В ловушке

Боль отбивает всё желание жить,

Но знаю, не одному мне сейчас плохо.

Я не могу так, почему он молчит!?

Его… Убили? Или ему настолько больно?..

      Я с трудом открываю глаза, вновь ничего не видя, лишь тьму. Если это мои воспоминания, то я страсть как хочу вернуться назад, в то радостное время обыденной жизни. Та даже хочу вернуться в очередную бессонную ночь, во время которой я страдал из-за сбитого режима и догнавших меня мыслей. Но почему, если это мои воспоминания, то я всё вижу от третьего лица? Что хочет показать мне мой же мозг? И куда мы вдвоём в тот вечер собирались? Я ничего не помню, я даже этого не помню до конца…       Адская боль сегодня преследует меня с самого моего пробуждения. Всё тело болит при малейшем движении, настолько, что я даже не могу пошевелиться. Даже не могу встать с ледяного пола, на котором распластался. Я уверен, что если бы смог взглянуть в зеркало, то я бы даже не смог узнать самого себя. Моё тело всё в синяках, царапинах и гематомах, я уверен. Особо сильно болит живот и от голода, и от удара в него. Я пытался подняться…       Правда! Но эта боль заставляет вновь падать спиной назад, вызывая новые свои всплески, но уже в спине.       Эта боль не покинет меня в течение ещё долгого времени, и как же хорошо, что я не мучился этой ночью, а просто потерял сознание. Это место — мой ад… И самое страшное это то, что… Я так боюсь об этом говорить, но ни вчера, ни сегодня после моего пробуждения на морзянке мне никто не ответил. Не думаю, что её трудно было услышать, а это значит, что Давид либо ещё без сознания, то есть его избили сильнее меня, или он уже…       Мёртв…       Если это так, то имеет ли значение сейчас жизнь для меня? Может, прекратить эти мучения, пока в кармане есть лезвие?.. Боги, о чём я думаю, я не должен в это верить, ведь я знаю, что он жив. Что мне сейчас делать? Просто лежать и ждать, когда утихнет боль? Или опять попытаться встать? Я уверен, что вновь упаду, что боль вновь заставит лежать обездвиженным. Чувствую, сегодняшний день пройдёт бесполезно, я даже не хочу уже пытаться расколоть цепь этим проклятым камнем… Моё тело не вынесет ещё одного подобного избиения. А если и вынесет, то я до конца своих дней не смогу встать с этого пола…       Нет… Только не сейчас, не урчи. Это урчание лишь усиливает ноющую боль. Я же скормил тебе вчера пищу, что тебе ещё нужно?! Прекрати, пожалуйста!.. Я должен держаться, как бы мне ни было плохо.       Мой покой нарушает тихий одинарный приглушённый стук, из-за которого моё тело вздрагивает, и я чувствую жгучую волну боли. Что это значило? Я не понимаю… После стук вновь повторился. Я бы мог счесть его за морзянку, но не похоже, он ничего не означал. В моей душе заседает замешательство, но тут же оно рассеялось, ведь я слышу теперь не просто стук, а слова. Радость вспыхивает во мне; я плюю на боль во всём теле и перекатываюсь на бок, лицом к стене.       Как же я рад! Безмерно рад…       Давид жив! Жив! И он прямо сейчас спрашивает, жив ли я… Слеза радости катится вниз по моей щеке. Надо же, а я заметил её лишь сейчас… Я отвечаю, что всё лучше, чем могло бы быть, а в ответ слышу, что он знает, что меня тоже избили, также слышал мои пусть и сдержанные, проглоченные мною же крики. Понятно, сознание он тогда потерял не сразу… Я интересуюсь, как его состояние, и, слава богу, облегчённо выдыхаю, когда слышу в ответ, что били его не так жестоко, как меня. А ещё во мне вызывает ликование тот факт, что Давид тоже нашёл предмет, коим может сломать свою цепь. Мы сможем выждать подходящего часа, а после сделать это, а потом…       Потом, скорее всего, стоит попытать удачу и взломать дверной замок. У меня, конечно, таких навыков нет, но попытка — не пытка… Я ещё принимаю решение поинтересоваться, помнит ли он хоть что-то, что было до того, как мы попали в это место, и не снятся ли ему обрывки воспоминаний. Мне отвечают, что нет. Тогда почему они снятся мне? Со мной что-то не так? Или это уже шалит моё сознание? Или словом «нет» он ответил лишь на один вопрос, а не сразу на два?       «Ты хочешь умереть, Никита?» — мой друг выстукивает этот вопрос очень долго и тихо.       Я молчу, не в силах подобрать слов. С одной стороны, скорее бы уже, но с другой… Я не могу его оставить.       «Тело хочет, я не хочу», — постукиваю я, на что сразу получаю ответ:       «Я тоже не хочу, прости, рука болит».       И после тишина. Я хорошо понимаю его, у самого при каждом таком стуке руку сводило от боли. А вот на словах о смерти я улавливаю ложь. Не знаю, почему мне так кажется. Может, чутьё какое-то?

***

      В течение многих часов я так и не мог хотя бы подняться, но после пришлось взять себя в кулак и, стиснув зубы, привстать. Сейчас я смотрю на одинокую яркую звёздочку, виднеющуюся за прутьями. Она так далека и холодна, но она не в клетке, в отличие от меня. Я готов завидовать всему живому, что может жить спокойно, а не страдать из-за отсутствия всего того, что способно удовлетворить мои простые человеческие потребности.       Все тело ещё болит, но чувствую, если ничего не предпринимать, то сегодня окоченею от холода. Кое-как сгребаю все бумаги в небольшую кучку, превозмогая ужасную боль и усталость в руках, от которой их аж ломило. Теперь мне надо встать хотя бы на колени и доползти до веток, ведь чую, ноги меня не донесут. Наклоняюсь вбок и опираюсь руками о пол. Мне нужно перекинуть вес своего тела на них, чтобы было легче приподняться. Руки дрожали, как будто говорили, что не выдержат мой вес и сломаются, как тоненькие прутики.       Я всё равно предпринимаю попытку подняться, и через несколько минут мои колени уже упираются в пол, и я могу спокойно доползти до кучки сухих веток. Стискиваю зубы до боли, жмурю глаза до цветных пятен, выползающих из темноты и строящих причудливые узоры, я ползу в нужном направлении. Тело противится, а я делаю всё ему назло. Ползу в основном за счёт рук, бедро болит неимоверно, словно у меня отказала нога.       Наконец добравшись до этого хвороста, по-другому я эти ветки назвать не могу, я хватаю его и возвращаюсь обратно. Сгребаю всё в одну кучу и сажусь на пол, с облегчением выдыхая.       Я сделал это! Смог сдвинуться с места!..       Время терять мне не хочется, и я хватаю замёрзшей рукой одну из веток и ставлю её конец на другую ветку, которая потолще и подлиннее, лежащую на полу. Я бы сказал, эта ветка больше походила на плоскую доску. Фиксирую эту доску коленями, чтобы она не ездила по полу, что далось мне нелегко, и начинаю тереть тонкую веточку двумя ладонями, заставляя её крутиться.       Да, я хочу разжечь огонь. Хочу согреться и уснуть наконец-то хотя бы в тепле, к тому же смогу в первый раз как следует в свете огня разглядеть комнату, в коей заперт.       Мне приходится ещё долго добывать огонь, я чувствовал, что идёт дымок, но пламя никак не загорается, я пытался подкладывать ошмётки бумаги, но это бесполезно. Спустя, наверное, вечность моих страданий над этими двумя палочками я наконец замечаю искру, которая после вырастает в маленький огонёк. Такой же огонёчек радости забился в сердце.       Мои руки хватают мятые бумажки, и я обкладываю ими огонь, чтобы для будущего костра было место. Вскоре пламя переходит на бумажки и вспыхивает сильнее, становиться ярче и дарить долгожданное тепло. Я радостный кидаю в костёр сухие ветки и размещаюсь возле него, тяня руки к языкам пламени. Противная дрожь в теле от холода утихомирилась. Мне стало тепло. Впервые за все эти дни. Боль ушла на второй план, и я разомлел от тепла, растаял, как воск на свече.       К моей как будто детской радости дым не стелился по полу, а медленно тянулся к потолку и выходил наружу сквозь решётки… Значит, от него я не задохнусь и могу не беспокоиться… Я сидел прямо возле стены, был укутан в тряпки, чтобы было теплее, спереди меня грел яркий огонь, а его тени плясали по стенам, освещая комнату. Я впервые увидел эти обшарпанные стены с облезшей краской и осыпавшейся штукатуркой, увидел, что лишь один угол завален мусором, а решёток под окнами две, и находятся они совсем рядом друг с другом. Дала ли мне эта информация хоть каплю проку — нет. Зато мне теперь не нужно рисовать в воображении картинки того, как выглядит эта ловушка, прямо сейчас я увидел её полностью своими же глазами.       Уводя левую, наименее «больную» руку за спину, я тихонько стучу по стене:       «Как ты там?» — и надеюсь на ответ.       Мне интересно знать, что происходит у него, что он смог понять, и быть может, у него есть некоторые мысли насчёт того, где мы.       Но ни через высчитанную мною в мыслях по секундам минуту, ни через две ответа не следует. Уснул что ли? Это был самый логичный вариант. Тогда ответа ждать не следует. Я чуть ближе придвигаюсь к огню, чтобы получить ещё больше тепла. Моё тело хотело согреться, желудок молил о еде, а сознание желало уснуть, проснуться в тёплой кровати и понять, что это лишь страшный сон.       Нежданно раздаётся стук за моей спиной. Ответ, которого я явно не ожидал услышать этой ночью, всё же дошёл до меня:       «Также как и ты, я еле могу двигаться, всё тело болит, ещё и холодно. Подумывал разжечь огонь, да только это закрытое помещение».       Порой мне кажется, что в наших головах мелькают одни и те же мысли, а он является моим отражением, но такие совпадения — редкость. Мы не полные противоположности, но различия всё же явные. Он более открытый — я закрытый, он общительный — я скорее социофоб, он следит за своим режимом — а я ломаю свой к чертям. Он куда позитивнее меня, а в моей голове из вечно клубится негатив во время любой тяжёлой ситуации. Но я верю, что схожести больше: мы ценим мнения друг друга, мы не скрываем свои личности, мы являемся теми, кем есть, пусть и порой врём друг другу; мы ссоримся и миримся одновременно, у нас есть похожие вкусы.       Я слишком часто употребляю местоимение «мы», ведь считаю, что… Мы дополнения друг друга. Мы оттенки одного цвета. Я не боюсь это говорить, только боюсь сказать это ему… Не так поймёт, я уверен. Для него мы лишь близкие друзья, а для меня мы куда больше…       Я стучу в ответ о том, что можно, не боясь, разжигать костёр, а после задаю вопрос:       «У тебя есть предположения, кто нас похитил?»       «Я не знаю. Не помню ничего, что было, хотя было даже неделю назад», — следует ответ на мой вопрос такой же морзянкой.       Что ж, равносильно мне, он ничего не знает. Я тоже не имею понятия. Всё, что есть, — это лишь обрывки воспоминаний, но они как будто не имеют значения.       «А ты помнишь день, когда мы только познакомились?» — я с трудом «выудил» из стуков этот вопрос.       Конечно же помню. Такое не забуду, даже если мне сотрут память сотню раз. Этот момент отпечатался в моей памяти слишком сильно. Кажется, это было так давно, но помнится мне всё в мельчайших ярких подробностях. Тогда жизнь выглядела так сладко, сказочно по сравнению с теми днями, что я прожил в этой клетке. Обычно такие вопросы задают не просто так, ими хотят что-то сказать, и это «что-то» может быть не таким уж и хорошим.       «Помню как самое яркое в жизни. Но… В твоём вопросе есть намёк?» — я чувствую, что начинаю медленно засыпать, дремота желала забрать меня в свой мир.       Всё же от этого тепла так спокойно, что я забыл на пару секунд, в какой ситуации нахожусь, но желудок не вовремя напомнил, что мне всё еще плохо.       «Нет» — и недолгая тишина, а после:       «Хотел лишь знать, помнишь ли ты».       Возможно, дальше мы будем упоминать ещё много моментов, обсуждать их через наши тихие постукивания и хотеть вернуться назад в то время.       Так и было.       Я не думал, что такой разговор сможет меня усыпить, хотя я пытался выжать с него максимум, чтобы… Чтобы запомнить человека навсегда, чтобы его частичка осталась со мной в случае… Смерти.       Ведь я не знаю, что будет завтра…