Автор сдался

Ночью на пике Аньдин было удивительно тихо. Все укрылись от дневного безумия там, где их настигла ночь. Ни звука. Ни шороха. Ни голоса. Ни слова. Их нет, покуда все спят. Этот сон блажен и не стоит его прерывать. Дайте ученикам малое время покоя и умиротворения, ведь через пару часов небо начнет белеть на горизонте, а утреннее солнце, огибая мир, вскинет свои красные руки и обнимет всех. В это же время дети Альдина умоются водой раньше чем птицы начнут свою трель, встряхнут головой и разбредутся по своим делам. Они —Атланты. На их плечах держится секта. Юные ученики, находящиеся в нише сияющей величием секты, должны работать ради выживания и поиска своей истины. Малые дети с низким потенциалом и надеждой в глазах, подростки с огрубевшими пальцами и заломленными спинами, старики-учителя с ощущением бездарно и пустно прожитой жизни — все они искатели правды. Но Глава пика Шан Цинхуа таким не был, точнее был. Он все горести быта и бытия Аньдина хлебнул сполна, да так, что чуть не захлебнулся в собственных слезах. Но только Цинхуа не был слеп. Время сохранило его. Он и ребенок, и подросток, и старик. Он внутренне старше всех своих собратьев. Оттого чувствует тоже, что и старики — пустоту собственного существования. Он и подросток, измаявший свое тело до предела, а потому полон бессильной злобы. И наконец, Цинхуа -дитя, которое верит, что все вокруг его. Отчасти,он даже прав, но ничего с этим сделать не может. Он беззащитен. И потому Шан Цинхуа подчиняется, лебезит, загоняет свою гордость куда-то глубоко, где скомкано валяются его мечты, надежды и планы. Он внешне всегда покорен и готов падать ниц перед собственным творением —перед Мобеем. Но Цинхуа все помнит. Он все записывает. Эта привычка — записывать собственные обиды — казалась каким-то детским протестом, но она помогала Цинхуа смирятся с неуважением со стороны людей и демонов. Эти "книги жалоб" лежали и на пике и в замке северных земель. Ничем непримечательные, похожие на другие, они сливались со стопками извечных документов, заявок, просьб, писем, посланий личных и общих. Никто не знал об этом увлечении главы пика Альдин. И сейчас, в предрассветный час, Шан Цинхуа занимался именно тем, что теперь казалось необходимым — записывал обиду. На его щеке разбухал фиолетовый с синевой синяк. В который раз его король приложил верного слугу об ледяную стену, а после добил ударом ноги в живот. Сидя за столом, сгорбившись не в силах распрямиться, Шан Цинхуа усталой рукой выводил заглавие для новой записи. Запись тысяча пятьсот восемьдесят вторая. День очередного унижения и моей глупой надежды. В который раз, я попытался наладить или хотя бы немного примирить наши с королем отношения. Мне давно ясно, что я всего лишь слуга и в сути своей ничерта не стою, но разве я много прошу? " Мой Король, не желаете отправиться на прогулку в северный лес? Через пару дней расцветут древовидные цветы. Своей красотой...." И тому подобное. Сколько же раз я пытался организовать совместные вылазки, которые бы не были связаны с заданиями, кровью и чьими-то кишками. И что же в итоге? Каждый раз меня отправляли в полет и "допиновали" в конце. Я устал от побоев. Я устал от того, что мне нужно что-то придумывать во благо секты и северных земель. Зачем я вообще это все продолжаю? Долг как главы пика снабжения и слуги своего короля? Зачем мне это все. Последнее предложение осталось без вопроса. Оно уже давно писалось без вопроса. Шан Цинхуа положил кисть, а та как-то даже весело покатилась по столу и также задорно упала с него, продолжая свой бег уже по полу. Цинхуа проводил ее усталым немигающим взглядом. Посмотрел снова на свои записи и хлопнул рукою по столу. Подросток внутри него с вечным пубертатном желал всем отомстить, всех наказать и избить. Ему уже надоело, но Шан Цинхуа, которому уже суммарно перевалило за семьдесят лет, давил эти порывы и терпел. Незачем рисковать. Собственная жизнь, даже такая, все же ему нравится, ведь он наблюдает за собственным миром. Смотрит на него глазами Бога, хоть и униженного. Шан Цинхуа со стариковским крехтением поднялся из-за стола и направился к своему небольшому пыльному ложу. Даже такое неаккуратное и простое место сильно манило уставшего главу. Хотелось отдохнуть. Поспать хотя бы несколько часов, пока за окном только-только начало подниматься солнце. — завтра..нет, уже сегодня совет... — бубнил себе под нос Шан Цинхуа, накрываясь с головой старым одеялом. Хотя бы чуть-чуть сна спасло бы его от ноющей боли на лице и в рёбрах, благо, он так устал, что даже когда-то сломанная нога не отдавала фантомой болью. Прошло уже несколько лет как его король смог удачно перенять силы предков с немалой помощью самого Цинхуа. За это слуга короля был особо жестоко наказан дядюшкой Лингуаном, от которого ему удалось спастись лишь чудом... Его король помог ему, вернул долг, так сказать, а ещё вёз его самолично на старой телеге, слушал жалобы, которые сам Цинхуа более не смог сдерживать и, наконец, пообещал сделать лапшу. Он ее сделал, и на вкус она оказалась не такой уж и плохой.От этих воспоминаний стало даже тепло. Именно они казались злопамятному Шан Цинхуа самыми сладкими в его жизни. От этого он всегда глупо улыбался, а вспоминал эти события часто и практически везде. Смешна была картина, когда его избил Мобей-Цзунь, а он, вместо того, чтобы молить о пощаде, глупо заулыбался, отчего его король опешил и снова ударил, отключив поехавшего слугу.Все же он мало помнил добра, оно не записывалось и потому быстро улетучивалась. Хотя, признаться честно, в жизни Цинхуа счастья практически не было и записывать тоже было нечего. Под свои воспоминания сбитый Самолёт засыпал. За пределом его дома все вокруг озарялось солнцем. Мелкие птахи начинали свою трель, а ученики, опережая птиц, уже выбежали из своих комнатушек, спеша успеть исполнить неисполнимое и сделать непосильное. Утро разгоняло ночную прохладу, роняло росу под ногами учеников в землю, питая корни и веселило всех, кто успевал полюбоваться этим благостным днём. Созерцать мир был способен не каждый культиватор, особенно если он был с пика снабжения. Слишком много дел, задач, вопросов и миссий. Мало кто успевал насладиться утром, но именно сегодня большинство учеников чувствовали необъяснимое желание остановиться и оглянуться. Посмотреть на все им знакомое в свете раннего утра. И они останавливались, вдыхали ещё пока прохладный воздух и чувствовали прилив необъяснимого счастья. Листья дерев, которые раньше сливались во что-то зелёное теперь серебрились и переливались синим, жёлтым, белым цветом. Дорожки под ногами не утомляли однообразием— на них лежали утренние тени. Многие оглядывались и видели в окружающих собратьях те же эмоции, то же внимание к миру. Это радовало, волновало и сбивало с толку. Почему сегодня так? И только Шан Цинхуа был вне этой жизни. Он наконец-то, впервые за долгое время спокойно уснул. Поджимая колени к животу и обнимая себя. Его собственные пальцы медленно поглаживает отбитые его королем бока. Ему сейчас было очень хорошо. Он видел добрый сон. Он давно не видел снов. ************ Небо было пастельного голубого цвета, почти белесое и до изумления глубокое, бескрайнее. А еще облака.... Цинхуа любил облака. Ему до безумия нравилось подниматься на мече как можно выше, чтобы хоть немного приблизиться к ним. По-детски ему хотелось их потрогать, лизнуть, откусить. Он всегда смеялся с этих желаний, но никак не мог им противиться. Небо манило его. Ещё там были птицы, большие, и казалось бы неповоротливые, но такие искусные в полете. Они с лёгкостью приближались к облакам и исчезали там. Цинхуа протягивал руки, кажется что-то кричал, звал, а после летел сам за ними. Он догнал их, приблизился и полетел следом, как бы сам становясь птицей. Облака окружали его, он ощущал влагу, и множество капель смочили его тело. Было зябко, но не так как в северном замке. Это чувство приятно. Словно все тело омыли дождевой водой. Хотя почему словно? Так оно и было, ведь он в облаках. Он свободен. Цинхуа даже слышал как водяные капли говорили с ним, ласкали его лицо, тело. Краем сознания что-то чудилось ему, но он не мог сложить их в единое целое: " Ци...уа... Ког...оч...про...сти....нись.. ляю...". Они говорили разными голосами. Казались такими знакомыми, но все равно ужасно далёкими. Но тут белые, нежные и манящие облака расступились, стая птиц и свободный Цинхуа вылетели из объятей капель. Капли перестали звать. Шан Цинхуа видел перед собой стаю больших серебристых птиц. Каждая поочередно взмахивал крылами и Цинхуа тоже. Он тоже махал крыльями, которые наконец-то блаженно расправились за его спиной. Больше не было бремени человеческого избитого тела. Он был счастлив. И его радость возросла от того, что он увидел под собою. Его собственный мир, который он описывал, любил, взращивал в себе. Мириады дорог и троп, судеб и жизней, которые смогли воплотиться в этом странном месте. В нем же и был призван автор, дабы закрыть или сшить то, что трещало. Сделать мир хотя бы немного идеальнее. Да, созданный мир был с множеством дыр, несостыковок, прорех и неурядец. Сян Тянь Да Фейцзи как Бог не удался. Нынешний Цинхуа понимал это лучше всех. Его создания были жестоки, ужасены даже. Сотни невинных жертв возложенные на алтарь ради того, чтобы их Бог смог оплатить себе еду и кров. Эта ужасная участь для мира. Цинхуа сожалел об этом. Его глаза наполнились влагой и он зарыдал. Он смотрел сковь пелену слез на восточные, западные, южные и северные земли, где каждый день одно из его созданий умирало. Видел наполненную ужасом бездну, где боролись его самые ужасные, но и самые прекрасные существа. Тем не повезло больше всех. Пролетая над своим творением, он заглядывал в каждое окошко, в каждый угол, впитывая собственные ошибки, осознавая жестокость своего разума и творчества. Цинхуа ронял слезы на свой мир. Он видел тех, кого описал по своему образу и подобию — загнанных, обиженных жизнью, лишенных счастья. Свободный Цинхуа, Бог этого мира горько рыдал над головами и судьбами. Никогда Цинхуа не позволял себе столько слез, но сейчас он не мог остановится. Его внутренний ребенок рыдал и не мог успокоиться. Цинхуа устал бороться. Он сдался и пелена наконец накрыла его с головой. ********** На пике Альдин царила пугающая атмосфера паники. Обосновано это было тем, что глава пика впал в кому и уже как неделю не открывал глаза. Его дыхание с каждым днём становилось все медленнее, а ныне оно было так незаметно, что казалось его и вовсе нет. А ещё Шан Цинхуа ронял слезы.По его немного впалым щекам бежали тоненькие соленые струйки воды, впитываясь в итак уже промокшую подушку. Примерно каждый третий час в комнату главы пика заходили несколько учеников и меняли постель и подушку. Каждый раз, приходя они боялись, что их глава больше не дышит и не роняет слез. Странно, но пока реки слез текут, все уверены, что Шан Цинхуа ещё жив, а потому его можно спасти. Хоть и никто не знал от чего. И именно поиском спасения и причины случившегося был занят глава пика врачевания Му Цинфан. Ему активно пытался помочь Шень Цинцю, но все было безрезультатно. Дни поисков, которые были организованы себя неоправдали. Прозорливый ум главы Шеня здесь оказался бессилен и даже его демонический муж лишь разводил руками, а следом принимался дальше перебирать древние свитки, пытаясь найти причину состояния своего Шишу Никто не мог ничего сказать. Нет, точнее, многие говорили, а некоторые с особой охотой, но только из их ртов не вылетало ничего конкретного и толкового. Эта ситуация разом проявила отношение окружающих к главе пика снабжения. Многие главы и многоуважаемые учителя секты ощутили свою беспомощность и малодушие в прошлом. Пик Альдин без своей головы не справлялся и потому все вокруг начало валиться без него. Некоторые, конечно, отрицали важность одного человека, но и они долго не могли себя обманывать. Тяжело вдруг стало всем.И с каждым днём становилось хуже. И потому никто не удивился появлению в Цанцюн правителя Северных земель, который шел за Ло Бинхе в сторону дома главы пика Альдин. Никто не удивился и тому, что уже третьи сутки сам Мобей-Цзунь сидит у кровати своего слуги, вливает ему свою энергию, омывает тело и вытирает слезы. Никто не стал удивляться, когда Король перестал подпускать учеников к телу своего слуги. Даже Му Цифану приходилось долго стоять и уговаривать нервного Мобея, который кажется с каждым днём терял ту малую часть человечности. Дом Шан Цинхуа снаружи покрывался инеем и солнцу было трудно растопить его. Но однажды, в один из жарких летних дней Цинхуа просто открыл свои залитые слезами глаза. В этот день Правителю Мобей-Цзуню пришлось отлучится в Северные земли, чтобы подавить вдруг начавшийся бунт. Скорей всего это было связано с тем, что Цинхуа отсутствовал и видимо никто не контролировал поставки в ту область, где произошла беда. И потому за телом Цинхуа остался ухаживать Шень Цинцю. Он был в эти дни нервозен, вспыльчив и нелюдим. Ему было странно некомфортно от мысли, что его брат по переселению решил все же уйти в изначальный мир. Цинцю ощутил, что, оказывается, он сильно зависел от этого автора. От их посиделок, разговоров и в конце-концов от общей беды, которая связала и сделала их очень похожими на настоящих друзей или братьев. Шень Цинцю боялся и страх драл ему горло: " А если Цинхуа все же ушел?". Он не мог сказать это точно, а потому у него была надежда, что его друг сейчас просто болен... Но чем?. Шень Цинцю в отчаяние просил, умолял и снова просил. Но он даже не знал кому были адресованы просьбы, ведь Бог этого мира лежит без сознания и тихо плачет. Он желал пробуждения своего товарища так же сильно как и те немногочисленные лорды и ученики пика Альдин, но ему в его желании было не обогнать Мобей-Цзуня. Тот научился молиться. И в этот день, в этот душный, невозможно жаркий день, когда томящая тоска готова была сорвать крышу многим, Шан Цинхуа открыл глаза и попытался сесть. **** Тело ныло. Глаза слезились и явно чувствовалось, что они опухли до невозможных размеров. Открыть их оказалось серьезной задачей, а потому Цинхуа был в смятении. Шестерёнки в голове крутились со скрипом, явно заржавев без активной деятельности носителя столь многоумного механизма. Он не понимал, почему какафония звуков ворвалась в его разум, не понимал отчего его друг-переселенец стоит напротив его ложе как соляной столб, не смея двинутся, и почему же пара учеников его пика так благоговейно носятся вокруг него, что-то облегчённо шепча и быстро выбегая из дома. Цинхуа не понимал. Он всё ещё находился в прострации, даже когда перед ним возникло знакомое сосредоточенное лицо Му-шиди с явным беспокойством в глазах и потоком многочисленных вопросов, он все ещё чувствовал, что находится немного в отдалении от происходящего. Руки врача в это время пархали над непослушным, тяжёлым телом, ощупывая, ощипывая, трогая и массируя. Цинхуа все еще ничего не понимал. — Шан-шисюн, что же это всё-таки было? — Му Цифан говорил тихо и медленно.— Этот лорд ничего не мог сделать... Я был бессилен... Своими руками он проверял пульс и поток ци, долго рассматривал туманные и растерянные глаза. Потом просто смотрел на Шан Цинхуа каким-то слишком уж долгим, сожалеющим взглядом. А Шень Цинцю, про которого все на время забыли, стоял около заваленного документами стола и молча за всем наблюдал. Наконец Шень Цинцю приблизился к кровати Шан Цинхуа и аккуратно намекнул Му Цифану, что хочет поговорить с боевым братом наедине. Лекарь поднялся, напоследок неловко улыбнулся и проговорил что-то про то, что вернётся вечером. Двое культиваторов остались одни. В помещении было тихо, лишь слышалось как за окном напротив кто-то из учеников громко спорил друг с другом, а ещё слышалось как ветер игрался ближайшими деревцами и как гравий шуршал под ногами удаляющегося лекаря. Шан Цинхуа все ещё не мог понять, что происходит. Он удивлённо смотрел на молчавшего собрата, который вдруг опустился на край его кровати и сгорбился. — Шень Юань? На хриплый зов ответа не последовало, но Цинхуа молча подали со стола маленькую пиалу с водой. Тот благодарно, но все же удивлённо кивнул, пригубив предложенное. Шень Цинцю протянул руку за пазуху и достал, как показалось на первый взгляд, обычные листы пергаментов, сшитые меж собой и спрятанные под невзрачную обложку из выделенной кожи. Он положил их на колени Шан Цинхуа, стараясь не упустить эмоции, которые могли бы промелькнуть на лице Цинхуа. Но тот ничего не показал. — Цинхуа, я хочу знать. — Шень Цинцю выразительно указал на тетради. — То, что там написано... Все это было с тобой в действительности... И таких тетрадей... — Цинцю замялся, он явно выжимал эти слова из себя.— этих тетрадей много? Шан Цинхуа взял одну из тетрадей, пролестнул пару страниц и понял, что это были его "дневники жалоб".Он криво улыбнулся, чем сильно напряг сидящего напротив Цинцю. — Самолёт, я серьёзен, не шути и ответь прямо. — Цинцю на последнем слове как-то странно одернул себя и добавил — я не знаю, как на это реагировать. — брат-огурец, я и не собирался шутить,— Цинхуа почесал кончик носа и слабо улыбнулся — просто не ожидал, что тебя это заинтересует. Как-то даже не думал, что ты станешь это читать. Да, и реагировать на это не надо. Цинхуа снова криво улыбнулся опускаясь на подушку. — забей, огурец. Тебя это не касается. Считай, что все что там написано, это мой дневник, с помощью которого я рефлексирую. — Цинхуа перевернулся на бок, отворачиваясь от друга. — а читать чужие дневники как-то подло, хехе. — Самолёт, не уходи от разговора. Ты же понимаешь, что это пиздец. Огурец встал и начал нервозно ходить по комнате. — последняя запись под тысячным номером. Тысячным! — вообще-то, тысяча пятисот восемьдесят первым — поправил друга Цинхуа, повернувшись на другой бок, наблюдая за мельтешением в комнате. — именно! Я нашел только одиннадцать таких книг и насколько я могу судить по тому, что нумерация скачет, то у тебя есть ещё? Они в Северном царстве? — Цинцю обернулся, посмотрел на напускной скучающий вид Цинхуа и только фыркнул. — Ладно, я знаю, что ты не ответишь. Но ты же понимаешь, что это полный пиздец? Я прочитал их все и там кроме как обид более ничего нет... — Цинцю, а откуда в моей жизни должны возникнуть положительные моменты? Или мне тебе напомнить как я жил, живу и буду жить в обделенном мною же мире? Да, и тем более, это книга "жалоб", так что там положено находится тому, что ты прочёл. Кстати, прочёл не спрашивая моего мнения.— Цинхуа с укором посмотрел на друга, который посягнул на очень личное пространство. — Самолёт, почему?— Цинцю вплотную подошёл к раздражённому Цинхуа и как-то даже бессильно сжал кулаки. — Почему ты мне ничего не говорил? Я же мог помочь... Цинхуа театрально поднял бровь. — Ты? Ты, огурец мой дорогой, был занят сначала своим желанием спасти свою задницу от пыток и смерти, что впринципе является хорошим оправданием. Потом ты был занят вопросом спасения своей задницы от настырного ученика, а после просто был занят своей задницей, которую методично ебал и ебет твой драгоценный муж и герой этого бедного мира. Цинхуа перешёл на проницательный шепот. Ему было противно, неприятно и больно, оттого, что за его слабость, боль и единственный способ спастись ругали и укоряли. Шан Цинхуа противно от этого разговора. Ему противно от вида Огурца и, наконец, ему противно от самого себя. Какой же он жалкий. Он никчёмный, пустой человек с дырой вместо сердца. Его мир жесток с ним, потому что он был жесток со своим миром. Этот разговор ещё одна плата за его ошибки... — Цинхуа, пока ты был без сознания не только я прочел дневники. Цинцю снова начал наворачивать круги по комнате. В его руке появился привычный веер, который он стал использовать по назначению. — Их видели многие... Я был далеко не первый. Цинхуа промычал что-то в отчаянье и вспомнил взгляд Му-Шиди: "Он точно это видел". — Северный король, некоторые твои ученики и лорды пиков, включая главу. Ло Бинхе тоже, потом уже я... На эти слова Цинхуа сдавлено прохрипел. Он уже не собирался выходить из этой комнаты никогда, пусть его король изобьет его до смерти, но он из кровати не вылезет, и вообще, уйдет куда-нибудь далеко, желательно нахуй, ведь нахуй дорога долгая, а значит большой шанс, что его просто не найдут. Они устанут искать... — Огурец, прошу молчи, молчи, пожалуйста. — Цинхуа, ты больше месяца был в отключке. И большую часть этого времени ты рыдал. — Цинцю продолжал говорить. — никто ничего не понимал. Потом у тебя были судороги и ты кажется умирал. Наступило молчание. Цинхуа переваривал информацию, а Шень Цинцю пытался придумать как, черт возьми, ему не задеть и так хрупкое ментальное состояние своего друга. Судя по его дневникам, он уже очень давно медленно впадал во что-то очень нехорошее. Его разум явно находится в подвешенном состоянии и если ему не помочь... Цинцю не хотел об этом думать, но самоубийство он не мог исключить. Шень Цинцю продолжал расхаживать по комнате, прислушиваясь и изредка оглядываясь на подозрительно примолкнувшего друга. Тот лишь тихо лежал, уставившись в потолок. Но долго это не продлилось. Шан Цинхуа первый прервал тягостное молчание. — Огурец, знаешь, я давно не видел снов. А сейчас, ну то есть, все это время пока я спал, мне наконец-то приснился сон. — Шан Цинхуа прикрыл глаза, боясь почему-то смотреть на своего замершего друга. — там было небо, какие-то серебристые птицы... Я тоже стал птицей и летел вместе с ними. А ещё там были облака... Я люблю облака. Но я не об этом, в моем сне я видел свой мир сверху. Я там за всем наблюдал прямо как этот бородатый добрый Бог из сказок, который сидит на облаке. Смешно, да? Шень Цинцю на это ничего не отвечал. Он не мог. Цинхуа все же действительно был Богом мира, хоть и не бородатым и может быть не таким добрым, но все же он им был. — ну так вот, я —обиженный идиот... Идиот с богатой фантазией и теперь уже с полным чувством того, что я гребанная бездарность, которую нужно было бить, как это делал Мой Король. Он мое проклятие и благословение в одном лице. Шан Цинхуа уставился на Шень Цинцю глазами, в которых плясала такое глубокое отчаяние, что Огурец до треска сжал веер. Он чертовски сильно опоздал. Он просто отвратительный друг. Но тут в комнате заметно похолодало и у двери пространство разъехалось в стороны, образовывая портал из которого прямо-таки пыхнуло холодом, а после и стужей лизнуло лица присутствующих. Это как-то прояснило разум Цинхуа, но не настолько чтобы совершенно его отрезвить, зато Цинцю теперь был собран и насторожен сильнее некуда. Из портала вышел Мобей Цзюнь. Он был как всегда холоден, на вид прекрасен, а на ощущение смертоносен. Волосы струились пленительной черной волной, подчёркивая голубизну кожи и глубину ультрамариновых глаз. Вместе с тем, роскошно расшитая одежда и плащ не могли скрыть достоинств его тела. В глазах смотрящего он был словно вырезанная статуя из самого холодного мрамора, но что-то в нем все же было не так. Что-то вызывало сомнение и неловкость. Шень Цинцю отошёл в сторону, вскинув веер и поверх него глядя на то, как замер Король северных земель и как он немигающие уставился на такого же остолбиневшего культиватора, пока тот не нарушил тишину и не вскочил с кровати. Надо сказать, что Цинхуа был только в нижних штанах и лёгком белом халате, который был слабо завязан на поясе, а потому его кожа от контраста возникшей температуры покрылась гусиной кожей. Сам Шан Цинхуа не мог сдержать дрожь от вида своего любимого и самого горького творения. От своего прекрасного палача он был не вправе оторваться. Его нутро сжималось при виде этого холодного божества. Такие чувства были и раньше, но теперь все вокруг обострилось. Его взгляд на этот мир изменился. Он кинулся в ноги своему королю, цепляясь за дорогие одежды и прижимаясь лицом к бёдрам короля. — мой король! Этот верный слуга просит прощения, что без дела пролежал в кровати столько времени. Этот понимает, что доставил уйму неудобств Вам, мой Король, поскольку не мог выполнить ваши поручения. Впредь, этот слуга попытается, чтобы более такое не повторилось. Цинхуа вызубренной скороговоркой проговорил эти слова и сильнее попытался вжаться в пол, ожидая заслуженного удара кулака об мягкое, ещё слабое тело. Но этого не случилось. Вместо избиения Мобей Цзюнь нежно подхватил своего человека за пояс и поставил на ноги, аккуратно обняв. Он тихо положив свою голову на макушку растерявшегося Цинхуа, водя своими антроцитовыми когтями по напряжённой спине. — Мой Король? Цинхуа был ошеломлен. Его руки плетью обвисли, а ноги ослабли, но он не осел на деревянный пол, его Король следил за тем, чтобы слабый человек не свалился снова ему в ноги, чуть ли их не лобызая. Мобей Цзюнь хоть и любил то, что Цинхуа готов был полностью ему подчинятся, но ему не нравилось, что человек показывал свою эту сторону прилюдно, ведь в комнате был посторонний.... Но дело было даже не в этом. Король северных земель не желал видеть своего человека после болезни коленноприклоненным перед ним самим. Он не так представлял себе встречу после всего произошедшего. Не такие истории он читал. Оттого Мобей видимо принял решение просто не выпускать своего человека из собственных рук. Он запрет на некоторое время Шан Цинхуа в своих покоях и будет за ним ухаживать. Долго-долго говорить, объясняя, что он чувствует, чтобы его человек все-все понял. Чтобы он снова не писал те свои записи, чтобы снова не плакал во сне. Шан Цинхуа был озадачен поведением своего короля, но все же благодарно позволял себя придерживать, ведь он был слаб после стольких дней сна. Цинхуа не догадывался об мыслях своего короля, хотя честно сказать, теперь, все, чтобы не сделал с ним его король, он примет с фанатичной благодарностью. Даже если Мобей прикажет ему умереть, он с улыбкой это сделает, ведь он его рок, его судьба, его проклятие и благословение. Свою жизнь и смерть Цинхуа полностью вручает демону. Нет более сомнений. Теперь он по-настоящему свободен. — Мой Король, что вы мне прикажете? — Цинхуа поднимает свои затуманенным глаза и всматривается в красивое лицо своего рока. — Цинхуа, этот король желает забрать тебя в Северный замок прямо сейчас. — Мобей подхватил своего человека одной рукой, а другой прорезал портал прямо в северный замок. Слова отказа не могли быть озвучены сейчас. Они не подразумевались в нынешнем отношении Цинхуа к Мобею. Тем более демон уже знал, что даже если его человек откажется, он все равно заберёт его. — как прикажете, Мой Король. Шан Цинхуа, доверчиво обхватил шею своего идеала, благоговея и явно окончательно впадая в безумие. А Мобей крепче сжал в руках маленькое тело своего человека, наклонился и смазанным движением прикоснулся к его виску своими губами. Внутри него начались те же изменения, что и в Цинхуа. Они оба впадали в безумие. А Шень Цинцю ничего не успел сказать. Он снова опоздал.