Fais-moi confiance Aari

Жара. Она нависла над кампусом покрывалом, тяжёлым, удушливым, выжимавшим последние капли пота и воли. Воздух над асфальтом колыхался, как над раскалённой сковородой, добела. Даже тени под редкими, измождёнными солнцем деревьями казались жидкими, бесполезными, не дающими прохлады, лишь иллюзию укрытия. В общежитии было не лучше — стоячий, спёртый воздух пропитался запахом еды и отчаяния. Именно в этой духоте Ники, вечный двигатель, выдвинул идею, встреченную почти единодушным скептицизмом. —Прогулка! — объявил он, врываясь в гостиную, где я сидел на подоконнике, уткнувшись в телефон, а Кевин мрачно пялился в стену. — Надо проветрить мозги, парни! Сидеть тут — себя травить! Особенно резко отреагировал Эндрю, чьё лицо выражало полное отсутствие перспективы куда-либо выходить из более-менее прохладной темноты комнаты. Он лишь хмыкнул, не отрывая взгляда от фильма, идущего по телевизору. Кевин оторвался от стены, вытер лоб тыльной стороной ладони. Его футболка намертво прилипла к спине. Настроение и без того было отвратительным после вчерашнего разговора с Аароном — тяжёлого, полного недоговорённостей, боли — и постоянного, как эта жара, давления Тэи. Мысли о прогулке под палящим солнцем явно не входили в его планы. —В такое пекло? — его голос звучал хрипло от напряжения. — Ты хочешь, чтобы мы просто сплавились? Серьёзно, Ники? —Точно! — Ники, казалось, был невосприимчив не только к логике, но и к температуре. Он излучал энергию, как маленькое солнце. —Солнце, воздух, движение! И потом… — он понизил голос до шёпота, хотя в комнате кроме «монстров» никого не было, — у меня план стратегический. Надо срочно пополнить запасы! Холодильник пуст, как моя голова после последнего экзамена. Идём в «xx». Газировка ледяная, мороженое, чипсы — всё, что душа пожелает! Наш спасительный глоток! Последний аргумент сработал, как щелчок выключателя. Мысль о ледяной газировке, шипящей и обжигающе холодной, перевесила все доводы рассудка. Даже Эндрю, обменявшись с подошедшим Нилом красноречивым взглядом: «Ладно, но быстро и без приключений», кивнул. Я оторвался от экрана телефона, на котором давно уже ничего не листал, просто смотрел в пустоту. Поднял глаза. Кевин смотрел на меня — взгляд тяжёлый, виноватый. Я чувствовал себя выжатым, бледнее обычного, усталость давила. Но тень удивления мелькнула во взгляде. Возможность просто выйти, быть рядом с Кевином вне этих четырёх стен, пропитанных тяжёлым молчанием и невысказанным, без необходимости немедленно что-то решать или говорить… Это казалось привлекательным. Я молча встал, спрыгнув с подоконника. Голова слегка закружилась, но я списал это на резкий подъём.

***

Дорога до круглосуточного магазина «xx», расположенного всего в паре кварталов, превратилась в настоящее испытание на прочность. Солнце палило прямо в макушку, асфальт жёг подошвы кроссовок даже сквозь толстую резину. Воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе. Ники, как неутомимый, сыпал шутками и анекдотами, пытаясь поднять боевой дух угасающей команды. Нил шёл рядом с Эндрю, что-то тихо бубня про эффективность испарительного охлаждения, явно анализируя шансы выжить. Кевин шёл чуть позади. Я чувствовал его взгляд на своей спине, как физическое прикосновение. То и дело я ловил его глаза краем зрения, когда он непроизвольно искал меня. Я знал, что выгляжу не лучшим образом — пошатывался на ровном месте, дыхание сбивалось, становилось частым и поверхностным. «Жара. Он просто не до конца отошёл после болезни», — Кевин подумал, ощущая знакомый, грызущий виной укол в собственном сознании. Он винил себя за состояние Аарона, за вчерашний разговор, за всё. Возле помойки у выхода из кампуса они наткнулись на жалкого вида дворнягу, тяжело дышавшую в тени куста. Она смотрела умоляющими глазами. Ники тут же вытащил из кармана недоеденный батончик и осторожно протянул псу. Тот схватил лакомство и тут же скрылся в кустах. —Бедняга, — пробормотал Ники. — В такую жару всем тяжко. В магазине их встретил рай. Спасительный полумрак после слепящего солнца и гул кондиционеров, льющих потоки прохладного воздуха. Он окутал кожу, как благословение, заставляя вздрогнуть от контраста. Я прислонился к прохладной стеллажной стойке, закрыв глаза на секунду, вдыхая полной грудью. Ники немедленно схватил две корзины и начал загрузку с энтузиазмом: банки энергетиков всех цветов радуги, бутылки минералки и соков, огромные пачки чипсов, пакет с мороженым на палочке — «про запас». Кевин, не глядя, схватил первую попавшуюся бутылку ледяной воды и отпил почти половину залпом, с видимым облегчением вытирая рот. Я потянулся к своей привычной, чёрной банке холодного энергетика. —На, держи! — Ники сунул в руки ярко-синюю, неоновую банку с надписью «Арктический Взрыв» и изображением ледяного торнадо. — Попробуй новинку. Говорят, реально бодрит, как удар током. Идеально под такую жару. Я скептически покрутил банку в руках. Химически-ядовитый цвет не внушал доверия. —Не уверен, Ники, — пробормотал я. — Я не очень… с новыми вкусами… —Ой, брось! — Ники уже с шипением открывал такую же себе, брызги газировки попали на пол. Звук разрезал тишину магазина. — Один глоток ещё никого не убил! Надо же иногда пробовать что-то новенькое! Жизнь — это сплошной эксперимент. — Он подмигнул и сделал большой глоток, поморщившись, но тут же улыбнулся. Не желая спорить, испытывая глупое чувство долга перед его энтузиазмом, я с неохотой открыл банку. Сделал два небольших, осторожных глотка. Напиток был обжигающе ледяным, с резким, искусственным привкусом ментола и какой-то приторной сладостью, которая обжигала горло. Я поморщился и поставил банку на ближайшую полку. —Ну как? — Ники смотрел на меня с ожиданием, как ребёнок, показывающий свой рисунок. —Холодно, — честно сказал я. — И… очень странно. Не моё. Я схватил свою привычную чёрную банку, отпил большой глоток, пытаясь смыть этот химический привкус. Ники, не особо расстроенный, продолжил опустошать полки. Кевин, расплачиваясь на кассе, краем глаза заметил, как Аарон слегка покачнулся, опёршись о стойку с жвачками. «Устал. Жара. Дорога», — пронеслось у него в голове, он намеренно отвел взгляд, отгоняя тревогу, добавляя к своей вине еще один кирпичик. Кассир что-то спросил у Нила про акцию, отвлекая общее внимание. Выбравшись из спасительной прохлады обратно в духоту, было как нырнуть в кипяток. Парни направились в небольшой сквер неподалёку — привычный тенистый оазис с полукруглыми каменными скамейками под старыми клёнами. Ники, не теряя времени, начал раздавать «трофеи». Я молча взял свою банку энергетика и опустился на край скамейки, прислонившись спиной к шершавому, прохладному стволу старого клёна. Закрыл глаза, стараясь дышать глубже, ровнее. Но внутри всё сжималось. В желудке заныло тупой, неприятной тяжестью, подкатила волна тошноты. Появилась странная слабость в руках и ногах. «Жара, — убеждал я себя, цепляясь за простое объяснение. — Резкий перепад температур. Тот странный напиток. Пройдёт. Сейчас отдышусь». Кевин сел рядом, но оставил между ними дистанцию — их новое, хрупкое расстояние, измеряемое в сантиметрах вины и невысказанного. Он открутил крышку своей воды, но не пил, наблюдая за Аароном. Его взгляд был, как прикосновение. Бледность стала ещё заметнее. На лбу у парня выступил пот, но не жаркий, а липкий, холодный. Тревога снова кольнула Кевина, его пальцы напряглись на бутылке. Он хотел что-то спросить, но Эндрю, занявший скамейку напротив вместе с Нилом, своим каменным видом и тяжёлым взглядом словно запрещал любую суету, любые лишние движения. Ники уселся на траву, громко хрустя чипсами и увлечённо рассказывая Нилу о новой какой-то компьютерной игре. Нил кивал, но взгляд его периодически скользил по Аарону — настороженный. На соседней скамейке кричали дети, доедая эскимо. Их смех казался нереальным в этой удушливой атмосфере. Именно тогда она появилась. Внезапно. Словно материализовалась из самого раскалённого воздуха. Тэя Мулдани. В лёгком, но тёмном платье, которое подчёркивало её фигуру, с дорогими солнцезащитными очками, сдвинутыми на лоб так, чтобы видеть её холодные, оценивающие глаза. Её появление было слишком своевременным. Слишком точным. Как снайперский выстрел. —Кевин! — её голос прозвучал мелодично, с подчёркнутой, театральной неожиданностью. — Какая приятная встреча! И компания какая славная собралась! — Её взгляд скользнул по остальным, задержавшись на мне дольше обычного. В её улыбке читалось что-то хищное, довольное. Она знала, что застала всех врасплох. Кевин буквально окаменел. Все его мышцы мгновенно напряглись, сжались кулаки. Отвращение, чистое и острое, подкатило к его горлу. Он едва сдержал гримасу. «Договор. Чёртов договор», — пронеслось в голове. —Тэя, — его голос прозвучал глухо, как из колодца. Он не встал. —Прогуливаешься? Как мило! — Она подошла ближе, намеренно игнорируя остальных. Шлейф её духов — дорогих, тяжёлых, удушливо-сладких — накрыл запах нагретого асфальта и зелени, создавая свою, ядовитую ауру. — Я как раз подумала, что нам нужно срочно обсудить детали субботнего вечера. Ты же не забыл? Наш столик в «xx»? На восемь? — Она говорила громко, отчётливо, растягивая слова. Устанавливая факт. Маркируя территорию. Для всех. Особенно для Аарона. Кевин стиснул зубы так, что выступили желваки на скулах. Он чувствовал взгляд Аарона на себе — тяжёлый, полный боли, разочарования и… да, понимания. Понимания лжи, в которой он запутался. Он не мог больше играть. Не здесь. Не сейчас. —Тэя, сейчас не время, — сквозь стиснутые зубы процедил он, избегая её взгляда, глядя куда-то в сторону детской площадки. Пальцы так сжали бутылку, что пластик затрещал. —Ой, ну что ты такой! — она фальшиво рассмеялась, её смех резанул по нервам. Она легонько коснулась его плеча кончиками пальцев. Кевин вздрогнул, как от удара током, и резко отстранился. — Всего пару минуточек! У тебя же найдётся минутка для своей девушки, правда? — Она нарочито, с вызовом подчеркнула последнее слово и бросила быстрый, оценивающий, торжествующий взгляд прямо на Аарона. Укол. Точно рассчитанный. И именно в этот момент всё внутри оборвалось. Волна тошноты накатила с такой силой, что мир поплыл. В глазах потемнело, сердце заколотилось часто, неровно, бешено, выпрыгивая из груди. Я резко наклонился вперёд, схватившись за живот, хотя боль была везде и нигде. Дыхание перехватило, стало прерывистым, поверхностным. Я попытался выпрямиться, сделать вид, что просто поперхнулся, но тело не слушалось. Капли холодного, липкого пота выступили на лбу, по спине пробежал озноб, несмотря на жар. Кевин заметил мгновенно. Все мысли о Тэе, о договоре, о её игре испарились, заместившись чистой, животной паникой. Он резко повернулся, отстраняя Тэю локтем. —Аарон? — его голос сорвался на крик. — Что с тобой? Что случилось? Я не мог говорить. Я только покачал головой, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Мир сузился до точки боли и нехватки воздуха. Я чувствовал, как бледнею ещё больше. —Кевин, милый, не обращай внимания, — Тэя снова попыталась вклиниться, её голос стал настойчивее. — Ему просто жарко, перегрелся. Ничего страшного. Пойдём, обсудим наши планы. Сейчас же. Это важно. — Она схватила Кевина за руку выше локтя, её пальцы впились в кожу, как когти. Это стало последней каплей. Той самой, что переполнила чашу. Кевин резко, с силой вырвал руку. Движение было резким, почти агрессивным. В его глазах, когда он наконец посмотрел на неё, горела не просто ярость. Горел холодный, безупречный огонь ненависти и решимости. —Отстань, Тэя! — его голос громыхнул, как удар грома в знойный день, заставив вздрогнуть всех, даже детей на соседней скамейке. — Ты слепая? Видишь, ему плохо. Плохо. Я никуда с тобой не пойду. Ни сейчас, ни в субботу. Никогда. Поняла?! Всё кончено. Твой жалкий шантаж больше не работает. — Слова вырывались из него, сжигая ложь, договоры, всю эту постыдную конструкцию дотла. Он задыхался, но каждое слово било точно в цель. Тэя отшатнулась, будто её ударили по лицу. Её красивое лицо исказила гримаса бешенства. Сладкая, фальшивая маска упала, обнажив настоящую, злобную натуру. —Что?! — её голос взвизгнул, теряя всякую мелодичность, становясь визгливым и неприятным. — Ты что, совсем спятил, Дэй? Ты забыл о нашем договоре?! О последствиях?! Я расскажу всем! Всю правду. О тебе. О нём. — Она яростно ткнула пальцем в сторону Аарона. Я едва держался, мир плыл, тело содрогалось от внутренней дрожи и слабости. — И всё из-за своей глупой, ничтожной прихоти. Я сделаю это! Прямо сейчас. Её крик, полный ненависти, разносился по скверу, заставляя прохожих оборачиваться. Кевин стоял бледный как полотно, но абсолютно непоколебимый. Прямой. Страх за Аарона перевесил всё. Весь его страх разоблачения, позора, давления. —Делай что хочешь, — прорычал он, его голос стал низким и опасным. — Но если ты тронешь его, если скажешь хоть одно слово против него — я сломаю тебя. Ты меня знаешь, Тэя. А теперь — вали отсюда. И не смей подходить к нему. В этот момент Тэя, лицо перекошено бессильной яростью, резко кивнула в сторону густых зарослей сирени за скамейками. И случилось мгновенно. Как по сигналу. Из-за кустов, как тень, выскочил парень. Балаклава скрывала лицо, чёрная толстовка с капюшоном — фигуру. В руке — короткая, но массивная железная дубинка. Он двигался стремительно, целенаправленно, как выпущенная стрела. Прямо к скамейке. —Аарон! Осторожно! — крикнул Нил, первым сообразив, что происходит. Его голос прозвучал как сигнал тревоги. Эндрю среагировал с молниеносной скоростью, уже вскакивая, но расстояние было слишком велико. Кевин повернулся на крик Нила, успев увидеть мелькающую тень и занесённую руку с дубинкой. Его глаза расширились от ужаса. Глухой, страшный звук удара по голове. Удар был сильным, рассчитанным. Я, и без того находившийся в полубессознательном состоянии, не успел даже вскрикнуть. Мир взорвался белой болью, а потом мгновенно погрузился в беззвучную, чёрную пустоту. Тело обмякло и сползло со скамейки на землю, как тряпичная кукла. Из рассечения на виске, тут же выступила алая, тёплая кровь, жутко контрастируя с мертвенной бледностью кожи. —Чёрт! Нет! — рёв Кевина был полон чистого, нечеловеческого ужаса и ярости. Он бросился к парню, но нападавший, выполнив задание, уже отскочил. Парень и Тэя, её лицо искажено злобной усмешкой, мгновенно растворились в переулке между домами, как будто их и не было. Сквер оглушила гнетущая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием ребят. Дети замолчали, испуганно прижавшись к родителям. —Аарон! — Кевин рухнул на колени. Его руки дрожали так, что он не мог толком коснуться. Кровь на виске. Лицо белое, глаза закрыты, дыхание поверхностное, прерывистое. Паника сжала его горло, затуманила сознание. Он протянул руку, чтобы приподнять мою голову. —Не трогай голову! — резкий голос Нила вернул его к реальности. Нил уже был на связи со скорой помощью, говорил чётко, быстро, без тени паники: точный адрес сквера, состояние пострадавшего — травма головы, потеря сознания, кровотечение, подозрение на воздействие неизвестного вещества. — Держи его, Кевин, но не двигай! Шею зафиксируй! Эндрю, кофту под голову! Ники, отойди! Эндрю, лицо страшное в своей ледяной, сконцентрированной ярости, одним движением сбросил свою чёрную хлопковую кофту. С неожиданной, почти нежной аккуратностью он свернул её валиком и осторожно подсунул под чужую голову, стараясь не смещать шею. Его пальцы на мгновение прижались, проверяя пульс. Слабый, нитевидный, но он был. Кевин осторожно придерживал парня за плечи, его руки всё ещё тряслись, но теперь он сжимал зубы, борясь с паникой. Он смотрел на бледное лицо парня, на алеющую рану на виске. Шептал, не осознавая слов, как молитву: —Держись… Пожалуйста, держись… Прости… Держись… Я здесь… Держись… Нил непрерывно говорил по телефону, уточняя детали для бригады скорой. Ники стоял в стороне, бледный как мел, с глазами, полными ужаса и немого вопроса «что только что произошло?». Его руки тряслись. Сирены скорой помощи, завывающие где-то вдали, стали самым желанным, самым прекрасным звуком на свете. Для Кевина время остановилось. Мир сузился до пятна крови на асфальте, до бледных губ, до ждущего взгляда Нила и встревоженного лица Эндрю.

***

Больница. Стерильный, едкий запах антисептиков въелся, смешиваясь с холодом кондиционированного воздуха, который гулял по бесконечным, ярко освещённым белым коридорам. Тревожные огни над некоторыми дверями мигали назойливо, как маяки в море отчаяния. Ожидание. Оно висело в воздухе плотным, тягучим, как смола, затягивая в бездну худших мыслей. Аарона увезли сразу же, как только скорая примчалась в сквер, за дверь с табличкой «Реанимация / Наблюдение». Слова фельдшера, сухо брошенные в лицо ребятам, — «закрытая черепно-мозговая травма, лёгкое сотрясение, рассечение височной области, подозрение на воздействие седативного вещества» — висели в холле ледяными гирями. Кевин, Эндрю, Нил и Ники остались в этом холодном, безликом пространстве беспомощности. Ники тихо плакал, уткнувшись лицом в колени, его обычная безудержная энергия испарилась, оставив лишь дрожь и невыносимое чувство вины. «Это я уговорил идти… Я дал ему ту газировку…» — бормотал он сквозь слёзы. В конце концов, Нил уговорил его уйти, отправил в общежитие с твёрдым обещанием немедленно сообщить любые новости. Ники ушёл, пошатываясь, бросая последний полный отчаяния взгляд на Кевина. Эндрю сидел, застыв, как статуя из гранита. Его спина была неестественно прямой, мышцы напряжены до предела, взгляд устремлён в пустоту перед собой, но в нём читалась такая концентрация ярости и готовности к действию, что казалось, он вот-вот сломает подлокотники пластикового кресла. Нил, самый собранный, уже позвонил тренеру, докладывая скупые, чёткие факты: «Нападение в сквере. Аарон в больнице с ЧМТ и подозрением на седативные вещества. Детали позже. Ждём новостей». Кевин не мог сидеть. Он метался по холлу, как раненый зверь в клетке. Его руки, рубашка — всё было в запёкшейся, тёмно-бурой крови. Каждый удар его сердца отдавался в висках тупой болью вины. Картины проносились перед его внутренним взором, сменяя друг друга: лицо Тэи с её хищной улыбкой… Мелькающая тень в балаклаве… Дубинка, занесённая над головой… Алая кровь на бледной коже… Его собственное оцепенение в первые секунды… Вина грызла изнутри, острая, как нож. Он чувствовал на себе тяжёлый, осуждающий взгляд Эндрю, хотя тот даже не поворачивал головы. Он видел немой вопрос в глазах Нила: «Как ты допустил?» —Дыши, Кевин, — тихо, но твёрдо сказал Нил, положив руку ему на плечо, когда тот в очередной раз пронёсся мимо. — Глубоко. Выдохни. Скоро будут новости. Он крепкий. Кевин лишь дико тряхнул головой, смахнув руку Нила. Он не мог дышать. Воздух не шёл в лёгкие. Только ждать. И бояться. Бояться худшего. Бояться, что он опоздал. Бояться, что обещание, данное самому себе в сквере, уже ничего не изменит. Время тянулось мучительно, бесконечно. Каждая минута — час. Каждый час — вечность. Через бесконечность к ним подошла врач — женщина средних лет в белом халате, с табличкой «д-р Эванс». Её лицо было усталым, но внимательным, с умными, проницательными глазами. Она несла папку с бумагами. —Родственники Аарона Миньярда? — спросила она, окинув взглядом потрёпанную троицу. Эндрю встал мгновенно, как по команде. Его голос был ровным, но в глазах горела немая тревога. —Мы — его команда. Я его брат, Эндрю Миньярд. Они — его близкие друзья. Кевин Дэй, Нил Джостен. Как он? Доктор Эванс, кивнула, изучая нас. Её взгляд задержался на Кевине, на его запачканной кровью одежде, на его лице, искажённом страхом. —Пациент пришёл в сознание, — произнесла она, и в холле будто глотнули воздуха. — Это очень хороший знак. У него диагностировано лёгкое сотрясение мозга. Рассечение височной области — мы наложили швы, рана чистая. Однако… — она сделала паузу, и облегчение тут же смешалось с новой, леденящей тревогой, — …одновременно выявлены яркие признаки воздействия сильного седативного препарата. Сильная сонливость, спутанность сознания, дезориентация, тошнота. Мы взяли срочные анализы крови, сделали промывание желудка. Состояние стабилизировали, но он очень, очень слаб. Ему критически необходим абсолютный покой. Любой яркий свет, громкие звуки, волнение — всё это может спровоцировать усиление головной боли, тошноты, ухудшение состояния. Кевин схватился за спинку пластикового стула так, что пальцы побелели. «Седативное… Газировка…» — пронеслось в его голове. —Мы… мы можем его видеть? — спросил Эндрю, его голос потерял часть своей твёрдости. Д-р Эванс покачала головой. —Сейчас — категорически нет. Он только что пришёл в себя после промывания, дезориентирован, напуган. Когда он немного придёт в себя, через час-полтора, можно будет зайти. Но только одному человеку. Кратко. Максимально спокойно. Без лишних эмоций, без резких движений. Множество людей, разговоры — это сильнейший стресс для него сейчас. Кто пойдёт? Взгляд Эндрю и Нила мгновенно, без колебаний устремился на Кевина. Без слов. Без обсуждения. Ответ был очевиден. Эндрю кивнул, — суровая, безоговорочная необходимость. —Он пойдёт. Кевин Дэй. Кевин вздрогнул, будто его ударили. Он не ожидал этого. Не чувствовал себя достойным. Он сглотнул ком в горле и молча, резко кивнул доктору. Его лицо было маской, но глаза выдавали бурю. —Хорошо, — сказала д-р Эванс. — Подождите здесь. Медсестра позовёт вас, когда можно будет зайти. И помните — пять минут. Тишина. Спокойствие. Никакого волнения для пациента. Ожидание продолжилось, но теперь с твёрдой, хрупкой надеждой. Аарон жив. В сознании. Кевин сидел, сжав руки на коленях так, что суставы побелели. Что сказать? Как смотреть ему в глаза после всего? После лжи, после договора с Тэей, после того, что он не защитил его вовремя? Как просить прощения, когда прощения быть не может?

***

Медсестра — молодая, с добрыми, но усталыми глазами — наконец кивнула Кевину. «Пять минут. Пожалуйста, будьте тише. И постарайтесь его не волновать. Он очень чувствителен сейчас». Сердце Кевина бешено колотилось, как молот в груди, когда он подошёл к двери палаты. Он взялся за ручку, его ладонь была мокрой от пота. Сделал глубокий, дрожащий вдох и приоткрыл дверь. Ледяной ужас сковал всё его тело, как панцирь. Он замер на пороге. Аарон сидел на краю кровати, спиной к двери. Плечи были неестественно напряжены, сведены, голова низко опущена, почти касалась колен. В слабом свете из коридора, падавшем через приоткрытую дверь, Кевин увидел, как что-то маленькое и металлическое блеснуло в правой руке. Это был… обломок? Кусок разбитого стекла? Неважно. Важно было выражение спины — абсолютная, леденящая отрешённость. Левая рука была вытянута, запястье повёрнуто вверх, как для инъекции. Движение правой руки с блестящим осколком к тонкой коже запястья было медленным, плавным, неотвратимым, как у автомата, запрограммированного на самоуничтожение. Без эмоций. Без сомнений. Только пустота и необходимость прекратить боль. «Блять. Нет.» — мысленный вопль вырвался у Кевина беззвучно, но с такой силой, что он сам вздрогнул. Он бросился вперёд. Не думая. Только действуя. Инстинктивно. Он схватил запястье, сжимавшее осколок, крепко, но не грубо, перехватив его выше, блокируя движение. Одновременно другой рукой он обхватил за плечи, прижимая спину к своей груди, оттягивая от края кровати, от этого рокового, необратимого жеста. Его дыхание было горячим и прерывистым. —Отпусти! — выдохнул я, голос хриплый, монотонный, лишённый всякой интонации, будто чужой. Я не сопротивлялся физически, тело было слабым, вялым, но в тоне сквозила ледяная, бездонная пустота отчаяния. —Отпусти… надо, не могу… больше… — Я задыхался, не от физической боли, а от панической атаки, захлестнувшей меня в тишине стерильной палаты, наедине с хаосом мыслей о боли, предательстве. О Тэе. Об ударе. О том, что даже Кевин теперь связан со мной лишь виной. Мир сжался до точки острой необходимости прекратить это. —Нет, Аарон! Нельзя! — Кевин говорил тихо, почти шёпотом, но с железной, не допускающей возражений убеждённостью. Он не ослаблял хватку на запястье. Он чувствовал, как всё моё тело мелко, непрерывно дрожит, как натянутая струна. —Отдай мне это. Пожалуйста. Отдай. Сейчас же. — Его голос дрогнул, но оставался твёрдым. Он осторожно, пальцем за пальцем, разжимал холодную, почти безжизненную руку, обхватившую смертоносный осколок. Его прикосновения были тёплыми, живыми, контрастируя с оцепенением Аарона. Острый осколок со звонким, жутким в тишине звуком упал на кафельный пол. Кевин, не глядя, резко отшвырнул его ногой под кровать, подальше, в темноту. Я обмяк в его руках. Вся напряжённость, всё сопротивление ушли, оставив лишь пустоту и стыд. Беззвучные рыдания затрясли хрупкое тело, слёзы хлынули ручьями, горячие и солёные. Кевин не отпустил парня. Он удерживал, обнимая со спины, крепко прижимая к своей груди, как что-то самое дорогое и хрупкое, заслоняя собой от мира. Он прижал голову к чужому плечу, его щека касалась волос Аарона. —Дыши… просто дыши, Аарон… — шептал он в волосы, и я почувствовал, как он сам пытается подавить собственную панику, сделать глубокий вдох. Вид парня, готового нанести себе вред в этом стерильном кошмаре, перевернул всё внутри него. — Это не выход. Никогда не выход. Ты слышишь меня? Никогда. — Он повернул Аарона к себе, заставив встретиться взглядом. Его пальцы осторожно приподняли мокрое от слёз лицо. — Смотри на меня. Это ложное облегчение. Один миг. А потом… — его голос прервался, в горле встал ком, — …потом только хуже. И настоящая боль, она остаётся. Навсегда. У тебя. — Он посмотрел прямо в противоположные глаза, в эту бездну боли и стыда, не отводя взгляда. — И у тех, кто тебя любит. Кто видит шрамы. Кто знает, что ты хотел уйти. Это приносит в тысячу раз больше боли, чем то мнимое облегчение, которое ты ищешь. Понимаешь меня, Аарон? Я не мог ответить. Слова застревали в горле, перекрытые рыданиями. Я лишь бессильно кивнул, слёзы текли по моим бледным, горячим щекам, падая на больничную рубашку. Я чувствовал себя опустошённым, разбитым, бесконечно усталым и ужасно виноватым за этот слабый, жалкий порыв. За то, что он это увидел. —Пообещай мне, — сказал Кевин, не отрывая взгляда, его голос стал низким, твёрдым, как сталь. Он держал руки Аарона в своих, больших и тёплых. — Пообещай прямо сейчас. Что ты больше никогда. Никогда не сделаешь этого с собой. Ни лезвием, ни таблетками, ни верёвкой, ни чем. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. — Его глаза горели, в них не было места компромиссу. Я смотрел на него, в глазах шла мучительная борьба. Старая, знакомая, изматывающая боль, тянущая вниз, в тихую тьму… и новая, хрупкая, как первый луч солнца после бури, надежда в его голосе, в его прикосновении, в его глазах, полных не только ужаса, но и… любви? Заботы? Он был здесь. Он остановил меня. Он держал меня. —Я… не знаю… — прошептал я с трудом, голос сорвался. — Кевин… так тяжело… всё время… —Пообещай, — настаивал он, мягко, но с непреклонной силой. Не как на слабость. Как на решение. Самый важный, первый шаг. —Потому что мы… — он сделал паузу, искал слова, его голос снова дрогнул, — …потому что мы начнём преодолевать это. Вместе. Я буду рядом. Каждый раз. Каждую секунду, когда будет тяжело. Я помогу тебе найти другой выход. Всегда. Но для этого… — он сжал мои руки чуть сильнее, — …ты должен пообещать. Себе и мне. Жить. Бороться. Даже когда кажется, что невыносимо. Даже когда весь мир рушится. Обещай мне это, Аарон. Обещай. Молчание повисло густое, тяжёлое, напряжённое. В нём слышалось биение наших сердец — его учащённое, моё слабое и неровное. Потом я закрыл глаза. Глубоко, с надрывом вдохнул, как будто ныряя в ледяную воду. В груди всё сжалось. Когда я открыл их снова, сквозь пелену слёз и невыносимой боли, в самой глубине, слабо, но упорно, мелькнула крошечная искра воли. Искра, которую зажёг он. Своей настойчивостью. Своим «мы». Своим присутствием. —Обе… обещаю, — выдохнул я, едва слышно. Слово далось невероятным усилием, как камень с горы. Но я сказал его. Глядя ему в глаза. Кевин почувствовал, как огромный камень свалился с его души. Облегчение, смешанное с новой волной эмоций, захлестнуло его. Он не отпустил мои руки, лишь притянул меня ближе, обнял крепче, но с бесконечной осторожностью, избегая повязки на виске. Его дыхание срывалось. —Хорошо, — прошептал он мне в волосы, его голос был хриплым. — Хорошо. Спасибо. Это… это самое важное. Обещание священно. Запомни это. Крепко-накрепко. — Он замолчал на секунду, просто держа парня. — А теперь… надо привести себя в порядок. Доктор разрешила мне зайти ненадолго. Пять минут. — Он осторожно, краем простыни, отер слёзы с лица Аарона. Его движения были нежными. — Ложись. Пожалуйста. Тебе нужен покой. Я зайду ещё раз чуть позже. Я послушно, как маленький, измотанный ребёнок, позволил ему уложить себя обратно на подушку. Дрожь постепенно стихала, сменяясь глубочайшей, всепоглощающей истощающей усталостью. Физической и душевной. Я смотрел на Кевина огромными, всё ещё влажными глазами. В них теперь читалось не только боль и стыд, но и хрупкая, едва теплящаяся надежда. И вопрос. Тысяча вопросов. О Тэе. О договоре. О его словах в сквере. О том, что будет дальше. О том, зачем он здесь, после всего. Но это позже немного позже.

***

Тишина палаты давила на уши, гудела после шума сквера и реанимации. Я открыл глаза. Свет щипал, голова раскалывалась — тупая, давящая боль за виском, где наложили швы. Тошнота отступила, оставив после себя пустоту и слабость, как после долгой болезни. Каждое движение требовало усилий. Шорох шагов у двери заставил повернуть голову. Медленно, преодолевая сопротивление мышц. Увидел Кевина — стоял на пороге, бледный, с тёмными кругами под глазами, в рубашке, на которой бурыми пятнами выделялась запёкшаяся кровь. «Моя» кровь. —Кевин… — голос прозвучал чужим, тихим и хриплым, как скрип несмазанной двери. Он вздрогнул, словно очнулся. Подошёл к кровати, опустился на пластиковый стул так осторожно, будто боялся раздавить воздух. Его глаза, обычно такие яркие, сейчас были потухшими, полными вины и страха, который он пытался скрыть. Осторожно, с величайшей бережностью, словно брал хрупкое стекло, он взял свободную от капельницы руку Аарона в свои. Его пальцы были тёплыми и немного дрожали. Кожа под его прикосновением казалась прохладной. —Аарон. — Его голос был приглушённым, хриплым от напряжения. — Как ты? Болит? — Он сглотнул, его взгляд скользнул к повязке на моём виске. Я медленно моргнул. Собрать мысли было трудно, они расползались, как туман. —Голова… да. Тошнит… меньше. Слабость… сильная. — Слова давались с трудом, каждое требовало усилия. Я сглотнул ком в пересохшем горле. — Что случилось? Помню… сквер… Тэю… её крик… потом… удар? Темнота. Кевин сжал мою руку чуть сильнее. Видно было, как сжалось его горло. Он опустил взгляд на наши сплетённые пальцы. —Это моя вина, Аарон. Вся эта история с Тэей… — Он сделал паузу, видимо, собираясь с мыслями, подбирая слова. Говорил медленно, чётко, без истерики, но напряжение висело в воздухе. — У нас не было отношений. Никогда. Это была ложь. С самого начала. — Он поднял на меня взгляд, и в его глазах читалась мучительная потребность, чтобы парень «понял». — Она шантажировала меня. Угрожала рассказать всем… о том вечере в клубе. О том, что она подумала о нас. Угрожала разрушить твою репутацию, карьеру. Я… — Он с трудом выдохнул, голос сорвался на миг. — Я испугался. Поверил, что её угрозы реальны. Согласился на её условия — притворяться парой, лишь бы она оставила тебя в покое. Этот «договор»… — он произнёс слово с таким отвращением, что оно будто обожгло воздух. — Я думал, что так смогу тебя защитить. Оградить. А в итоге… — Его взгляд снова метнулся к моей повязке, боль и вина исказили его черты. — …в итоге подверг тебя ещё большей опасности. Из-за своей трусости. Из-за неспособности противостоять ей сразу. Прости меня. Я не знал… не предполагал, что она способна на такое. На подсыпание чего-то в напиток… на нападение. Этот синий энергетик… я уверен, это она подстроила через Ники. Он не ведал. Я слушал. Каждое слово падало, как камень, в тишину палаты. Глаза постепенно прояснялись. Туман ревности, непонимания, ощущения предательства — он начал рассеиваться, обнажая уродливую, но ясную картину. Ложь. Манипуляция. Страх. Не предательство. Никогда не предательство. Груз, который давил на грудь все эти дни, стал… другим. Тяжёлым, но узнаваемым. Глубокое, усталое облегчение разлилось внутри, смешанное с горечью и болью от удара, от отравления. —Седативное… — тихо переспросил я, осмысливая. Голос был чуть громче, но всё ещё слабым. — Так вот почему я так отключился… ещё до удара. Та тяжесть… необъяснимая… — Я слабо сжал его пальцы. Движение было едва ощутимым, но он почувствовал. — Ты… не виноват в её действиях, Кевин. Не в этом. Она сделала свой выбор. Ты пытался защитить. Пусть неуклюже, пусть страхом, но намерение было. — Говорить было тяжело, голова гудела. Я замолчал, переводя дух, собираясь с силами для главного. — А то, что ты сказал ей там в сквере… — В моих глазах, несмотря на боль и усталость, вспыхнул слабый, но твёрдый огонёк. Тот момент — его крик, его отказ, его защита — горел во мне ярче боли. — Ты отказался уйти. Остался. Сказал ей «нет». Публично. Защитил… по-настоящему. Спасибо. Слёзы, которые Кевин, видимо, сдерживал всё это время, наконец подступили. Он не стал их прятать, не отвернулся. Лишь опустил голову, прижав лоб к чужой руке, которую всё ещё держал. Его плечи содрогнулись. Весь страх, вся вина, всё отчаяние последних часов, а потом — огромное, сокрушительное облегчение от того, что Аарон жив, что он «понимает» — вырвались наружу не истерикой, а глухими, сдержанными рыданиями, от которых сотрясалось его тело. Он плакал молча, почти беззвучно, но я чувствовал влагу его слёз на своей коже. —Не благодари… — он выдохнул, голос был сдавлен рыданиями, хриплым от напряжения. — Я должен был… я обязан был сделать это раньше. Сразу. Я… — Он поднял заплаканное лицо. Его глаза, красные, опухшие, смотрели прямо в чужие. В глаза Аарона, которые смотрели на него без осуждения, с усталой ясностью и чем-то невероятно тёплым, что пробивалось сквозь боль и слабость. — Я не могу… я не хочу больше жить в этой лжи. Ни с тобой, ни с собой. Аарон то, что между нами… — он искал слова, не пафосные, не громкие, но точные, выстраданные. — это не похоже ни на что из моего прошлого. Это сложно. Это страшно. Эта сила она меня пугает. Пугает своей глубиной, своей способностью причинить боль — тебе, себе. Но… — он замолчал, переводя дух, его пальцы сжали мои чуть сильнее, — …но это единственное, что кажется по-настоящему «настоящим». Как земля под ногами после долгого падения. Я не знаю, как это делать правильно. Не знаю, справлюсь ли. Но я хочу попробовать. Хочу быть рядом. Честно. Если ты… если ты ещё можешь допустить такую возможность. После всего. Я слабо улыбнулся. Это стоило усилий, но было необходимо. В глазах стояли слёзы — слёзы освобождения от долгой неопределённости. От яда сомнений. —Я знаю, Кевин, — прошептал я так тихо, что едва было слышно даже в тишине палаты. — Я чувствовал эту ложь, эту игру. И это ранило. Сильнее, чем я хотел признать. Но под ней всегда было это «настоящее». То, что было в клубе… то, что прорывалось, несмотря ни на что. — Я замолчал, собирая последние силы. Потом посмотрел ему прямо в глаза, в эти заплаканные, полные надежды и страха глаза. — Кевин… Мой мир имеет смысл только с тобой в нём… Даже когда я злюсь. Даже когда не понимаю тебя. Даже когда боюсь этой силы. Это не выбор. Это факт. Как дыхание. Слова прозвучали не как взрыв эмоций, а как тихое, непреложное утверждение. Как констатация давно известной, но скрываемой истины. Кевин замер. Его глаза расширились. Любовь. Аарон Миньярд любил его. Его, Кевина Дэя, со всем его страхом, ошибками, трусостью и хаосом. Эмоции захлестнули его — радость, смешанная с острой болью за причинённые страдания, с безмерной благодарностью за это прощение и признание. —Аарон… — его голос сорвался на полуслове. Он искал слова, но они казались излишними перед этим простым, страшным и прекрасным «фактом». Было только это чувство, огромное, заполняющее всё пространство между кроватью и стулом, смывающее остатки стены. — Я… я не знаю, как благодарить за это доверие… после всего. Я тоже… это чувство… оно всепоглощающее. Страшное в своей силе. И… единственно верное. Я хочу быть достойным его. Хочу быть с тобой. Несмотря на страх. Вместе со страхом. Он не успел договорить. Я собрал последние крохи сил. Слегка приподнялся — движение медленное, осторожное, голова закружилась, но я не остановился. Моя свободная рука дрогнула, потянулась к его лицу. Пальцы нашли щеку, мокрую от слёз. Смахнули одну слезу. И прежде чем он осознал, что происходит, мои губы мягко, бережно, почти невесомо коснулись его губ. Поцелуй. Первый «настоящий» поцелуй. Не пьяный, не вынужденный обстоятельствами. Осознанный. Нежный. Осторожный, как прикосновение к только что затянувшейся ране. Полный боли прошлого, прощения настоящего, облегчения и той самой любви, которую мы больше не прятали. В нём не было страсти — только бесконечная, трепетная нежность и обещание начала. Обещание честности. Кевин замер, потрясённый до глубины души. Я почувствовал, как он перестал дышать на мгновение. Потом его руки сами нашли меня — осторожно, бережно обняли за плечи и спину, избегая повязки, боясь причинить боль. Он отвечал на поцелуй с той же осторожной нежностью. Его губы были тёплыми, солёными от слёз. Это был поцелуй после битвы. Поцелуй выживших, нашедших друг друга в руинах лжи. Мы разомкнулись через мгновение — мои силы окончательно покинули меня. Я опустился обратно на подушку, дыхание участилось, в глазах потемнело от слабости, но где-то глубоко внутри светилось спокойствие. Ясность. Я не отпускал его руку. Она была моей якорем в этом море усталости. Кевин опустился на стул, не отрывая от меня взгляда. Он всё ещё плакал, но теперь это были слёзы очищения. Груз лжи, страха, вины — он ещё не исчез, но его вес стал выносимым. Впервые за долгое время он, кажется, чувствовал себя не в ловушке. —Тебе нужно отдыхать, — прошептал он, вытирая щёки ладонью. Голос был хриплым, но тёплым, как никогда. — Доктор велела покой. Я слабо кивнул. Веки налились свинцом. Сознание уплывало. Но я не отпускал его руку. —Останься… — пробормотал я, почти неразборчиво. — Пока… можно… —Я никуда не уйду, — твёрдо, без тени сомнения, пообещал он. Придвинул стул вплотную к кровати. Осторожно, чтобы не задеть капельницу, обнял парня за плечи, поддерживая. Я устроился поудобнее, нашёл точку опоры, положив голову на его плечо. Его тепло, его знакомый, теперь уже не скрываемый запах — всё это было… правильным. Я вздохнул глубоко, как будто сбросил невыносимую ношу, которая давила годами, и почти сразу же дыхание стало ровнее, глубже. Темнота накрыла меня, но теперь она не была страшной. Я заснул. Кевин сидел неподвижно, чувствуя вес головы на своём плече, слабый ритм дыхания. Он смотрел на повязку, на бледное, спящее лицо, и боль снова сжала его сердце. Но теперь она была смешана с чем-то другим. С надеждой. С огромной, безмерной благодарностью. И с любовью. Настоящей, требующей, невероятной любовью, перед которой все его прошлые «отношения» меркли. Он осторожно прижался губами к волосам. Тихо. Бережно. —Спи, — прошептал он. — Я здесь. Я с тобой. За окном палаты сгущались сумерки. Монитор тихо пикал, отсчитывая ритм жизни. В тишине, нарушаемой лишь этим звуком и ровным дыханием, Кевин Дэй сидел, обнимая спящего Аарона Миньярда. Две души, израненные ложью и страхом, наконец нашли опору друг в друге сквозь трещины своих защитных стен. Их путь только начинался. Он обещал быть трудным. Но они шли по нему вместе. И в этой совместности была их единственная и главная сила.