Лучшее произвидение

Голова раскалывалась. Ещё находясь в полубессознательном состоянии, парень почувствовал, как его куда-то тащат. Мысли путались, обрывки воспоминаний мелькали перед глазами, как сцены из плохо смонтированного фильма. Слова матери всплыли в памяти: «Не доверяй людям, Чон У.» Он вспомнил, как выбирал общежитие, надеясь на новую жизнь, и как с первого дня всё пошло не так. Слишком много странных взглядов. Слишком много вопросов без ответов. Поздним вечером, когда сон не шёл, он случайно подслушал разговор. Голоса доносились из коридора — глухо, сквозь стену. Мунджо и Деук Су. — Он у вас любимчик, да? — язвительно бросил Деук. — Всё вокруг него вьётесь. Что вы вообще с ним задумали? — Завались, — спокойно, но с угрозой в голосе ответил стоматолог. Его фирменный взгляд пронзал насквозь, заставляя даже самого смелого затаить дыхание. Он подошёл к соседу, положил руку ему на плечо и прошёл мимо. Деук остался стоять в растерянности и... страхе. Общежитие терпеть не могло Чон у. Из-за Мунджо. Когда тот перестал играть по их правилам. По плану, если новенький будет "капризничать" — устранить сразу. А врач вдруг стал его защищать. Проводить с ним время. Что за чёрт? Он будто был... одержим. Это пугало всех. Даже самого Чон У. После того разговора он начал всё чаще слышать шепот за спиной: «Да кто он вообще такой?» «Может, прибить его без приказа?» «Он соблазняет Мунджо!» А потом — провал. Всё как в тумане. Глаза слипались, веки были тяжелыми. Он моргнул несколько раз, и всё вокруг медленно начало проясняться. Комната была тускло освещена — свет падал с одинокой лампы. Там, под жёлтым холодным светом, на кушетке лежала Джи Ын. — Джи Ын... — прохрипел он почти беззвучно. Сбоку послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Он не успел обернуться —Мунджо уже стоял рядом, как всегда, неожиданно близко. Его фигура заслонила часть света, отбрасывая тень прямо на лицо Чон У. — Что ты с ней сделал?! — выкрикнул он, срываясь. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С ДЖИ ЫН?! Голос дрожал — от страха, боли и ярости. Он рвался вперёд, но верёвки на запястьях не дали ни сантиметра свободы. Грудь тяжело вздымалась. Мунджо медленно опустился на корточки перед Чон У, их глаза оказались почти на одном уровне. Он с лёгкой ухмылкой достал что-то из кармана и поднял перед его лицом. В тусклом свете поблескивала тонкая серебряная цепочка. На которой висели зубы — Вот, — сказал он тихо, будто делился чем-то сокровенным. — Хотел закончить. Он слегка покачал цепочкой. — Смотри. Это зуб. Я взял у Джи Ын. Милый, правда? Парень резко дёрнулся в попытке вырваться, глаза налились слезами и яростью. — ЗА ЧТО ТЫ ТАК С НАМИ?! — закричал он. Мунджо прищурился, на его лице не отразилось ни капли раскаяния. — Спокойно, она ещё жива. Я просто усыпил её. Ненадолго. Наступила тишина. Чон У смотрел на него с ненавистью — взгляд полный отвращения и страха. А сосед из 304, напротив, казался спокойным, почти умиротворённым. Как человек, который держит всё под контролем. Он наклонился ближе и заговорил, тихо, почти ласково: — Слушай внимательно. Уверен, тебе это будет интересно. Он взял руку юноши — всё ещё связанную, всё ещё дрожащую — и надел на запястье тот самый браслет с зубами. Металл был холодным. — Я сохраню тебе жизнь. Он замолчал на мгновение, наблюдая за реакцией. — Всего два условия. Первое — ты удовлетворишь мою потребность. Здесь. Сейчас. Провёв пальцами по его щеке, продолжил — Второе — ты перебьёшь всех в этом доме. До последнего. Чон У молчал. Мунджо молчал. А потом резко потянулся за ножом — тонким, с холодным металлическим блеском. Лезвие щёлкнуло, отражая тусклый свет лампы. Чон У инстинктивно дёрнулся, напрягся, но тот жестом остановил его — Тсс… Я ведь пообещал сохранить тебе жизнь, — проговорил стоматолог почти ласково. Он наклонился и аккуратно провёл лезвием по верёвкам, перерезая их — по одной. Свобода пришла не резко, а медленно — верёвки соскальзывали, падали на пол, оставляя красные следы на коже. А запястья пульсировали от боли. Парень снова приблизился, его ладони легли на плечи Чон У. Двигались вниз — по рукам, груди. Он ощущал каждую его дрожь. И от этого только больше хотел. Ткань футболки натянулась, затем Мунджо ухватился за край и стянул её через голову парня. По коже прошлись мурашки от холодного воздуха и от прикосновений. На ключице — свежий синяк. Он коснулся его губами. — Ты красивее, когда молчишь — прошептал в кожу, двигаясь поцелуями вниз. Руки Чон У остались лежать по бокам. Так, как и когда они были завязаны. Он не сопротивлялся. Но и не отвечал. Пальцы безумца уже скользили по поясу, двигаясь ниже… Он долго смотрел на него. Тянул своё наслаждение. Чон У сидел, не двигаясь, полуобнажённый. Пальцы сжались на краях деревянной поверхности-подлокотнику стула. Его грудь вздымалась неровно, но взгляд оставался прямым. Молчаливое согласие, окрашенное ужасом, висело в воздухе. Тогда Мунджо резко действовал. Стул с грохотом отлетел в сторону. Даже не успел вскрикнуть — его тело уже было перехвачено, стиснуто в крепких руках. Парень схватил его за плечо, второй рукой за шею, и с силой развернул. Тело ударилось о стену. Не сильно, но всё же достаточно, чтобы юноша тихо застонал от боли. — Не дёргайся, — выдохнул он ему в ухо, голос низкий, глухой. Он прижал его лицом к холодной поверхности. Щека Чон У касалась штукатурки. Тело инстинктивно напряглось. Он чувствовал, как Мунджо стоит вплотную сзади — его грудь прижимается к спине, ладони лежат на бёдрах, сжимают, удерживают. Губы медленно скользили по спине, оставляя за собой горячую дорожку. Руки тем временем уверенно работали ниже — без спешки, точно зная, чего хотят. Он стянул с него штаны и бельё одним движением, после чего пальцами начал обводить едва касаясь — будто рисуя на чувствительной головке неведомый узор. От этих прикосновений член невольно дёрнулся, приподнялся, словно отвечая. — Мда... такова уж природа у мужчин. Да, дорогуша? — хрипло выдохнул он, наслаждаясь процессом. Одна рука Мунджо переместилась на ягодицы и сжала. Вторая, более бережная, начала медленно, осторожно растягивать чувствительную плоть, не спеша, с явным намерением не причинить боли. — Ох… мило, не правда ли? — прошептал он, склонившись к уху, — не хочу сделать тебе больно. По крайней мере… не в этом смысле. Он хотел, чтобы Чон У чувствовал. Хотел, чтобы его тело отзывалось — дрожью, жаром, неуверенным стоном. Чтобы он не просто терпел, а... наслаждался. Оставив на спине ещё пару засосов — тёмные, влажные следы одержимости. Мунджо отстранился лишь на секунду, чтобы стянуть с себя брюки. Он провёл ладонями по бёдрам Чон У, расставил его ноги шире, не дав тому опомниться — и в следующее мгновение вошёл. Резко. Глубоко. До самого конца. Чон У болезненно застонал, выгибаясь и вжимаясь в стену. — Тшш… спокойно, — прошептал Мунджо, одной рукой обнимая его за талию, другой поглаживая живот. Его пальцы нащупали ту самую выпуклость под кожей — твёрдую, пульсирующую, такую жутко живую. Он слегка надавил, и Чон У дёрнулся, задыхаясь. Но... ему не было по-настоящему больно. Не было противно. Не было страха. Был жар — обжигающий, невозможный, такой, какого он никогда прежде не знал. Новые, невыносимо острые ощущения нахлынули с головой. Мозг начал скользить, и не только от возбуждения, но от всей этой ситуации. С тех пор как он приехал сюда, что-то внутри него треснуло. Тот юноша, который однажды переступил порог общежития, исчез. А какой он теперь? Он сам не знал. Задавая себе этот вопрос, он не находил ни одного ответа. Пока что... А в это время стоматолог начал двигаться — глубоко, с тягучей уверенностью, будто каждое движение впечатывал в тело парня, оставляя след. И в этой бесшумной, тёплой темноте он уже не понимал — стонет ли тот от боли, или от чего-то другого. Движения дантиста были размеренными, глубокими, заставляя тело Чон У дрожать от жара. Ладони парня упирались в холодную стену, пальцы сжимались в кулаки, скользили по гладкой поверхности, оставляя следы от пота. И тогда Мунджо опустил одну руку ниже. Пальцы обхватили член Чон У, двигаясь в том же ритме, что и его бедра — так точно, будто он знал это тело лучше, чем сам его обладатель. Горячее дыхание обжигало затылок. Всё тело Чон У пульсировало, казалось, сливаясь с каждым толчком. Он застонал, низко и глухо, уткнувшись лбом в стену, не в силах сдерживать звуки. Он кончил первым — резко, почти судорожно, с непроизвольным вскриком. Ноги подогнулись, он бы сполз вниз, если бы не сильные руки на его бёдрах. Мунджо вышел из него, только чтобы в следующий момент кончить сам — рывком, с хриплым выдохом прямо ему в спину, оставляя на нём финальный след. На несколько секунд повисла тишина — глухая, тёплая. А потом он наклонился ближе, провёл носом по его шее и шепнул, с довольной усмешкой: — Лапуля… ты чудесный Отстранившись, стоматолог неторопливо сел на тот самый стул, к которому совсем недавно был привязан Чон У. Тяжело выдохнул, провёл рукой по волосам и, слегка усмехнувшись, сказал: — Отличненько... А теперь — второе задание. Он поднял глаза и добавил, спокойно, как будто отдавал повседневную просьбу: — Иди. Перебей их всех. Чон У оделся молча. Не дрожа. Не сопротивляясь. Внутри что-то щёлкнуло — резко, окончательно. Лицо оставалось пустым, даже когда он сжал топор. Он не осознавал, как размазывал кровь по коридорам, по лестницам. Рубил без разбора — по траекториям, как будто вычерченным в голове заранее. Нам Бока — в подвале. Его окровавленные очки отлетели в угол. Хозяйка общежития вскрикнула, но недолго. Деук Чон — на крыше, спина выгнулась дугой, прежде чем тело упало в тишину. И, наконец, он вернулся. К тому, с кого всё началось. К соседу из 304. Парень стоял в проёме, спокоен, как будто всё происходящее — просто постановка, в которой он уже читал последнюю страницу сценария. — Ну что, ты рад? Ты свободен. Можешь убивать, щадить, выбирать. Делать, что хочешь. Он сжал топор крепче. — Да. Я рад, что могу убить. Молодой человек кивнул. Понимающе, словно слышал именно то, на что надеялся. — Значит, пора написать последнюю главу твоей книги. Они сошлись. Он замахивался яростно — будто с каждым движением пытался вырубить не только врага, но и всё прошлое. Тот уклонялся, ловил удары, отталкивал, сдерживал. Затем юноша оступился. Топор грохнулся на пол, отлетел в сторону. Они перебрались вглубь — в старую подсобку или то, что от неё осталось. Там было темнее, душнее. Пахло железом, пылью и чем-то ещё — чем-то, что всегда витает рядом с концами. Руки дрожали, но он нащупал на столе скальпель. Угроза в чистом виде — крошечная, тонкая, молчаливая. Как и сама смерть. Противник бросился на него, не щадя оппонента. В какой-то момент — всё случилось почти случайно — юноша взмахнул рукой, и лезвие скальпеля прошлось по шее. Не глубоко, но точно. Прямо по вене. Мунджо замер. Кровь выступила мгновенно, темнея на коже. Машинально схватился за горло, и на пальцах тут же появились алые потёки. Шаг назад. Потом ещё. Ноги подкосились. — Теперь мы с тобой… будем вместе всегда… — выдохнул он, улыбаясь, как будто увидел не смерть, а исполнение мечты. — Ты… лучший… из всех моих… произведений. Опустился на пол. Медленно. Почти грациозно. Последний аккорд — и тишина. Вот в тот самый момент, стоя над телом, с окровавленным скальпелем в руке, Чон у понял — что в нём изменилось. Тихо, исподтишка, но необратимо. Он стал таким же, как они. Сумасшедшим. Разрушенным. Он больше не был героем. Он стал злодеем в собственной книге. Улыбка дрогнула на губах — осознанная и безумная. Не от облегчения, не от победы, а от чего-то иного, глубже, темнее. От понимания, что обратной дороги нет. Он стал одним из них. Или хуже — стал собой настоящим. Из-за разбитых окон доносился вой сирен. Полицейские. Уже близко. Уже здесь. Конец.