где-то под декой. Хотелось не белого кафеля клубного туалета, а древний камин и вина из вырубленной Гостильи. Хотелось сонного, хмельного мальчишку в соседнем кресле — с доверчивым, ласковым взглядом, ведь Черная Кровь это делает с людьми — позволяет взглянуть по-другому, иначе, терпимей, нежнее… Нашелся лишь он. Дикон нервно, поспешно курил, не глядя на Рокэ. Тот завернул кран, тщательно вытер руки салфеткой. В зеркале было опротивившее за последние десятилетия лицо — белоснежная кожа, глаза, еще более яркие из-за подводки, размыто алеющие непривычные губы и шея в засосах. Лет тридцать. И триста. И вечность. Вина из Гостильи не было. Был лишь надорский виски, который, вместо того, чтобы мягко омыть и очистить туманное зрение, просто сдирал с тебя лишнее — фантазии, маски, иллюзии — и заставлял полюбить то, что ты видел перед собой. До утра? До конца Круга? Рокэ шагнул на выход. Дик дернулся было… звучно затянулся. Конечно — остался на месте. Вот так это прежде и было. Юный герцог Окделл готов был пойти за любым, кто его поманит — но прежде бы умер, чем сделал хоть шаг сам. Рокэ не привык звать. Не стал и сейчас. Он просто держал дверь открытой, пока Ричард Окделл не поднял опущенный взгляд, зябко передернув плечами от душного сквозняка, не встретился с Рокэ глазами. Пока не шагнул за ним — молча, поспешно туша окурок в своих загрубевших от струн длинных пальцах. В Круг Ветра для струн в ходу сталь… Рокэ ее пробовал. Жестко — но честно. Из клуба они вышли вместе.

А если честно — ещё неизвестно, И даже боги не ставят крест на На наших душах, на нашем завтра, Ну а я и подавно. Я и подавно,

Ведь если честно — как солнце из ночи, Как феникс из пепла, как сам захочешь, И если я говорю, что вот-вот догорю, Помоги, но не верь мне. Честно.