Look into my eyes

03.06.1991

Знойный воздух Нью-Йорка, кажется, можно было потрогать. Тэхен выныривает из прохлады стен консерватории, и тут же ощущает липкое дыхание летнего города, спина взмокла моментально, а футляр с саксофоном стал непомерно тяжелым. Экзамен по сольфеджио высосал все силы, оставив лишь тихую усталость и желание добраться до дома, где можно будет сразу завалиться на кровать. Дорога недолгая, скорее выматывающая, и моментами неприятная — пыль от детской беготни поднимается, прилипая к влажной коже. Тэхен сворачивает в сторону парка, где местами можно скрыться от солнца под кронами деревьев. Заметив на скамейке в парке спящего парня, Тэхен сначала хочет пройти мимо. Подобные случаи не редкость, поэтому и заострять внимание не стоит, но что-то заставляет омегу остановиться в нескольких шагах от незнакомца. Альфа выглядит крепко сложенным с темными растрепанными волосами и татуировками, выглядывающими из-под рукавов футболки. Что-то в его безмятежном сне, беззащитности перед палящим солнцем, вынуждает сердце Тэхена сжаться. Чтобы позже не пожалеть, Ким скрестил пальцы. Подойдя ближе, он уловил запах — тонкую, почти позабывшуюся смесь. Сигареты, древесные нотки старого табака, слабый аромат ванильного лосьона, тепло нагретой солнцем кожи, и едва уловимый запах бензина. Вздохнув, омега присел рядом. Достал из сумки потрепанную временем хрестоматию для саксофониста, но читать не мог. Солнце безжалостно припекает голову, путает мысли. Недолго думая, Тэхен раскрыл ноты над лицом спящего, создавая импровизированный навес. Совесть замучает, если он бросит этого балбеса здесь. Часы тянутся медленно. Он то читал, то просто смотрел на спящего альфу, чье лицо, обычно, наверняка, суровое, сейчас выглядело почти детским, совсем безмятежным. Родители несомненно потеряли Тэхена, ведь он, как послушный сын, всегда приходил домой вовремя, не давая поводов для огорчения или разочарования. Когда дневная знойность ушла, альфа зашевелился и открыл глаза. Взгляд его по первости кажется затуманенным, затем — удивленным. Одним рывком альфа поднимает корпус, упираясь тяжелыми ботинками в перила скамейки. Тэхен шугается от него в сторону, мало ли чего учудит, несмотря на редкий люд вокруг. — Ты чо тут? — хрипло спрашивает альфа, попутно прочищая першащее горло. Его нахмуренные брови не кажутся грозными, ведь щурится и морщится тот после сна и от палящего солнца. Приложив ладонь ребром чуть выше бровей, он делает импровизированный козырек, что позволяет рассмотреть случайного собеседника. — Вы спали на солнце, — Ким зачем-то отводит взгляд, безжалостно сжимая книжные листы. — Солнце сегодня жаркое. — Не делай так больше, — небрежно кидает в сторону Тэхена, прежде чем подняться со скамейки. — Не все такие дружелюбные, как я. Альфа оборачивается через плечо. Тэхен все так же сидит обездвиженный, словно кролик на дороге, попавший в свет фар. Его большие глаза, кажется, занимают пол-лица, в них плескается испуг и что-то еще? Возможно, любопытство или надежда? Вот только на что. Чонгук хмыкает про себя. Он привык, что омеги робеют перед ним, и этот парень не исключение. Тэхен не может пошевелиться. Альфа ощущается по-другому, не как бесхребетные одногруппники, на которых даже подшофе не посмотришь. В нем чувствуется какая-то сила, дикая, неприрученная. Тэхен смущенно накрывает ладонями щеки, чувствуя, как к ним приливает кровь. Он хочет отвести взгляд, но не может. Что-то приковывает его к этому незнакомцу, как бабочку к пламени свечи, главное крылышки не опалить, забывшись в любопытстве. Чонгук уже отворачивается, собираясь уходить, поправляет скатавшуюся майку и подтягивает штаны. В этот момент Тэхен неуклюже подскакивает со скамейки. Слова вырываются сами собой, прежде чем он успевает их обдумать. — Тэхен! Меня зовут Тэхен! — прижимает руки к груди, из которой сердце грозится выпрыгнуть. Смотрит вперед на широкую спину, что быстро удаляется. Чонгук, может показаться, даже не услышал робкого, но звонкого голоса. Он не оборачивается, не останавливается. Лишь поднимает руку в небрежном прощальном жесте, не глядя на омегу. Будто отмахивается от назойливой мухи. Тэхен чувствует, как по щекам пробегает предательский румянец. Неблагодарный. Он сидел тут несколько часов, прикрывая его от солнца, рискуя схлопотать дома не одну дисциплинарную лекцию от отца с папой, а этот альфа даже не удосужился поблагодарить. Грусть плескается в груди, создавая из волн цунами. Обидно было до слез. С тяжелым вздохом Тэхен собирает свои вещи. Книги со смятыми листами запихивает в сумку, как попало, футляр с инструментом, что до этого собирал пыль на асфальте, перекидывает через плечо и поправляет шлейку. Он идет домой медленно, избегая смотреть по сторонам. Надежда на то, что родители не будут устраивать допрос, тает с каждым шагом. Врать он не умеет, а объяснять причину своего опоздания — тем более. Десять раз запнется, через раз задохнется, в фактах потеряется. Он был воспитанным хорошим мальчиком, и нарушать правила для него было почти физически больно. Третий день лета познакомил его с незнакомцем, который на долгие вечера поселится в его мыслях. Родители и правда негодуют, отчитывают за позднее возвращение. А ведь он успевает лишь одну кроссовку снять, так и оставаясь на пороге, едва закрыв за собой дверь. Его папа, утонченный омега с худощавым телосложением, упирает руки в бока, хмуря тонкие брови. Отец лишь цокает языком, располагая перекрещенные руки на груди. — Где вы ходите, молодой человек? Ваш экзамен закончился в одиннадцать, а сейчас на часах почти шесть вечера! — папа часто сопит заложенным носом, избыточно жестикулируя правой рукой. Тэхен не отвечает, опустив взгляд в пол, однообразность надоедает. Одна и та же песня из раза в раз. Дисциплина, порядочность, уважение к старшим — вот три кита, на которых держится их благополучное, но ужасно скучное семейство. Родители считают их семью образцовой, Тэхен не подавится назвать их пустышкой. Одна красивая обложка для внешнего общества с неразборчивым почерком, которым написано ее содержание. — Я был с друзьями в парке, мы обсуждали экзамены, — врет неуверенно. Под внимательными взглядами Тэхен тушуется, нервно стягивая вторую кроссовку. Уши горят и краснеют, наверняка папа распознал ложь. — Если и так, ты должен был сначала прийти домой и спросить разрешение на прогулку у нас. Решая не спорить, Тэхен согласно кивает, водит серым носком по полу, собирая легкую пыль. Косит глазами на футляр с саксофоном, сцепляя ладони за спиной. Остальные высказывания омега слушает вполуха, точно знает их содержание: воспитанные омеги так не поступают, не позорят родителей, не шатаются бесцельно по улицам. Его мысли были далеко, в том парке, рядом со спящим альфой. Он снова проецирует в сознании его хриплый голос, небрежные жесты, незаинтересованное выражение лица и татуировки. Тэхен успел рассмотреть лишь несколько рисунков, не скрытых белой майкой: черную змею, оранжевую лилию и цветастую маску. — Ты понял свою ошибку? — вырывает отец сына из мира грез. Легко кивнув головой, Тэхен решает не злить их еще больше. Родители наконец выдохлись и замолчали, омега вздыхает с облегчением. — Я пойду в свою комнату, — тихо пробормотал он и, не дожидаясь ответа, поспешил в свою комнату. Тэхен рухнул на кровать, даже не переодевшись. Пыль, пот, городской смог — все это такая мелочь сейчас. Ему было плевать на чистоту и порядок, на правила приличия. Ему было плевать на все. Волнует его сердечко совершенно незнакомый альфа, который по крупицам собирается в его воображении. Следующие дни проходят блекло, Тэхен не видит иной дороги кроме как от дома до консерватории и от консерватории до дома. В голове вертятся произведения на сдачу, которые он репетирует в своей комнате после занятий. Чтобы не кривить душой, Тэхен признает, что вновь хочет увидеть того альфу. Однако, проходя по парку каждый день, больше тот не попадается на глаза. Родительское терпение он больше не испытывает, возвращается вовремя, без задержек.

09.06.1991

В комнате Тэхена раздаются хриплые звуки саксофона. Композиция, сложная и виртуозная, никак не хочет поддаваться. Пальцы скользят по клапанам, сухие губы дрожат, а легкие до тошноты жжет от напряжения. Он снова срывается, фальшиво взвизгнув на высокой ноте. Мысленно ругнувшись, Тэхен откладывает инструмент в сторону, присаживаясь на кровать. Усталость сразу волной пробежалась по напряженным плечам, отдаваясь неприятным уколом в пояснице. Не успевает он прикрыть глаза, как дверь в комнату со скрипом отворяется, показывая ему папу в кухонном фартуке. — Твоя игра ужасна, — с порога заявляет, будто Тэхен и сам не понимает, что сегодняшний вечер определенно против него. — Я просто устал, — закономерно оправдывается, но папа даже не слушает, головой качает. — Слышать ничего не хочу, — на корню режет. — Иди проветрись до магазина, а потом снова за инструмент, ты должен быть лучшим на своем потоке, твое будущее в оркестре напрямую зависит от летних экзаменов и дополнительных занятий, зря что ли мы с отцом столько денег за тебя отдаем? Тэхен в непонимании замирает, глупо выпучивая глаза на папу. Он не горит желанием выходить на улицу. Вечер в их районе был временем, когда выползают всякие сомнительные личности с грязными и жуткими намерениями. Для такого молодого омеги, как он, прогулки в это время суток были крайне нежелательны. — Может тогда я буду дальше заниматься, а в магазин сходит отец? — У отца сложный проект на объекте, он, в отличии от тебя, не халтурит, поэтому даже дома работает. Иди-иди, за пятнадцать минут с тобой ничего не случится. В следующий раз, когда будешь репетировать, играй что-то менее раздражающее. Омега молчит о том, что несколько дней назад, недалеко отсюда, ребята из местной банды избили парня за «косой» взгляд, ведь для родителей это все равно не аргументы. Дверь закрывается. Тэхен остается сидеть, глядя на свои дрожащие пальцы. Где-то в груди клубится что-то горячее и колючее, но он проглатывает это. Не впервые, но каждый раз неподдельно страшно, когда ты в городе не живешь, а выживаешь. Тэхен замирает у зеркала в прихожей, вцепившись в дверной косяк. В животе тяжело переворачивается напряжение, а папа с кухни подгоняет выходить, ведь зажарка на суп подгорает, и ему уже необходимо добавить мясо. Младший омега натягивает на домашнюю футболку тонкий кардиган, старый, с вытянутыми манжетами, пахнущий стиральным порошком и чем-то неуловимо домашним. Переодевает мягкие штаны на спортивные, резко дернув за пояс, будто боится, что они спадут от быстрой ходьбы. На улице его встречает пронизывающий до костей ветер. Тэхен ежится, резко втягивая воздух, легкие обжигает холодом. Погода такая хитрая обманщица. Утром солнце палило так, что асфальт плавился под кроссовками, а сейчас будто кто-то выключил лето одним щелчком. Он плотнее закутывается в кардиган, но тонкая ткань не спасает. Ветер пробирается под одежду, кусая за тонкие бока, цепляется за голые щиколотки, заставляет сутулиться. Тэхен засовывает руки в карманы и идет к магазину, прислушиваясь к каждому шороху в темных переулках. Где-то вдалеке завыла сирена — обычный звук для Нью-Йорка, но сегодня он заставляет его мнимо вздрогнуть. Омега быстро перебирает ногами, и каждую секунду оглядывается по сторонам. В этот вечер фонари не горят, ни один. Обычно их тусклый свет хоть как-то выхватывал из тьмы подозрительные силуэты, но сегодня улица тонет в кромешной черноте, будто специально скрывает то, что не должно быть увидено. Из темноты донесся хриплый смех, грубый, неприятный, словно скребущий по тонким нервам. Тэхен резко замирает, сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на всю улицу. Кончики пальцев заледенели, кровь отлила от страха, оставляя бледную потрескавшуюся корочку. Он попытается ускорить шаг, но слишком поздно. Из тени выныривает крупная фигура. Мужчина, от которого разит сильным перегаром и по́том, встает прямо перед ним, перекрывая путь. Темнота сомкнулась вокруг Тэхена, как чужая ладонь, внезапно прижатая к лицу и заглушающая крик. — Эй, сладкий, куда так спешишь? — хрипло усмехается незнакомец, голос липкий, как испарина на грязной коже. В нос ударяет амбре дешевого виски и немытого тела. Тэхен пытается вырваться, но грубые пальцы держат в тисках тонкие запястья, не давая и шанса молодому парню. Его тащат в темный закоулок, за мусорные баки, где никто не услышит. Пятки кроссовок стираются об асфальт, и силы на сопротивление быстро покидают тело, оставляя в коленях ощущение опустошения. Зубами старается прикусить чужую соленую кожу, но мужчина, чьи чувства притуплены алкоголем, совсем не реагирует на его потуги. Тэхен судорожно вцепляется в жирные пальцы альфы, пытаясь оторвать их от себя, но собственные руки дрожат, а ноги становятся совсем ватными, предательски подкашиваясь. Тэхен отчаянно дергается, ногти впиваются в кожу нападавшего, но тот лишь глухо смеется с неудачных попыток. Чужая ладонь скользит по его шее, и Тэхен вздрагивает оттого, как по спине пробегают мурашки. Противно. Он взбрыкивает снова, но мужчина лишь прижимает его к стене всем телом. Наваливается тучной тушей, что мерзкий запах забивается в легкие, этот перегар, смешанный со старой нестиранной одеждой, пропахшей улицей. — Ну куда ты, сладенький, — горячее, липкое дыхание обожгло щеку. — Прекратите, — его голос звучит тонко, жалко, даже в собственных ушах. Тэхен зажмуривается, стараясь отвернуться от мучителя. Голос срывается в жалобном писке, мимо проходящие люди могут подумать, что в переулке душат котенка. И никто не идет на помощь. Не слышат. Или делают вид, что не слышат. Из глаз брызгают пугливые слезы — горячие, унизительные. Он ненавидит себя за них. За слабость, за невозможность противостоять. До ужаса злится на родителей, что позволили ему выйти в такой поздний час. Но больше всего ненавидит эти руки. Эти чужие, наглые руки, ползущие по его телу, сжимающие бедра, заламывающие запястья. Ненавидит этот голос, липкий, пропитанный перегаром, шепчущий ему в ухо похабности, от которых кровь стынет в жилах. Ком подкатывает к горлу, дыхание сбивается, еще секунда и его вырвет прямо здесь, на грязный асфальт, под издевательский хохот. Омега не сразу чувствует холодок на запястьях, не сразу осознает, что тяжелый запах отдалился. Грубые пальцы разжались, а тело нападавшего дернулось в сторону. Тэхен, не в силах удержаться на дрожащих ногах, сползает по шершавой стене. Колени трясутся, словно у новорожденного жеребенка, ладони впились в асфальт, но омега почти не чувствует боли от мелких камешков и кусочков стекла. Только всепоглощающий страх, заставляющий сердце колотиться так, будто оно вот-вот разорвет грудную клетку. Где-то рядом раздается глухой удар, хрустнули хрящи, и пьяница со стоном рухнул на землю. Чонгук стоит над распластавшимся на земле мужчиной, кулаки сжаты, взгляд горящий, звериный. Пьяница, хрипя, пытается подняться, но Чонгук резко наступает тяжелым ботинком тому на грудь, заставляя захрипеть от боли. Доминирует. Властвует. Подавляет. Не оставляет шансов. — Ты что, блядь, себе позволяешь? — его голос низкий, хриплый, насквозь пропитанный яростью. — Еще раз увижу тебя рядом с этим омегой, свои зубы будешь по всему городу собирать. Услышал? В ответ слышатся хриплые стоны, мужик прижимает ладонь к хлещущему кровью носу, а Чонгука одолевает одержимое желание выполнить угрозу сразу, не отлагая, однако сзади него сидит парнишка, кажется, Тэхен, которому подобное видеть не стоит. Сжавшийся в маленький ком Тэхен боится этого чужого мужчину с перекошенным от злости лицом, с руками, сжатыми в кулаки, с позой хищника, готового добить жертву. Его спасли от пьяницы, а от этого дикого мужчины спасение будет? Пока его взгляд не уловил знакомый контур на запястье Чонгука, там, из-под закатанного рукава толстовки, выглядывает татуировка. Огненная тигровая лилия. Тонкие, изящные линии, такие несоответствующие грубым, в кровь сбитым пальцам. Чонгук, почувствовав взгляд, обернулся. Их глаза встретились, и в его взгляде уже не было той неконтролируемой ярости, только напряжение, и скупо проглядывающееся беспокойство. Парнишка узнает его. — Ты, — Чон резко выдохнул, неловко расчесав кожу на затылке. — Ты в порядке? Тэхен не мог ответить. Он лишь кивает, все еще прижимаясь к ледяной стене, дрожит от страха и холода, но, когда Чонгук протягивает руку, то крепко за нее хватается. Ладонь альфы большая и теплая, местами шершавая, нежные тонкие пальцы омеги в ней тонут. Его подтягивают вверх легко, будто вес Тэхена совсем незначительный. Тепло руки пропадает, когда Тэхен уже твердо стоит на своих двух. Альфа от него не отходит, но ставит невидимые границы, убирая руки в карманы. — Да, спасибо, — омега обхватывает себя руками, пальцами комкая кардиган, взгляд отводит, как и в тот солнечный день. — Не благодари, я могу оказаться хуже того пьяницы, — пожимает плечами, смотря на омегу сверху вниз. — Неправда, — шепчет одними губами, но зверь слышит все. — Тогда вы сказали, что дружелюбный. — А собака тоже не сразу кусает, — краем глаза Чонгук замечает, как мужчина пытается встать, и не спеша подходит ближе. Возвышается, задирая подбородок. Альфа перед ним выглядит жалко, шмыгает разбитым носом и опирается на трясущиеся руки. Таких хочется живьем закопать. Но Чонгук дружелюбный, поэтому еще раз отпинывает извращенца к стене, пользуясь чужой головой, как футбольным мячом. — Не нужно! — Тэхен отмирает, двумя руками обхватывая плечо альфы, старается хоть на шаг сдвинуть глыбу, не поддается. — Он уже не опасен, оставьте его. — Чонгук, — проговаривает четко и быстро, заглядывая в напуганные глаза-капельки. Этот омега очарователен в своем легком недоумении. — И обращайся на «ты», я не долбанный старикан. — Я понял, давай уйдем, — по-ребячески тянет того за рукав толстовки. Чонгук не сопротивляется, послушно следует за омегой, чей шаг еще недостаточно твердый, а дыхание сбивается от каждого последующего. На улице фонари по-прежнему не горят, но Тэхен не чувствует привычного сжатия в груди. Вместо страха витает странная легкость, будто кто-то подменил воздух вокруг. Рядом с ним злой пес, что может откусить руку по локоть. — Я провожу тебя домой, — не спрашивает, а утверждает. Тэхен потупился, пиная крошечный камушек под носком кроссовка. — Мне нужно в магазин, — пробормотал он, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — Родители, смотрю, тебе ума совсем не вложили, — усмехается, роясь в карманах спортивных штанов, но, не найдя нужного, недовольно цокает. — То в парке сидишь с подозрительным мужиком, то по ночам гуляешь, нарвешься когда-нибудь. Нью-Йорк нужно знать весь. — Я с детства в нем живу! Я точно знаю родной город. Задирает нос омега, но тут же хихикает. Чонгук не воспринял его слова всерьез. В городе можно прожить всю жизнь, так и не узнав, каков запах улиц, какова оболочка в уголках, и каков он на вкус. — Мне тоже нужно в магазин, идем, — как и в прошлый раз, шаг альфы размашистый, приравненный к двум Тэхена. Пятиминутная дорога кажется странным сном. Тэхен украдкой приводит себя в порядок: пальцы скользят по лицу, стирая следы засохших слез и растирая щеки до красноты. Он то отстает на шаг, то невольно прибавляет ходу, сокращая расстояние между ними, слишком очевидно тянется к этому незнакомому мужчине. Магазин встречает их ярким светом и запахом дешевого спиртного, за которым приходят поздние покупатели. Тэхен с облегчением шагает внутрь, ощущая, как напряжение медленно покидает плечи. Хоть лампы и ослепляют глаза, их свет приятен после вечерней тьмы, дни еще не стали длиннее. Чонгук, не спрашивая, берет корзину и держится рядом, изредка бросая взгляд на полки и содержимое корзины. Ничего сверхъестественного или необычного Тэхен не кладет, если только мясо особо тщательно выбирает, видать деньги в семье имеются. — А ты? — спрашивает омега, когда они обходят половину магазина, чтобы найти лавровые листья. Он почти все собрал, что просил папа. Чонгук же даже в руках продукты не держал, лишь носил корзину Тэхена. — Что я? — непонимающе бросает, оглядывая чуть нахмуренного парня. — Ты себе ничего не взял. — Не думай об этом, — глубоко вздыхает, толкая язык за щеку. Курить хочется, что аж в легких чешется и в носу свербит. — В тот раз ты был с футляром для инструмента, посещаешь какие-то уроки по музыке? Переводит тему Чон, замечая, как глазки омеги загораются и потухают за одну секунду. Тэхен водит носком классических конверсов по потрескавшейся плитке, раскрошив в руках сухие листья. — Я учусь в консерватории, играю на саксофоне. Родители хотят, чтобы позже я играл в оркестре, — раскрошенные листья он носком кроссовка неловко смел под ближайший прилавок, оглядываясь, чтобы ни одна душа кроме Чонгука не видела его маленького преступления. — Жаждешь затеряться среди эстрадного биг-бэнда? Так сильно себя не ценишь? — Вообще-то джазового. Важно поправляет, тут же почесав нос. Тэхен лукавит, сам в себя и правда не верит. Каковы его шансы быть замеченным в черной массе классических фраков? Около кассы Чонгук кивает продавцу, сделав едва заметное движение подбородком. Тот, не задавая лишних вопросов, наклоняется и достает из-под прилавка небольшой бумажный коричневый пакет. Чонгук швыряет на стойку пару смятых купюр, даже не проверяя сдачу, и сует сверток в карман. Тэхен делает вид, что не замечает чужих переглядок, выкладывая продукты на ленту около кассы. Покупка запрещенного табака вполне обыденная тема для этого захудалого района. А может и не табака, спроси он сейчас у Чонгука о свертке, ему вряд ли ответят честно, если вообще не проигнорируют. В голове уже складывается размытая картина: парень, гулящий в ночи; запрещенные свертки, запиханные глубоко в карманы; курящий и матерящийся, и не имеющий точных целей в жизни. Чонгук собрал в себе все то, о чем родители говорили с таким презрением, и с кем просили ни за что на свете не связываться. Просили обходить стороной, как черных кошек. Почему-то Тэхена данные факты не отталкивают, напротив, чувственное сердце трепыхается рядом с Чонгуком. В таких, как Чон, влюбиться проще простого. Потерять голову и погрязнуть в его мире, так сильно отличающимся от его, Тэхена — правильного, однообразного, совсем скучного. Хочется взять этого угрюмого альфу за руку и попросить отвести на край света. Тэхен бы согласился, а пока они вдвоем покидают магазин. Чонгук молчит, сосредоточенно вытряхивая сухую траву из бумажного пакетика в кисет. Из другого кармана достает небольшой кусок бумаги, ловко скручивая его в трубочку. Тэхен косит глазами на альфу, не успевая понять его дальнейшие действия, как Чон уже выпускает первые клубы дыма, расслабленно откидываясь на кирпичную стену. Видя, как Тэхен неловко принюхивается, Чонгук делает несколько шагов в сторону, Тэхен делает столько же ближе к нему, ликвидируя образовавшееся расстояние. Через пару затяжек альфа притаптывает самокрутку и без предупреждения выхватывает пакет из рук Тэхена. — Я провожу. Странная, почти неловкая забота. По крайне мере Тэхен заставляет себя так думать. Возможно, позже обжечься будет больно, но сейчас омега хочет прожить этим чувством и этим моментом. Тэхен замедляет шаг, когда знакомый подъезд показывается впереди. До дома остается всего несколько метров, но ноги вдруг становятся вялыми, словно из них убрали кости. Он украдкой взглянул на Чонгука, тот ступает рядом, засунув руки в карманы, а пакет небрежно болтается на одной из его кистей. Омеге отчаянно хочется продлить эти минуты, найти повод задержать альфу хоть ненамного, но разум твердит, что это глупо. Что он уже и так показался Чонгуку жалким, сначала со слезами в темном переулке, теперь вот с этой неловкой медлительностью. Тэхен топчется около лужайки с цветами, где множество собачьих следов, чувствуя, как покалывающий жар разливается по щекам. Внутри все сжимается от мысли, что сейчас Чонгук просто кивнет и уйдет, а он останется стоять у подъезда, как очередной недалекий омега, не умеющий постоять за себя. — Мы на месте? — Чонгук незаинтересованно окидывает взглядом старый дом с металлической входной дверью, где скаталась краска и облупилась штукатурка. — Ага, — кивает омега, принимая пакеты в руки. — Тогда я пошел, — и правда кивает, разворачиваясь. — Ах, да. Хорошие мальчики не гуляют по ночам, будь осторожен. — Значит, не такой уж я и хороший, — кидает в спину альфе, на что тот ухмыляется, снова помахав из-за спины ладонью. И растворяется в темноте, оставив Тэхена стоять с пакетами и странным теплом в груди.

13.06.1991

Тэхен поправляет скользящую по плечу шлейку футляра, прощаясь с Минсу у выхода из консерватории. После изматывающей репетиции, растянувшейся на два часа из-за одногруппников, которые решили порепетировать композицию для зачета, он мечтает лишь о том, как, придя домой, рухнет лицом в подушку. Летний ветер треплет непослушные пряди волос, когда он, опустив голову, минует каменные ворота. Неожиданный свист заставляет его вздрогнуть. — Хей, Сакси, — раздается знакомый хрипловатый голос. Тэхен резко оборачивается, не сразу разглядев в тени силуэт в темной кепке, подпирающий собой стену. Когда же он узнает Чонгука, то пальцы инстинктивно сжимают ремешок футляра, а сердце судачит где-то в горле. — Как ты меня назвал? — растерянно спрашивает шепотом, раскрывая большие и невинные глаза, обрамленные длинными ресницами. — Ты же саксофонист. Сократил до Сакси, но могу звать тебя Секси, — подмигивает Чонгук, лениво оттолкнувшись от стены, и быстро вынимает руку из кармана, сжимая ту в кулаке. — Лови. Что-то небольшое, но яркое летит прямо в Тэхена, омега ловит крошечное нечто на рефлексах и пристально рассматривает, что попало в его ладони. Аккуратный квадратик, запечатанный в синюю обертку с белыми краями. «Love is» — жвачка, чей клубнично-банановый аромат, говорят, напоминает вкус первого поцелуя, а вкладыши с романтическими цитатами могут предсказать судьбу. Тэхен замер, разглядывая драгоценный подарок. Его пальцы дрожат, когда он осторожно переворачивает упаковку, пытаясь разглядеть мелкий текст на обороте. — Это мне? — не верит, Чонгук же не может просто так подарить ему маленький кусочек дефицитного счастья, не попросив ничего взамен. — Да, бери, пока я не передумал, — Чонгук пожимает плечами, но в его глазах читается неподдельное любопытство. Он наблюдает, как омега с благоговением разворачивает подарок, и впервые задумается, что же такого особенного люди находят в этих розовых квадратиках? Может, дело не в жвачке вовсе, а в том, как загораются глаза Тэхена, когда он держит в руках маленькую мечту каждого омеги. Тонкие пальчики аккуратно отделяют вкладыш от вкусности, Тэхен откусывает примерно половину твердой жвачки, настороженно и медленно пережевывает, удивленно чувствуя на языке яркий вкус клубники и банана. Чонгук скрещивает руки на груди, тоже не дышит, наслаждаясь чужим восторгом. — Очень вкусно, — восклицает Тэхен с широко открытыми глазами, что блестят на свету. — Попробуй. Протягивает ему вторую половинку квадратика, останавливается в десяти сантиметрах от губ Чонгука. Тэхен практически ощущает теплое дыхание на своих кончиках пальцев. — Это же твой подарок, — поднимает брови в удивлении Чон. — Я думал, ты оставил вторую половину на потом. — Вкладыш и правда не отдам, но это слишком вкусно, чтобы не поделиться, ну же, — приближает свои пальчики с жвачкой практически к самым губам. Альфа долго тянуть не стал, дают — бери, как говорится. Намеренно медленно обхватывает губами кончики пальцев Тэхена, задерживаясь на секунду дольше необходимого. Теплая влажность его рта обожгла кожу, оставив после себя едва заметную липкость и странное покалывание. Тэхен судорожно отдергивает руку, будто обожженный, а по его щекам разливается милый в пеструю крапинку румянец, что он может посоревноваться с клубничным вкусом их общей теперь уже жвачки. Чонгук, не спеша пережевывает свой же подарок, прищуривается на довольного омегу, а затем надувает пузырик, вызывая чуть ли не детские радостные возгласы со стороны Кима. — Как ты это сделал? Я тоже хочу, — канючит, не переставая разжевывать сладкую жвачку, что непривычно перекатывается на зубах. Вечерние тени уже легли на асфальт длинными сиреневыми полосами, когда Тэхен, пытаясь удержать равновесие, неловко шагает по бордюру. Его кроссовки то и дело соскальзывают с узкого бетонного ребра, омега балансирует, раскинув руки в стороны. Жвачка во рту упрямо не желает превращаться в пузырь, лишь беспомощно растягивается между зубами, как резиновая нить. — Не забивай себе голову ерундой, — отмахивается Чон, надувая еще один крупный пузырь. Чонгук идет чуть позади, наблюдая за этим немым представлением. В его груди что-то странно сжимается, когда омега, потеряв равновесие, чуть не падает, — Кстати, почему твои экзамены такие долгие? Я ждал тебя больше трех часов. — У меня сегодня не было экзаменов, только занятия, — неспешно отвечает, не обращая внимание на проходящих мимо однокурсников, что вопросительно оглядываются на них. Не каждый день увидишь примерного студента консерватории в обществе карателя улиц. — Летом учиться противопоказано, — сказал альфа и нагловато забрал чужой футляр с инструментом, перекидывая его через плечо. Оглядевшись, он начинает движение в сторону дома Тэхена. Его шаг, обычно такой резкий и стремительный, сегодня почему-то становится немного короче, будто специально медленнее. — Ты так не считаешь, а? Сакси? — Я привык. Разговор об учебе заставляет Тэхена непроизвольно съежиться, его пальцы нервно теребят край рубашки. С детства родители твердят, что он должен добиться лучшего в жизни, а вишенки достаются только тем, кто упорно трудится, поэтому Тэхен не должен жаловаться на распорядок. Летняя учеба — меньшее из зол, которое ему нужно перетерпеть. Чонгук видит это, как тень пробегает по его лицу, как чужие тонкие плечи слегка сутулятся. Но пока что Чон никто для Тэхена, чтобы лезть к нему в душу. Они не замечают, как оказываются у знакомого подъезда. Тени становятся совсем длинными, первые фонари зажигаются тусклым желтым светом. Тэхен останавливается, но не потому что хочет, а потому что просто дорога заканчивается. Идти вместе дальше некуда, Киму только за тяжелую подъездную дверь, Чонгуку же разворачиваться вовсе. Альфа нехотя протягивает футляр с саксофоном, их пальцы на секунду соприкасаются, отдаваясь легким мимолетным импульсом. Омега почему-то не отдергивает руку сразу, и альфа чувствует, как что-то горячее и неудобное подкатывает к горлу. Чон резко отводит взгляд. — Честно говоря, я тогда соврал, — Тэхен остановил Чонгука, который уже развернулся к нему спиной. — Я совсем не знаю наш город, хоть и правда в нем родился. — Хочешь, я покажу тебе Нью-Йорк? — Хочу. Теплое обещание закрепляется на подкорке, когда Тэхен, словно окрыленный, забегает домой, его родителей нет, но старая соседка обязательно доложит им во сколько вернулось их дитя. Тэхен откидывает саксофон в его законный угол и в уличном плюхается на кровать, вытягивая перед собой руки с небольшим вкладышем. «Love is taking a chance» — гласит маленькая записка. К советам Вселенной Тэхен привык прислушиваться.

15.06.1991

День, когда Тэхен впервые без яркого румянца врет родителям, отпечатывается навсегда в памяти, как нечто зловещее, но всецело трепетное. Кровь бурлит в жилах, стоит ему пересечь порог квартиры, делая вид, что спешит на занятия. А через несколько домов его уже ждет Чонгук, привычно прислонившись к стене, с самокруткой в зубах, и затягиваясь так, будто пытается выкурить все свои проблемы разом. Увидев Тэхена, альфа резко выпрямляется, выбрасывает косяк и придавливает его носком кроссовка, оставив на асфальте черный след. В кончиках пальцев у омеги чуть покалывает, дыхание перехватывает, ангелочек на правом плече шепчет, что обман — это смертный грех, а дьяволенок на левом склоняет того бежать к мечте, к чему-то запретному и недосягаемому. Чонгук стоит в белой майке, облипшей на торсе и не скрывающей рукав татуировок, ворот которой слегка потемнел от пота. Солнце палит беспощадно, и капли влаги скатываются по его шее, исчезая где-то под тканью. Выглядит красиво, Тэхен признает, что альфа притягателен не только в своем шарме. — Зачем тебе саксофон? — кивает носом на привычный футляр за спиной Тэхена. Его голос чуть хрипловатый от дыма. — Я соврал родителям, что иду в консерваторию на дополнительные занятия, — объясняет, неловко почесывая нос, что зудит у самых крылышек. — Они бы не отпустили меня, если бы я сказал, что иду гулять с другом. — Строгие типа? — привычно протягивает руку Чонгук, забирая тяжесть на свою спину. — Типа того, — пробует новую формулировку, если бы его папа, учитель классической литературы, услышал его сейчас, то Тэхен точно получил бы по губам. — Залупы, — досадно выдыхает, шагая в противоположную от консерватории сторону. — Кто? — вопрошает, аккуратно оглядываясь. — Какой запущенный случай, — оглядывается на омегу, смотря на него сверху вниз, прежде чем Тэхен успевает извиниться, продолжает: — Ничего, наверстаем. Я тебя познакомлю кое с кем. Тэхен идет за Чонгуком в неизвестность, даже с родителями в этой части города он не был. Отец часто твердит, что в неблагополучных районах даже воздух спертый и тухлый, он может пропитать всю энергетику человека, привязаться темной лярвой и не отпустить. Вопреки ожиданиям вокруг пахнет фастфудом, жаренными сосисками и острой горчицей. На противоположной стороне улицы, где пахнет жареным луком и бензином, Чонгук приостанавливается, кивнув на продавца хот-догов — того самого, что стоит у обочины под ржавым зонтом, обмахиваясь газетой. Слюна журчит во рту, а желудок предательски громко урчит, выдавая Кима с потрохами. Засмотревшись, Тэхен спотыкается о бордюр, еле удерживая равновесие, Чонгук не смог сдержать ухмылки. В голове промелькнула мысль, что этот омега слишком светлый, такой чистый для Чонгука. Боится, что если втянет его в свою жизнь, то испачкает навсегда. — Смотри под ноги, Сакси, а то без зубов останешься. — Я не Сакси! — попытается возмутиться Тэхен, но в голосе нет какой-то обиды. Только что-то легкое, почти счастливое. Еще немного и он привыкнет к этому прозвищу. И Чонгук чувствует, что, возможно, уже слишком поздно что-то менять. — Хочешь? — спрашивает Чонгук, кивая на мужчину. — А можно? — осторожничает, все-таки это его первая прогулка с Чонгуком, которую они оба зареклись называть свиданием. — Идем, — зовет рукой, собираясь перебежать через дорогу. — Переход там, — Чонгук уже шагает на проезжую часть, но Тэхен вдруг хватает его за запястье. — Тут нельзя. Чонгук скалится не зло, а с озорным вызовом. Прежде чем Тэхен успевает опомниться, альфа перехватывает его за руку и мельком оценивает дорогу, где, кроме проезжающего вдалеке желтого такси, никого. Чонгук рванул вперед, утаскивая Тэхена за собой. Асфальт пылает под подошвами, а ветер свистит в ушах, и Тэхен, запыхавшийся, оказывается на другой стороне с бешено колотящимся сердцем. Их руки не расцепляются, остаются в плотном замке. Пальцы Чонгука, грубые и в маленьких порезах, сжимают его ладонь крепко, несмотря на неловкую липкость от вспотевших ладошек. Чонгук не брезглив. Тэхен стоит, тяжело дыша, но в глазах теплится живой огонек, а улыбка, широкая, по-детски искренняя, не скрывает румянца. — Можно, главное не попадаться, — подмигивает Чон, и за руку тянет омегу в сторону лотка с готовой продукцией. Он роется в кармане джинс, выуживая смятые купюры. Будь он здесь с Чимином, они бы просто дернули пару штук, пообещав не трогать продавца поздней ночью. — С чем хочешь? — Не знаю, я не пробовал их раньше, — глаза и правда разбегаются от разнообразия выбора. С луком, с огурцами, двумя видами соусов, все вместе. — Вообще? — Его конкретно подморозило. Для него уличная еда была такой же естественной частью жизни, как сигареты или ночные пробежки по крышам. Он ест фастфуд сколько себя помнит. — Родители не хотели, чтобы я потолстел. Они заботятся о моей фигуре, — голос звучит так, будто он цитирует чьи-то чужие слова. Чонгук хмыкает, но ничего не говорит. Вместо этого он поворачивается к продавцу и делает заказ. — Два. Со всем, — а потом добавляет, уже глядя на Тэхена. — Сегодня ты потолстеешь. Крупный мужчина принимает деньги, отдавая им два хот-дога. Чонгук свой держит небрежно, откусывая сразу половину. Смотрит на Тэхена, что не решается сделать даже первый укус. Альфа уже доедает, а омега только нюхает булочку, что сильно пахнет дрожжами. — Погоди, — говорит Чон с набитым ртом и облизывает пальцы от кетчупа. — Закрой глаза. Тэхен ничего не понимает, но альфе верит. Закрывает. Чонгук достает из набедренной сумки небольшой полароид, быстро находя нужную кнопку. — Кусай, не ссы, я живой, и ты будешь. И когда омега откусывает первый кусок хот-дога, такого жирного, слишком острого, слишком настоящего, то понимает, что свобода пахнет именно так. Жареным луком, дешевым кетчупом и легким шлейфом табака от чужой сигареты. Когда Тэхен открывает глаза, пережевывая кусочек, то Чонгук его чем-то ослепляет. Лишь через секунду до Кима доходит, что яркая вспышка принадлежит фотоаппарату. Чонгук аккуратно берет теплую фотографию за уголки, обмахивая ее, чтобы не появились проплешины. — Откуда у тебя полароид? — не все могут позволить себе телефон, не говоря о камерах. — Да, так, от дядьки достался, — отмахивается и быстро переключает внимание Тэхена на саму фотографию. — Смотри, ты здесь очень довольный, так вкусно? Чуть насмехается, показывая на круглые щечки омеги, которые на фото выглядят, как у белки, что запасается орехами на зиму. Тэхен наиграно-обиженно тыкает альфу под ребрами, но демонстративно кусает сосиску второй раз. Щурится своими лисьими глазками, отходя на два шага назад. Улыбается, приставляя к перепачканным соусом губам хот-дог, склоняет голову к плечу. Чонгук его понимает без слов, снова направляя объектив на омегу.

17.06.1991

Говорят, что к хорошему быстро привыкается, и это чистая правда. Всего за несколько дней неоновые вывески баров стали казаться Тэхену роднее, чем строгие нотные линейки в его учебниках. Запах жареного фастфуда въелся в кожу, не смываясь даже после долгого душа с фруктовым гелем из круглого флакона. Чем глубже Тэхен падает в бездну жизни Чона, тем увереннее он себя чувствует в неконтролируемом полете. На третий день прогулов Тэхен, уже не запинаясь, врет родителям о дополнительных занятиях, закидывая футляр с инструментом за плечо, что стал для него пропуском на улицу. Омега не прикасается к саксофону почти пять дней — неслыханное преступление для него. Но тем приятнее будет взять его в руки спустя время. Ему нравится играть, нравится, когда взгляды направлены на него, восхищенные, завистливые — не важно. Тэхен в игру вкладывает чувства, что превращаются в музыку. Люди слышат песнь его души. Чонгук привычно ждет его в переулке, держа в руках самокрутку, с которой падает пепел. Чон взглядом просит омегу немного подождать пока он закончит. Альфа затягивается так, что дым выходит через ноздри. Выкинув окурок, Чонгук ботинком размазывает остатки жженной травы по асфальту, и вытерев ладони о штаны, протягивает руку Тэхену. Футляр с саксофоном мгновенно перекочевывает на его плечо. — Куда пойдем сегодня? — в нетерпении Тэхен высовывает кончик языка меж губ, смачивая их. На несколько секунд мир альфы сужается до этого розового язычка, мелькнувшего между губ. Он забыл, что хотел сказать. Забыл, где находится. — Чонгук? — А? Да, — альфа резко встряхивает головой, будто вынырнув из воды. — Сегодня… У него нет каких-то планов или маршрутов, он два дня гулял с Тэхеном по своим привычным дорогам, ел то, что ест всегда, может пора его познакомить с теми, кто заполняет его окружение. Не со всеми, конечно же. — Ага, — омега идет рядышком, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Жарко. Лето не знает пощады, окружая людей своими тепловыми волнами, будто хочет заживо сварить людей. Они идут в тенечке от деревьев, посаженных вдоль дороги. — Сегодня я тебя кое с кем познакомлю, — на его губах появляется что-то среднее между улыбкой и оскалом. Ему тоже жарко и парко, волосы у лба скатались в сосульки, а майка прилипла к спине, но Тэхен признает, что Чонгуку идет этот небрежный вид. — Хорошо, — предвкушение разлилось по венам. Чонгук редко говорил о своих друзьях и знакомых, о родителях никогда не упоминал, предпочитая слушать омегу или рассказывать о своих чуть выходящих за рамки закона похождениях. Теплое марево потихоньку кружит голову, напекает, что при прикосновении к волосам обжигаешься. Они минуют переулки, где у мусорных баков толпятся пропащие люди, где воздух был густым от вони канализационных труб. Проходят мимо разгромленных витрин, исписанных кричащими граффити. И выходят в приличный район, где через каждые три метра стоят рабочие фонари, где на витринах нет решеток, а продавцы не стоят с оружием около своих прилавков. Район похож на тот, в котором живет Тэхен, только без мелькающих в голове родителей, которые запрещают даже дышать не тем воздухом. Спустившись по каменистой дорожке, Чонгук тормозит около входа в бар, о котором гласит чуть покосившаяся неоновая вывеска. — Тебе понравится, — заверяет того Чон, видя боязливое замешательство на лице омеги. — Не уверен, — морщится, смешно поджимая крылья носа. Чонгук толкает дверь плечом, впуская внутрь волну уличного зноя. За ним неуверенно заходит Тэхен, щурясь от резкого перехода из солнечного света в полумрак. Воздух внутри бара густой, непривычно тяжелый — смесь табачного дыма, дешевого пива и чего-то жареного, что давно пригорело на кухне. Стены, облепленные афишами Metallica и The Clash, дрожат от оглушающих басов, льющихся из колонок. За стойкой, протирая бокал потрепанным полотенцем, стоит омега с выбритыми висками и серьгой в виде гитарного медиатора. Он перебрасывается о чем-то с поваром, что мелькает за дверью кухни, оставляя за собой шлейф подгоревшего масла. Посетителей не так много, но для будничного утра достаточно. Большинство из них сорокалетние мужчины, что тяжелыми взглядами оценивают омегу, но Чонгук подталкивает его ладонью меж лопаток, приближая к барной стойке. — Не беспокойся о них, Сакси, они уяснили, что ты под моим крылом, — губы альфы почти касаются его уха, дыхание обжигает кожу. Тэхен чувствует, как по спине пробегают мурашки, но не от страха, а от чего-то другого, чему названия еще нет. Без жестов направляет его взгляд в угол бара, где сидит смутно знакомый мужчина. Тэхена, не смотря на сломанный кондиционер, мерзлячно передергивает, мурашки кусают кожу от свежих воспоминаний, что ранами кровоточат. На ухо вновь ухмыляется Чон, укладывая большую ладонь на его талию, он тянет его к высоким стульям и лично усаживает на один из них. — Я не хочу тут быть, — упрямо шепчет Тэхен, голос хрипит от страха, что будет, если Чонгук решит уйти и бросить его здесь. Омега здесь в одиночку не протянет. Знойная улица, где асфальт буквально тает от жары, его привлекает все больше и больше. — Просто почувствуй, как тут кайфово, — оглядывается по сторонам, из колонок играет заезженный американский рэп, кто-то в другом конце бара смотрит повтор матча Yankees без звука. Кто-то стучит пивной кружкой по столу, когда бьющий промахивается в третий раз. — Пиво будешь? — Я не пью, — Тэхен качает головой, и бармен за стойкой задерживает на нем взгляд, перестав вытирать бокал. — Ладно, — альфа вовсе не настаивает. — Может будешь колу? — не успевает Тэхен согласиться, как с соседнего столика проносится приглушенный свист, Чонгук оборачивается, отчего его плечи мгновенно каменеют. — Юнги, присмотри за ним. Альфа обращается к бармену, после чего, потрепав Тэхена по голове и оставив около него футляр с саксофоном, отходит к парню и о чем-то с ним активно начинает переговариваться. — Значит колу, — бармен больше бормочет себе под нос, чем говорит вслух. Его пальцы, украшенные тонкими серебряными кольцами, ловко выхватывают из холодильника жестяную банку, покрытую инеем. Он ставит ее перед Тэхеном с легким стуком. — Меня Мин Юнги зовут. — Спасибо, — Тэхен обхватывает банку длинными пальцами, сразу же смахивая капли конденсата, стекающие по ней. — Ким Тэхен, — запоздало представляется Кола холодная, почти ледяная, создающая приятное ощущение на перегретой от уличного зноя коже. Он делает первый глоток, и шипящая сладость взрывается на языке. Это дешевая кола, из тех, что родители иногда покупают ему в награду за успехи в учебе. Но почему-то здесь, в этом душном баре, где воздух пропитан дымом и чем-то подгоревшим, она кажется вкуснее всего, что он пробовал до этого. Даже лучше того травяного чая, который отец привез из Турции, когда был в командировке. Газировка быстро теряет холод, теплея в липкой жаре бара. Пузырьки сходят на нет, но Тэхен допивает ее до конца. Чонгук не подходит к нему, продолжая о чем-то спорить с альфой за тем столом, даже на сверлящий взгляд Тэхена не реагирует, будто и правда не чувствует. — Вы давно знакомы с Чонгуком? — спрашивает Юнги и той же тряпкой из-под стаканов протирает уже барную стойку. Тэхен делает пометку в голове, чтобы не пить здесь ничего из стаканов. — Примерно две недели, — неловко отвечает. В голове уже крутятся самые неприятные предположения, начиная оттого, что Чонгук его все это время водит за нос, чтобы снова заманить к тому мужику, и заканчивая тем, что Юнги его омега, а Тэхен просто по детской глупости влюбился в занятого мужчину, подумал, что он кому-то нужен. — Ого, знаешь, он никогда не знакомил нас с кем-то из своих пассий, — бармен приподнимает бровь, расставляя стаканы по полкам. — Ты первый. — Я не пассия, — Тэхен обиженно отодвигает пустую банку, чувствуя, как щеки наливаются жаром. Они всего лишь погуляли несколько раз. Разве этого достаточно, чтобы на него вешали такие ярлыки? — Боже, сколько тебе? Восемнадцать? — лицо Юнги внезапно меняется, в глазах вспыхивает раздражение. — Двадцать, — поправляет чужие предположения. — Тогда точно должен понимать, что «пассия» в этом кругу не оскорбление, а статус, — Мин выдыхает, стараясь не пугать новенького малявку. В основном омега всегда сдержан и умеет контролировать эмоции, но бывают моменты, когда Мин взрывается на ровном месте из-за ерунды. — Я запомню, — отводит взгляд, медленно скользя им по помещению. Зацепляется за небольшой деревянный подиум около окна, тот небольшой, но вместил бы трех человек, — Там сцена? — Да, по вечерам выступает Джеки, скрипач, но его хватает на две композиции, а потом он присоединяется к мужикам и глушит с ними коньяк, — Юнги опирается на локти, рассматривает Тэхена лениво, пытаясь понять, что именно зацепило Чонгука в этом омеге. — Понятно, — на самом деле Тэхен хочет попробовать выступить на настоящую публику, не изголяться в огромном зале консерватории для скучающих родителей других студентов, которых едва набежит двадцать человек. — А я могу тут выступить? — Ты? — Юнги только сейчас обращает внимание на футляр, стоящий у ног Тэхена. В минутной паузе неловко чешет затылок, поглядывая на Чонгука, что все еще повернут к омегам спиной. — Нет, Чон мне голову открутит, если я позволю тебе выступать среди пьяных свиней. Хотя владелец тебе щедро бы заплатил. Молодой красивый омега играющий живую музыку, сюда не то, что свиньи сбегутся, голуби слетятся. — Может все-таки могу? — спрашивает аккуратно, поджимая губы и складывая ладошки в молящем жесте. — Пожалуйста. — Проси разрешение у своего альфы, — отрезает Юнги, резко поворачиваясь к полкам с бутылками. Тэхен уже готов надуться, но времени на обиды нет, потому что голоса за соседним столиком стихают. Чонгук скоро вернется и тогда точно гайки затянутся окончательно. — А ты чья пассия? — слова вылетают быстрее мысли. Невежливые, резкие, под стать этому месту, где мораль давно утопилась в алкоголе и растворилась в сигаретном дыму. В баре полно свободных альф, готовых на все ради красивой добычи. А Юнги красив, даже слишком, чтобы быть незанятым. — Больно ты смелый стал от банки колы, просрочена может? — усмехается, но не злится. — Парень, с которым разговаривает Чонгук, я с ним трахаюсь года четыре. Чимин норм, у нас типа романтика, отношения по обоюдной нужде. Мне защита от ублюдочных свиней, ему авторитет в определенных кругах. — И ты вот так мне рассказал? — Тэхен замирает. Он не ожидал такого откровенного ответа. Для него такие темы — табу, даже если вопрос задал он сам. — Это и так все знают, — Юнги лишь закатывает глаза. — Что все знают? — за спиной Тэхена раздается голос Чонгука. Теплая ладонь ложится омеге на плечо, и Ким невольно прижимается спиной к груди альфы. — Что ты дикий собственник, — невозмутимо бросает Мин, подмигивая Тэхену. — Я просто не люблю делиться своим, — Чонгук хрипло смеется, сильнее сжимая пальцы на плече Тэ. — Одно и то же.

18.06.1991

Обычно свои выходные Тэхен проводит, запершись в комнате, доводя себя до изнеможения репетициями, так что губы воспаляются от мундштука, легкие горят, а пальцы дрожат от напряжения. Но сегодня первая суббота, когда саксофон остается в футляре, пылясь в углу. Отца вызвали на работу контролировать строительство объекта, а в университетах сейчас защита дипломов, где его папа сидит в комиссии. Омега предоставлен сам себе. Тэхен валяется на диване, переключая каналы. Утренние новости сменяются фитнес-программой, где подтянутый омега в обтягивающем трико слишком бодро призывает к активности. Тэхен вздыхает и выключает телевизор, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Мысль о том, чтобы сбежать вглубь города не покидает его с самого утра. Одна беда — на работе не только его родители, но и Чонгук. Альфа обмолвился об этом вчера, когда Тэхен предложил встретиться пораньше. Он мог бы пойти сейчас к Чонгуку, но тот не поделился секретом где трудится. Маленькая лампочка зажигается над головой Кима, когда он вспоминает о хмуром омеге из бара, который с Чонгуком определенно на короткой ноге. Юнги точно должен знать, где можно найти Чона. Если бы Тэхену в тот же день, когда он встретил этого странного татуированного альфу, сказали, что он будет от него зависим и будет желать с ним встреч, то посчитал бы этого человека сумасшедшим. Тэхен надевает мешковатые джинсы и белую майку. Ругается под нос на родителей, которые снова куда-то закинули ложку для обуви, когда прижимает пальцы между пяткой и задником кроссовок. На улице снова жарко, что пот стекает по вискам, заставляя его вздрогнуть от сырости за ушами. Маршрут до бара, где работает Юнги, Тэхен запомнил хорошо, находит его почти сразу, забегая в душное пространство. Игнорирует заискивающие свисты в свою сторону, точно зная, что никто к нему не осмелится подойти. Юнги за стойкой поднимает голову, удивленно вскидывая брови на нежданного гостя. — И чего ты пришел? — сразу переходит к делу Мин, когда Тэхен усаживается поудобнее на барном стуле. — Где сейчас Чонгук? — пытается быть смелым, хотя трусливое сердечко вырывается из грудной клетки, когда пьяные мужчины проходят слишком близко, а то и вовсе задевают руками. — Не ищи его, если захочет, он сам к тебе придет, а может нет, — Юнги достает поднос с тремя стаканами, вытирая тряпкой лыска. — Не привязывайся к подобным парням, ничем хорошим подобное не заканчивается. — Чонгук обещал показать мне Нью-Йорк, а еще сказал, что дружелюбный, он подарил мне лавизку и защитил от… защитил в общем, — Тэхен нервно прикусывает нижнюю губу, лишь бы не сорваться. Сжимает пальцами стойку до побелевших костяшек. — Мальчик, — Мин отставляет от себя стакан, концентрируя внимание Тэхена на себе. — Чонгук не такой каким ты его видишь, он другой, совсем не святоша, даже если защитил тебя от животного человеческого вида, — бармен замолкает, будто взвешивая, стоит ли продолжать, понимает, что это будет явно лишним. Но потом все равно говорит, потому что кто-то должен разбить эти розовые очки. — Просто пожалел, чтобы у тебя потом таких, как он, не было. Тэхен прекрасно понимает, что дети улицы рождаются не от большой любви. — Мне все равно, — говорит он, и голос звучит выше обычного, почти по-детски. Но в нем есть сталь, тонкая, хрупкая, но настоящая. — Даже если и пожалел, я хочу к нему. — Не жди от него нежности или заботы, и не забывай такие, как он, в любви не признаются, — Юнги протягивает смятую салфетку, на которой чернилами расплылся адрес. Тэхен принимает ее дрожащими пальцами, бумага тут же становится влажной от его потных ладоней. В этот раз Юнги не был с ним так мил и вежлив, он решил окунуть его в липкую правду по самые ноздри, надеясь, что Тэхен захлебнется в страхе и сбежит, не став его частью. — Спасибо, — но Тэхен лишь сжимает салфетку в кулаке. Мин провожает его с какой-то странной смесью жалости и раздражения во взгляде. Тэхен слишком маленький, слишком невинный, чтобы понять чужую неочевидную заботу. Улица, указанная в записке, оказывается знакомой. Они проходили здесь с Чонгуком пару дней назад мимо ржавых пожарных лестниц и граффити с полустертыми надписями. Ворота автомастерской открыты, изнутри доносится лязг металла и грубый смех. Тэхен замирает у входа, не решаясь переступить порог. Когда из тени появляется Чимин, то он начинает волноваться сильнее. Альфа вытирает руки ветошью, оставляя на ткани черные масляные пятна. — Ты откуда тут? — хмуро бросает, разминая затекшие от долгой работы плечи. — Я ищу Чонгука, — Тэхен прикладывает весомые усилия, чтобы не запнуться на полуслове. — Он внутри, найдешь под такси, — показывает большим пальцем себе за спину, разрешая зайти, а сам, покопавшись в глубоких карманах рабочего комбинезона, достает смятую сигарету и пару спичек. Внутри мастерской воздух настолько густой, что его можно почти жевать. Тэхен осторожно ступает по бетонному полу, усеянному масляными лужами, переливающимися радужными разводами. Чонгук и правда находится около желтого такси, он стоит, согнувшись над разобранным двигателем, тихо матерится, когда у него не с первого раза получается открутить гайку. Капля пота скатывается по его виску, оставив след на грязной коже. Челка прилипла ко лбу, а между лопаток темнело мокрое пятно. — Блять, — его голос звучит хрипло от дневного молчания. Чонгук выпрямляется, оставляя на капоте отпечатки своих грязных ладоней. — Сакси? В глазах альфы нет ни злости, ни раздражения, только удивление, быстро сменившееся чем-то теплым, почти смущенным. — Привет, — неловко поднимает руку, играясь пальчиками. — Мне стало скучно дома, и я решил прийти к тебе, ты же не против? — Оставайся, только здесь грязно, смотри куда ступаешь или садишься, — показывает подбородком на захламленную мастерскую, а потом тыльной стороной ладони вытирает пот со лба, оставляя черную полоску по кромке волос. Тэхен находит относительно чистый стул в углу и осторожно опускается, стараясь не запачкать светлые джинсы. Время тянется медленно. Он тихо напевает себе под нос отрывки из «Лунной сонаты», пальцы сами собой отбивают ритм на коленях. Чонгук время от времени бросает на него взгляд, кряхтит, когда что-то не получается, но слушает. Даже если не понимает. — Ты что, пальцами в воздухе играешь? — хрипит Чонгук, бросая гаечный ключ в ящик с грохотом. Тэхен смущенно опускает руки, зажимая ладони между бедер. — Привычка. Вчера разбирал каденцию из концерта Крестона, — родители всегда говорят закреплять по несколько раз пройденный материал, поэтому ему кажется, что он бессовестно бездельничает, прожигая хороший день, вместо того, чтобы практиковаться в игре. Даже если он не ходит в консерваторию несколько дней, это не значит, что и дома он освобожден от практики, отец не допустит его прохлаждайства. — Че? — Саксофонный концерт. Там в третьей части… — Тэхен замолкает, видя абсолютное непонимание в глазах Чонгука. Альфа фыркает и снова наклоняется над двигателем. Тэхен старается ему не мешать, самостоятельно изучает внутреннее убранство мастерской, фыркает на смятые банки из-под пива и газировки, уныканных по углам, но сам вставать и прибираться не спешит. Смотреть, как работает альфа, оказывается неожиданно приятным времяпрепровождением. Тэхен ловит себя на том, что его плечи сами собой расслабляются, а в груди поселяется странное, теплое чувство, похожее на объятия крыльев бабочки — прозрачное, тонкое, но ощутимое до маленьких мурашек. Он наблюдает, как альфа копается в двигателе, и понимает, что Юнги был неправ. В этом мужчине нет ни капли той черствости, о которой твердил бармен. Когда Чонгук смеется, его глаза становятся такими узкими, что видна лишь небольшая щелочка, а в уголках губ появляются ямочки. Когда он слушает Тэхена, то наклоняет голову в его сторону, будто стараясь не пропустить ни единого слова, даже если не понимает ни черта в его музыкальных терминах. И, наверное, то как легко он отдал свое сердце в руки сильному мужчине, его пугает. Как быстро дни без Чонгука стали казаться неправильными, будто до этого Тэхен не жил, а существовал. Думать про родителей больнее всего. Когда те узнают, что их сын, их большая гордость, променял консерваторию на прогулки с альфой, то хороший исход будет маловероятен. Однако, открывая глаза и наблюдая, как при виде него у Чонгука расслабляются брови, а на губах появляется легкая улыбка, Тэхен понимает, что не зря он пошел на поводу у своих чувств. Чонгук же, копаясь в горячей ржавой развалюхе, понимает, что не должен претендовать на место рядом с этим омегой. Он не достоин его, даже маленького пальчика. Смотря на свои руки, по локоть перепачканные в липком жарком масле, он боится испачкать Тэхена. Боится, что однажды его проклятая жизнь постучит к нему, когда Тэхен будет рядом, и он не сможет защитить этого хрупкого омегу. Но когда Тэхен сидит в углу мастерской, стараясь не запачкать светлые джинсы, и тихо напевает что-то на своем, Чонгук понимает, что уже он не отпустит. Омега сам к нему пришел, сам нашел, сквозь неуверенность и страх пришел к Юнги и спросил где он. Альфа впервые за долгие годы чувствует себя по-настоящему живым и нужным. И если Тэхен захочет уйти, то Чонгук, скрепя сердце, разожмет пальцы. Но пока этот омега смотрит на него своими большими, доверчивыми глазами, он будет бороться за эту хрупкую, новую связь между ними, которую пока страшно называть любовью.

19.06.1991

В воскресенье Тэхен остался дома под присмотром родителей, которые ежечасно проверяли его игру на саксофоне. Спустя долгие часы упражнений, омега отложил инструмент в сторону, подходя к рабочему столу. Во втором ящике в старой нотной тетради лежал его первый вкладыш из лавизки, ему казалось, что он зачитает его до дыр, текст немного поистерся, поэтому сейчас Ким старался меньше брать его в руки. Отец за ужином спрашивал об успехах в консерватории, интересовался, что говорят преподаватели сына, и конечно, вновь сказал, что не сможет посетить его отчетный концерт из-за большой нагрузки на работе, но точно послушает сольное выступление Тэхена дома. Самое смешное, что Тэхен соврал про дату концерта, ведь отец все равно никогда не проверит правдивость его слов.

27.06.1991

Родители уходят раньше, чем просыпается Тэхен, поэтому, когда он пьет травяной чай на кухне в полном одиночестве, то ощущает небывалую легкость. Нет глупых однотипных вопросов от отца, что уже в горле плешь проели. Нет папы, что наседкой приседает сыну на уши, по третьему кругу обговаривая критерии поиска для будущей пары. Наличие образования занимает первую строчку бесконечного списка, далее стоит: собственное имущество, приверженец традиций и упование церкви. По папиной логике, ему годится либо засохший в бальзамине церковный староста, либо мажор с пятой авеню, меняющий любовников каждый вторник. Отрывной календарь, что висит около мерно жужжащего холодильника, гласит, что первый месяц лета практически позади. Тэхен отрывает шуршащий листочек, про который забыли родители в спешке, скомкивает и выбрасывает в мусор. Отец заметил вчера провалы в его некогда виртуозной игре. И не врал. Омега прогуливает консерваторию почти две недели. Промежуток незначительный для других, но существенный для профессионального музыканта. К его сожалению, родители не дураки. Поэтому Тэхен начал снова практиковаться по вечерам по старым записям, чтобы создать иллюзию разнообразия. Включенное радио начинает кряхтеть какой-то рекламой, заставляя его вздрогнуть. В небольшой спешке Тэхен убирает за собой посуду, выключает радио, и последний раз пробегаясь взглядом по квартире, выходит из дома. Они договорились с Чонгуком встретиться на перекрестке, а затем альфа пообещал устроить для него маленький сюрприз. Жара висит плотным одеялом. Даже тени кажутся раскаленными. В кончиках пальцев стреляет мелкими острыми импульсами, когда Тэхен перебегает дорогу в неположенном месте. Есть отголоски чужого присутствия. Маленький бандит просыпается в нем, вернее один альфа его пробудил. — Хэй, Сакси, — голос Чонгука разливается медом даже в этом пекле, когда он выходит из-за поворота. Серебряное колечко на нижней губе поблескивает, когда он ухмыляется. — Подгоняй сюда. Зажмурившись от яркого солнца, Тэхен делает над макушкой козырек из ладоней, чтобы добежать до Чонгука. Даже эти несколько минут даются трудно, считанных мгновений хватает, чтобы покрыться пленкой пота и чувствовать себя мокрым липким лягушонком. Одно радует, не он один изнывает от жары, ворот майки Чонгука тоже мокрый, когда тот вытирает им пот с лица. — Хэй, — отвечает ему Ким, прищуриваясь. Чонгук легко усмехается, снимает с себя кепку и надевает ее на голову Тэхена, надавливая козырьком ниже к самому носу. Даже она пахнет альфой — терпким бензином, жженой травой и ванильным лосьоном. Когда омега приподнимает козырек пальцами, то перед глазами предстает широкая спина, обтянутая белой майкой. Золотистые мышцы Чона медленно перекатываются при каждом шаге, заставляя Тэхена сглотнуть набежавшую слюну. В два шага омега нагоняет Чона, что приноровился ходить медленнее, меньше делать шаг, и это ради него одного. Ким обхватывает ладонью чужое предплечье, пристраиваясь рядом, неважно, что на улице такая жара, от которой на стеклах витрин можно жарить яйца. Тэхену комфортно, липко, жарко, да и Чонгук совсем не против. — Куда мы? — внутри жжет любопытство, с которым он спал всю ночь и пил утром чай. — Все еще сюрприз, а пока что, — Чонгук роется в небольшой сумке, выуживая оттуда знакомый синий квадратик. — Держи. — Спасибо, — только Тэхен потянулся к жвачке, как ладонь Чонгука сжалась. — Один момент, — не обращает внимание на пытливый взгляд медовых глаз, не чувствует и того, как пальцы Кима плотнее сжимаются на его предплечье. Чонгук раскрывает фантик и, поймав взгляд омеги, медленно прикусывает жвачку меж губ, чуть наклоняясь к нему так, что Ким чувствует его теплое дыхание на коже. А Чон подстегивает, играясь бровями. У Тэхена коленки подкашиваются от осознания, что сейчас он может случайно коснуться губ альфы своими, что легкое касание может перейти в настоящий первый поцелуй. Чонгук наклоняется ближе, вынуждает омегу быть смелее и решительнее. Переборов стеснение, Тэхен привстает на носки, оперевшись обоими ладонями на Чонгука, и осторожно откусывает примерно половинку жвачки. Губы едва касаются. До поцелуя миллиметр. Но немного задержавшись, он возвращается на место, раскусывая химозный клубничный вкус. Уши мгновенно краснеют оттого, что он правда ждал, когда Чонгук прильнет к его губам и украдет первый поцелуй. Указательным пальцем альфа гладит его по зарумянившимся щекам, тихо посмеиваясь. Тэхену хочется спрятаться, и единственным подходящим местом оказывается грудь альфы, куда он утыкается лицом. Самое приятно, что сердце альфы бьется так же часто, как его собственное. Тонкие пальчики сами находят низ чужой майки, сжав ткань между ними. — Хватит стесняться, — горячо шепчет в пылающее ушко, обхватывая несопротивляющегося омегу за талию. — Идем, Сакси, сюрприз, конечно, далеко не убежит, но может уйти на обед. Не отрывая глаз от асфальта, Тэхен идет вперед, держась за временами хихикающего альфу, что дует пузыри из клубнично-банановой жвачки. А Тэхена этому он так и не научил. Вообще с этим альфой забываются любые проблемы, забываются родители и душная консерватория. Есть только грубая ткань Чонгуковой кепки, под которой намокают пряди челки, и клубнично-банановый привкус на языке, сладкий и химозный. — Кстати, ты не замечаешь за собой, как часто говоришь о музыке? — Чонгук поддевает его за козырек, заставляя омегу встрепенуться. Ведь последние две улицы Тэхен пинает камушки под ногами. — Не знаю, мне кажется, что как обычно, — пожимает плечами, кистью руки упираясь в плотный бок альфы, пытается отодвинуть от себя эту тяжелую жаркую печь. — Скучаешь по консерватории? — спрашивает он неожиданно. — Ты же знаешь, что тебе не обязательно постоянно пропускать. — Знаю, — кивает, придерживая кепку. — Но ты был прав, учиться летом незаконно. Единственное за что я переживаю, что не зашел к преподавателям и не сказал об отказе от летних занятий, — омега делает паузу, впиваясь взглядом в трещину на тротуаре. — Я схожу, правда. — Ага, передо мной не нужно отчитываться, ты взрослый омега, разберешься, — оглядывается по сторонам в привычном напряжении, прежде чем крепче сжать Тэхена за руку и перетянуть через дорогу. — Но если нужна будет помощь, можешь смело рассчитывать на меня, я не оставлю тебя одного. Обещаю. Голос его низкий, почти приглушенный, но слова звучат четко, как удары метронома. Это обещание звучит ценнее, чем тысяча обещаний от отца, которых тот не сдержал. Они идут дальше, углубляясь в район, где даже торговцы дремлют под навесами, спасаясь от зноя. Воздух густой, пропитанный запахом перезрелых фруктов и бензина. Магазин пластинок притаился между забегаловкой с хот-догами и лавкой старьевщика, его вывеска выцвела до блекло-голубого, буквы едва угадывались. Дверь, облепленная наклейками групп и объявлениями о концертах, жалко скрипит, когда Чонгук толкает ее плечом. Помещение небольшое, в котором расставлено все настолько компактно, что можно ощутить себя змейкой из старой игры, когда проходишь по узким проходам между стеллажами. В теплом свете видна оседающая пыль, что никогда не покинет это место. У Тэхена щемит в груди, когда он проходится пальчиками по корешкам пластинок, еле касаясь. Щекотно. Пыль цепляется за подушечки, оставляя серый налет, который он невольно скатывает в крошечные шарики, наблюдая, как они падают на потертый линолеум. Запах воска и нагретого пластика не покидает легкие, щекочет в носу, заставляя Тэхена вспомнить о моментах уже далеких, но не забытых. — Здесь можно послушать пластинки? — его голос звучит тише, чем обычно, почти растворяясь в гуле магазина. Чонгук, до этого момента молча следовавший за ним как тень, не скрывает довольной морды. Знал, как угодить, как заставить омегу задыхаться в щемящих чувствах. — Ага, вот там стоит граммофон, — показывает в сторону, где стоят двое парней в растянутых футболках и крутят регулятор скорости. — А если правильно попросить у старика за прилавком, то он и плеер может дать для кассет. — Правильно попросить? — Тэхен слегка теряется, поджимая пальцы около груди. — сказать: «пожалуйста»? — Почти, — альфа загадочно подмигнул, оставляя пространство для догадок. Детали не раскрывает, но дает понять, что проблем у них точно не возникнет. В последнее время Тэхен перестает задаваться вопросами о методах Чонгука. Как тот узнал, где учится омега, во сколько заканчивает, по каким магазинам ходит, почему в каждом районе находится хоть один человек, с которым тот обязательно перекинется парой слов или жестами. Откуда он берет эти маленькие редкие жвачки. Некоторые двери самому открывать не стоит, лучше дождаться, когда тебя в них пригласят. Тэхен активно перебирает аккуратными пальчиками старые картонки, поднимая пыль. Первый стеллаж, второй, пока глаза не находят знакомую обложку. Он осторожно забирает пластинку в картонке, смахивая пыль с прозрачной защитной пленки. Грустная улыбка трогает его губы, так жаль, что старый владелец магазина уже физически не может ухаживать за своим товаром, а ведь именно на таких гладких поверхностях пыль оседает особенно охотно. — Что это? — альфа склоняется, пытаясь разобрать слова, но обложка полностью на иностранном языке. — Ноктюрны Шопена, — отвечает с придыханием и проводит пальцем под глазами, смахивая выступившую влагу. Чонгук не давит, кивает, давая время пережить внутреннюю бурю. Они подходят к граммофону, около которого продолжают крутиться двое парней, которые при виде Чона, быстро замолкают, забирая свою пластинку. Тэхен лишь фыркнул, аккуратно размещая пластинку на вращающемся диске. Игла опустилась с тихим потрескиванием, и первые ноты полились, наполняя магазин знакомой мелодией. Прислонившись к выбеленной стене спиной, Чонгук скатывается вниз, устраивая руки на коленях. Через несколько минут Тэхен присаживается совсем близко, укладывая кудрявую голову на чужое плечо. Щеки пылают от неловкости и духоты, но Тэхен лишь сильнее притирается к горячей коже Чона, словно котенок, что наконец нашел защиту у дворовой собаки. Чонгук не отказывает себе в вольности боднуть носом омежью макушку, что щекочет пушистыми волосами. Полчаса пролетают незаметно, Тэхен мысленно где-то далеко, хотя глаза прикованы к альфе. Узкие ладони сами тянутся к Чону. Кончиками пальцев он повторяет контур некоторых рисунков, кожа под чернилами, сухая и шершавая, кажется, Тэхен понимает зачем альфе ванильный лосьон. Нежные подушечки натыкаются на шершавые поверхности и гладкие выступы, перекрытые яркими тату. — Было больно? — тихо шепчет омега, будто боится нарушить хрупкую тишину. — Что именно? — голос Чонгука немного заспанный и усталый, старая льющаяся классика убаюкивает, дарит состояние покоя. — Все, — Тэхен, еле надавливая, проводит пальцами по гладким шрамам. — Если про шрамы, — альфа задумывается, но руку не выдергивает, позволяя теплым пальцам Тэхена гладить по ним. — То не помню уже, давно было, а свежие заживают быстро. А тату, больно, но терпимо. Да и все зависит от места, где бьешь; цвета, твоего восприятия боли, ну, и от мастера. — А что они значат? — Тэхен скользит указательным пальцем от запястья до сгиба локтя. — Многие ничего не значат, я был так сказать моделью, по факту просто «крысой подопытной», мне платили за то, что я даю практиковаться на своем теле. Вышло даже сносно, я думал, будет хуже, — делится с ровным дыханием, в голосе нет обиды, лишь усталое принятие. — Хотя есть одна татуировка, которая мне дорога. — Какая? — из множества Тэхен старается выцепить ту самую, что должна отличаться. — Тигровая лилия, — переворачивает руку так, чтобы омега видел рисунок полностью. — Это цветок моего рождения, я набил его потому что мне понравился смысл, — ненадолго замолкает, и на долю секунды на его губах появляется теплая улыбка. — «Пожалуйста, люби меня». Тэхен замирает, раскрывая глаза в изумлении. Сердце начинает биться так сильно в грудной клетке, что, кажется, будто его слышно на другом конце магазина. — Отомри, Сакси, — говорит Чон омеге на ушко, тихо и бархатно посмеиваясь. — Прости, — густо краснеет Ким и становится похожим на вареного рака, которого Чонгук видел только на рекламных щитах. — Не извиняйся, — лохматит омежьи волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. Резкий шипящий звук остановившейся иглы обрывает последние ноты, оставив в воздухе лишь тихий гул старого граммофона. Чонгук нехотя поднимается и потягивается, хрустнув костяшками пальцев, мышцы спины приятно заныли после долгого сидения на полу. Он лениво отряхивает джинсы от несуществующей пыли, затем оборачивается к Тэхену, который все еще сидит, скрестив ноги, его пальцы бессознательно сжимают край футболки. Наклонившись, альфа протягивает ему руку и помогает встать. Он придерживает омегу за талию, ждет, когда Тэхен восстановит силу в ногах. Кепка осталась лежать около граммофона, поэтому Чонгук первым делом устраивает ее обратно на голове омеги. — Спасибо за это, — возможно, Чонгук никогда не осознает ценности этого момента для Тэхена, но для омеги этот день навсегда сохранится в закромах памяти. — Расскажешь? — Чонгук склоняет голову набок, любопытство тлеет в его взгляде. — Мой дедушка играл на фортепиано, и больше всего он любил Ноктюрны Шопена, прерывался только на перекур, — Тэхен делает шаг назад, неловко перекрещивая руки на груди и обхватывая себя за плечи. — Я своих дедушек даже не видел, — вдруг сказал он, и это прозвучало так неожиданно откровенно, что Тэхен поднял на него глаза. — А из предков только папа был, недолго, правда. Слова Юнги обретают физическую форму. Медленно, почти неуверенно, он поднимает руку, положив ладонь на плечо Чонгука, тот не отстраняется. Тэхен при живых родителях чувствует себя сиротой, от которого воспитатели требуют взбираться на большие высоты, наплевав, что омега боится высоты. — Идем? — на улице все еще светло и жарко, но солнце уходит, оставляя после себя теплое марево. — Ага, — им стоит поторопиться, чтобы Тэхен успел домой вовремя. Сегодняшний день щадит под вечер, даруя легкую прохладу и ласкающий ветерок. Они подходят к четырехэтажке, где живет Тэхен. В его окнах горит свет, не предвещая ничего хорошего, дома родители, которые пришли раньше него. Омега чувствует, как под ложечкой холодеет. Нужно быстро придумать что-то правдоподобное, ложь, которая соскользнет с языка, как масло по горячей сковороде. — До завтра, Сакси? — Чонгук разжал пальцы, отпуская его тонкую ладонь. Зябко вздрогнув, Чон убирает руки в карманы, натыкаясь на несколько фантиков от жвачки, что не выбросил тогда на пыльной дороге. Смятый вкладыш мгновенно вырывает Тэхен, бережно разглаживая углы. Уголки губ подрагивают, когда глаза скользят по нескольким строчкам. — До завтра, Чонгуки. Омега не дает себе времени передумать. На мгновение приподнимается на носках и оставляет на щеке альфы легкий, предательски нежный поцелуй. Еще секунда и он уже убегает, не оглядываясь, и оставляет Чонгука стоять с раскрытым ртом и горящими ушами. Чонгук отмирает, когда тяжелая дверь глухо захлопывается. Он трет голый затылок, который уже успевает стать жертвой не одного комара. Знает он одно хорошее средство от этих тварей жужжащих. В темном переулке чиркает спичкой о коробок, закуривая сигаретку, едкий дым лучше всяких спреев отгоняет приставучих кровопийц. В квартире тихо, будто Тэхен просто забыл выключить свет перед уходом, но на подставке стоят две пары лакированных туфель, принадлежащих родителям. Вкладыш он судорожно прячет в заднем кармане джинс, выскальзывая из кроссовок. — Где ты был, Тэхен? — первым появляется папа в коридоре, преграждая ему путь в комнату. — Мы с ребятами из консерватории гуляли, здесь недалеко, — ладошки от стыда становятся влажными, хоть щеки и не краснеют. — Что за кепка? — хмурит брови в тугую складку подошедший отец, вставая рядом с папой. — Тэхен, сколько раз повторять: ты должен спрашивать разрешение у нас. — Кепка Минсока, мне просто голову напекло, вот он и отдал мне, — снимает, понимая, что забыл отдать ее Чонгуку. Он сжимает козырек до побелевших костяшек, стараясь скрыть нервозность. Подобные допросы вынимают много энергии. — Соседка сказала, что ты не появлялся сегодня дома после того, как ушел утром. Почему саксофон в спальне? — продолжает отец, давит тяжелым взглядом, заставляя Тэхена непроизвольно сжаться в плечах. — Кто старикам отменял послеобеденный сон? Проспала она, — фыркает омега, но внутри все сжимается в плотный комок. — Она же не караулила меня под дверью все время, я ушел утром на занятия, а в обед появился на несколько минут, чтобы занести саксофон обратно. Недовольство в Тэхене клокочет, как лава в жерле вулкана, и родители это замечают, переглядываются, расслабляясь в лицах. Отец без лишних слов уходит в гостиную, где по меняющемуся свету понятно, что тот переключает каналы на телевизоре. — Иди в свою комнату, и больше так не задерживайся, — папа тоже уходит в гостиную вслед за мужем, больше не преграждая путь сыну. Едва сдержав вздох облегчения, Тэхен заходит в свою комнату и закрывает дверь, опираясь на нее спиной. Он прикладывает ладонь к левой груди, откуда сердце грозится выпрыгнуть, в попытках успокоить неугомонное. Пульс зашкаливает, будто он пробежал классический марафон. Ким достает фантик с вкладышем, еще раз пробегаясь глазами по записке. «Love is a secret meeting» Кажется, эти короткие записки знают больше положенного, и Тэхен верит им всем своим невинным сердцем.

04.07.1991

О своем желании сходить в консерваторию Тэхен успешно забывает всю неделю или, вспомнив вечером, откладывает на следующий день. А Чонгук, как и обещал, показывает ему другой Нью-Йорк. Не тот, что сверкает витринами и строгими фасадами концертных залов, а тот, что прячется в переулках, дышит паром из люков, и дает приют бездомным крысам. Настоящий город — нелюдимый, местами опасный, но живой. Они катаются день на пролет на метро по одному билету, прижимаются близко-близко, чтобы пройти через турникет мимо дремавшего с одним открытым глазом охранника. Полароид Чонгука выплевывает засвеченные, чуть смазанные снимки, где они по-настоящему счастливы. Накануне, вечером пятницы, когда родителей Тэхена не было дома, они впервые сидели у омеги в комнате. Тэхен наливал турецкий чай, который отец привез из командировки, и теперь омега щедро сыпал в чашки сахар, предлагая Чонгуку печенье. Альфа же рассматривал достаточно просторную комнату, с разрешения заглядывал в тетрадки, не сдержав пакостный смешок, ведь даже почерк у омеги аккуратный и разборчивый, будто из учебника по чистописанию. В углу комнаты стоял футляр с саксофоном, который Чонгук таскал каждый раз, когда Тэхен выходил из дома раньше своих родителей. Он впервые попросил омегу сыграть. Ким опешил, слегка растерялся, но руки помнили. Для Чонгука он сыграл свой любимый концерт саксофониста, ни разу не ошибся, нигде не запнулся. Потому что когда играешь для того самого слушателя, то ошибаешься редко. Их посиделки прервал шум из коридора, входная дверь захлопнулась, впустив оживленных родителей. Чонгук мгновенно вскочил, натянул кроссовки и, подмигнув Тэхену, перелез через подоконник на пожарную лестницу. Тэхен едва успел захлопнуть окно, когда в комнату вошел отец. — Что ты делаешь? — настороженно спросил мужчина и быстрыми шагами приблизился к окну, одним движением отодвинув сына. За стеклом ничего подозрительного не было, он зашторил окно, уставившись на омегу. — Я закрыл окно из-за сквозняка, и все, — он сделал шаг назад, оперевшись поясницей о стол, спиной заграждая две пустые чашки. Прежде чем уйти, отец еще раз оглядел комнату, задержавшись на лежавшем на кровати саксофоне. — Репетируешь? — кивает носом на инструмент. Тэхен лишь кивнул, не покидая своего места. Отец вышел из комнаты, а Тэхен спрятал одну чашку в стол. Он вымыл ее уже утром, когда никого не было. Они выходят из метро уже вечером, когда Нью-Йоркские пробки засасывают улицы в тугой узел. Почувствовав шестым чувством, что он снова придет позже нежели родители, Тэхен сжимает ладонь Чонгука, а тот мягко обхватывает крепче, проводит большим пальцем по сухожилиям, успокаивая, хотя Ким знает, что недовольства отца снова не избежать. Омега чувствует себя золотой птицей, запертой в клетке, что вынуждена целыми днями полировать себя репетициями для исполнения родительской мечты, для оправдания каких-то их несбывшихся амбиций. Они идут вдоль оживленной дороги, где ужасно громко сигналят водители, но Тэхен почти не замечает этого, ведь его пальцы то и дело касаются тыльной стороны ладони Чонгука, едва ощутимо, будто взмах крыла бабочки. Впереди, из-за поворота, донесся гул мужских голосов, грубоватый смех, хруст гравия под подошвами. Показались три силуэта: двое высоких, один пониже, все как один в растянутых трениках и мятых футболках. Чонгук заметно замедляет шаг, дергая омегу за свое плечо, но ладонь не отпускает. Тэхен инстинктивно прижимается ближе, пальцами вцепляясь в тонкую ткань майки, ощущая под ней тепло кожи и напряженные мышцы. — Йоу, Чонгука, — раскидывает руки в стороны высокий альфа. — Давно не пересекались, да и не видно тебя что-то, — недовольно тянет гласные, пережевывая сигарету с одной стороны на другую. — Кто это с тобой? Табачный дым клубится серым облаком, когда он выпрямляется во весь рост, рассматривая омегу сверху вниз. Бровь резко ползет вверх. — Не твое дело, Хосок, — выплевывает Чон, делая шаг вперед, чтобы загородить Тэхена полностью. — Нашел себе пассию что ли? — фыркает второй, Мингю, скрестив руки на груди. — Отвали, — голос скорее уставший и нетерпимый, чем злой и раздраженный. Догадаться несложно, что все они — друзья, из одной компании, что держит один, а может несколько районов. Тэхен слышал о них от папы, что жаловался отцу по вечерам на разгульную и наглую молодежь. Вопросы, что раньше не находили ответа, растворяются сами собой. — Чонгук придет на следующую сходку, и думаю, не один, — вмешивается Чимин, похлопывая по плечам друзей, чтобы оставили их. — Идем, мы опаздываем. — Ага, Чона, приходи со своей милашкой, познакомимся, и не пропадай, без тебя не интересно от мигалок бегать, — Хосок хлопает его по плечу, подмигивая Тэхену, что все еще прижимается к Чоновой спине. Чимин обменивается с Чонгуком коротким рукопожатием, а Тэхену тот мимолетно кивает, уходя вслед за друзьями. Их шаги растворяются в уличной суете, унося с собой гул голосов. Тэхен разжимает пальцы, ощущая, как дрожь медленно отступает. Ладони его упираются в лопатки Чонгука, а те твердые, как камень. — Почему ты раньше не сказал, что дворовой? — голос Тэхен звучит тише шепота. — Боялся, что ты убежишь, — только голая правда.

13.07.1991

Отношения между ними не изменились ни на грамм. Морально Тэхен был готов узнать, что Чонгук ночами кошмарит со своей бандой граждан, а днем убегает от дяденек в форме, разъезжающих на машинах с мигалками. Это не вызывает в нем ни страха, ни осуждения. За пределами купола, созданного родителями, жизнь совсем другая, подобное больше норма, чем наоборот. Но одно действительно тревожит — недавнее предложение от его знакомых присоединиться к сходке. На прошлую он не пошел, да Чонгук и не настаивал. Сидя на подоконнике своей комнаты, Тэхен сильно переживает, как впишется в общую тусовку. Кроме Чимина, с которым Юнги состоит в особенных отношениях, он никого там не знает. Обещание Чонгука, что тот не даст его в обиду греет под сердцем, но тревога все равно грызет изнутри. Да и не представляет омега, как туда попадет, те встречаются поздними вечерами, когда город медленно засыпает. С альфой он не видится два дня, у того завал на работе, поэтому Тэхен бесцельно бродит по улочкам, чувствуя на себе защиту, ведь район знает под чьей он опекой. Он заходит в бар, где трудится Юнги, выпрашивая банку колы за секретик от Чимина, про который он узнал от Чонгука. Из-за появившейся рассеянности Юнги выкладывает Тэхену о том, как проходят обычно их посиделки — ничего особенного или криминального, чуть пьяные и разгоряченные ребята бегают по пляжу, купаются в реке, а кто байки травит у горящего бака. Переступает порог своей квартиры он еще днем, когда занятия должны были только закончиться. Тэхен ударяет себя по лбу, из-за забывчивости и лени он так и не сходил в консерваторию, чтобы отказаться от летней учебы. А как только он собирается выйти из дома, его окликает соседка из окна. — Куда спешишь, милок? Неужто на гулянки, тебе отец строго запретил уходить после уроков, — старушка захрипела сдавленным смешком, следя, чтобы омега покорно вернулся в подъезд. Вот старая пенсия, ей осталось жить от силы два понедельника, а она еще скачет от окна к двери, будто цепной пес. Оставшийся день Тэхен проводит в четырех стенах, ведь сторожевая соседка лично бдит за ним, скорее всего по просьбе его отца. Ужин протекает в гнетущей тишине, нарушаемой лишь мерным постукиванием столовых приборов о фарфор. Отец начинает рассказывать омегам о своем новом проекте, который ему планируют доверить в начале осени. Незаинтересованно перебирая еду вилкой, Тэхен даже не старается сделать вид, что ему интересно. Он скучающе изучает трещинку на столе, ковыряя ее ногтем. Губы сжимаются в тонкую ниточку. Отец даже не потрудился признаться, что попросил ту старую каргу следить за каждым его шагом. Это неправильно — держать взрослого парня на невидимой привязи, словно щенка на поводке. Стационарный телефон неожиданно трезвонит, заставляя всех Кимов поднять голову к коридору. Честно говоря, Тэхен не рвался к телефону, ему просто хотелось покинуть общество родителей. — Я отвечу, — не оставив им и мгновенья, он резко подскакивает, чуть не уронив вилку на паркет. Шаркая тапочками, он подбегает к телефону, ведь прошло уже гудка четыре. Сняв трубку, голоса по ту сторону он не слышит. — Ало? — прошептал он, прижимая трубку к уху и оглядываясь на кухню. — Сакси, ты? — в ответ донесся такой же осторожный шепот. — Чонгука! — выходит громче, чем планировалось, поэтому Тэхен тут же прикрывает рот ладонью, кожей ощущая собственное горячее дыхание. — Ты как узнал мой номер? — Неважно, пойдешь сегодня со мной на сходку? Я заберу тебя около десяти, сбежим через окно в твоей спальне, только протащи туда кроссовки, — голос Чонгука немного нестабилен и прерывист. — Хорошо, я буду ждать тебя, — не дожидаясь ответа, он кладет трубку, ведь со стороны кухни уже слышатся тяжелые шаги. — Кто это был? — строго спрашивает отец. — Минсок, он сказал, что нечаянно забрал мою тетрадь и вернет ее завтра, — язык вдруг становится непослушным и тяжелым, но отец лишь кивает, разворачиваясь к кухне. Тэхен решает не брать кроссовки, что стоят в коридоре, а взять из шкафа, старые, в которых он выходит лишь в плохую погоду. Дверца шкафа открылась с тихим скрипом, едва слышным, но от этого сердце все равно екнуло. Он замер, прислушиваясь к голосам родителей, чьи тени мелькают на стенах. Маленькая часть большого преступления выполнена. Время в гостиной тянется мучительно долго. Тэхен сидит рядом с папой, уткнувшимся в телевизор, и то и дело дергает воротник пижамы, будто ткань вдруг стала слишком тесной. Взгляд его раз за разом скользит к настенным часам — без пятнадцати десять. Отец снимает очки для чтения, потирая усталые глаза и откладывает книгу на тумбочку у расправленного дивана. Без слов, омега понимает, что пора уходить в свою комнату. Он старается переодеваться в уличное быстро, но тихо, залезая под одеяло по подбородок. Его папа заходит аккурат через две минуты, желая сыну спокойной ночи, сплошная формальность даже в домашних стенах. Тэхен, как образцовый сын, желает приятных снов и отворачивается к стене, надеясь, что носки кроссовок не торчат из-под кровати. Папа уходит, а через две минуты раздается тихий стук в окно, за которым, присев на корточки, сидит Чонгук и просит жестами поторопиться, указывая на голое запястье, где должны быть часы. Прислушиваясь к звукам из коридора, Тэхен облегченно вздыхает, что кроме мерно работающего телевизора ничего не слышно. Зашнуровав кроссовки, он прикладывает палец к губам, шикая на альфу. Окно бесшумно скользит вверх, впуская ночную прохладу. Тэхен перевешивается через подоконник, но нога дрогнула в пустоте, не находя опоры. Твердые пальцы альфы впиваются в его ребра, не давая упасть, и вот он уже стоит на шатких ступенях металлической лестницы, сердце на адреналине колотится где-то в горле. Чонгук уводит его за угол дома, где у обочины ждет потрепанный седан грязно-зеленого цвета. За рулем Тэхен узнает Чимина, что докуривает вторую самокрутку подряд. — Залезайте, опаздываем, — он откидывается на кресле, отшвыривая окурок на землю. Чонгук открывает дверь на заднее сиденье, где уже сидит развалившийся Юнги, потягивая напиток из банки, чуть позже Тэ разглядит популярное дешевое пиво. Машина дает по газам, когда передняя пассажирская дверь захлопывается за Чонгуком. Тэхен на машинах ездит редко, в основном, если только родители брали его с собой на такси. В салоне стоит густой табачный дым, перемешанный с кисловатым запахом пролитого пива, который странным образом перебивается резковатым ароматом ели от болтающейся на зеркале вонючки. Машина тормозит на дороге, около кромки пляжа, у реки тоже ароматы не из приятных — тина, гнилые водоросли и гарь. Ночной ветер с реки пробирает до костей, и Чонгук тут же накидывает на Тэхена свою ветровку, запахнув ее до подбородка, чтобы не простыл и не разошелся соплями. С места виднеется дым, слышны голоса, из багажника Чонгук с Чимином достают целые контейнеры пива по двенадцать штук в упаковке, плед, который перекочевал в руки Тэхена. Юнги перекинул через плечо гитару и в свете фонаря на мгновение сверкнул медиатор, прицепленный к его сережке. Пляж кишит людьми, кто-то уже в хлам валяется на песке с банкой пива, кто-то подкидывает мусор в горящий бак, отдельно сидит группа из четырех человек, которая азартно размахивает картами. Прибывших приветствуют тепло, хлопают по спинам альф так, что хребет вылетает по ощущениям, на Юнги пускают улюлюкающие звуки, которые перекидываются и на Тэхена. Бурнее всего встречают два контейнера пива, они больше всех зарабатывают оваций и свистов. К Тэхену много подходят, называют свои имена, которые омега, к своей неловкости и своему стыду, тут же забывает. — Сакси, не стой столбом, — прошептал Чонгук, прижимаясь к нему так близко, как никогда раньше. Все сорок минут знакомств альфа не отходит ни на шаг. Его рука то лежит на пояснице Тэхена, то перехватывает запястье. Чувствуется, что он намеренно создает невидимый барьер между омегой и разгоряченной компанией, мягко, но твердо отстраняя слишком назойливых. Несмотря на странную смесь запахов, на громкие крики пьяной компании вокруг, на холод, кусающий бока даже сквозь плотную ветровку, здесь необъяснимо хорошо. Они сидят на пледах, опираясь спинами на притащенные бревна. Тэхен неосознанно прижимается ближе к Чонгуку, и тот в ответ крепче обнимает его за плечи, притянув к себе. Бодает носом в лоб, немо спрашивая в порядке ли он. — Хочешь чего-нибудь выпить? — мягко спрашивает хрипловатым сексуальным голосом, только для него, пальцы альфы лениво перебирают складки ткани на его плече. — Пива? — Тэхен отвечает не сразу. Он и сам не уверен, хочет ли чего-то, но рядом с Чонгуком даже самые безумные идеи кажутся не такими уж страшными. — Я принесу светлого, — Чонгук поднимается, и Ким тут же ощущает, как холодный воздух заполняет пустое место рядом. У ящиков с пивом Чонгук задерживается на секунду, перебросившись парой фраз с Юнги, и возвращается с бутылкой лимонада и банкой светлого пива. — Если смешать, то на первый раз покатит, — предлагает, а Тэхен соглашается. Омега наблюдает, как ловкие пальцы Чонгука смешивают напитки у него на глазах. В свете костра трудно было разглядеть, но, кажется, альфа не проливает ни капли. Альфа отдает Тэхену бутылку лимонада, что пахнет сладко и пряно. Первый глоток пробный, маленький, он только смачивает губы, чтобы языком собрать капли. Неплохо, непривычно, но неплохо. Он делает глоток побольше, распробовав на вкус на языке Чонгук тем временем откидывает голову, делая большой глоток пива прямо из бутылки. Его взгляд скользит по компании, что дрыгается под гитару Юнги. Время проходит мерно, люди не скучают, судачат о новостях и тупых полицейских. Парнишка с фиолетовым синяком под глазом, что сидит рядом с Тэхеном, склоняется к нему, рассказывая, как сидел в обезьяннике из-за того, что не успел убежать от копов. Тэхен слушает расслабленно, чувствуя, как большая теплая ладонь водит легкие и успокаивающие круги по спине. После допитой бутылки, Чон прокашливается, свистнув Юнги. Тот, не проронив ни слова, тут же взялся настраивать гитарные струны, привычными движениями проверяя звучание. Тэхен непонимающе перекидывает взгляд с омеги на Чонгука, и обратно. Альфа поднимает руку, и шумная компания мгновенно притихает. Они знают, что сейчас будет. Все, кроме Тэхена. Юнги играет первые аккорды смутно знакомой Тэхену песни. — Look into my eyes, you'll see, — Чонгук осторожно берет прохладные ладошки в свои руки, согревает. — What you mean to me Search your heart, search your soul. And when you find me there You’ll search no more. Удивительно, то как Чонгук чувствует эту песню, его голос глубокий, с приятной хрипотцой. У омеги подкатывает ком к горлу, для него никто и никогда не пел. — Don’t tell me it’s not worth trying for You can tell me it’s not worth dying for You know it’s true, everything I do, I do it for you. Тэхен хлюпает носом, едва сдерживая слезы, что хрусталем застыли на ресницах. Пальцы Чонгука обжигают кожу, и омега понимает, что хочет сгореть в его пламени. — Look into your heart, you'll find There’s nothing there to hide. Take me as I am, take my life I could give it all, I would sacrifice. Наверное, никто не смог бы подумать, что уличный бандит будет вот так на коленях стоять перед маленьким омегой. Но Чонгук давно для себя решил, что его жизнь принадлежит Тэхену. Кто-то скажет, что месяца мало, чтобы узнать человека, но в эти времена каждый день может быть последним. Если чувствуешь, что человек твой, то забирай и никому не отдавай. — Don’t tell me, there's not worth fighting for. I can’t help it, there's nothing I want more. You know it’s true, everything I do, I do it for you. Чонгук поет, не сводя с него глаз, и в этом взгляде столько неозвученных чувств, что Тэхен не выдерживает, сползает по бревну прямо в его объятия, уткнувшись мокрым носом в теплую шею. — Yeah, I would fight for you. I’d lie for you, Walk the wire for you, Yeah, I'd die for you You know it’s true, everything I do, I do it for you. Это больше, чем просто признание в любви. Чонгук без лишних колебаний вверяет ему себя и свою жизнь. Стоит притихнуть последним аккордом, Чонгук прижимает омегу ближе, шепча на горячее ушко. — Сакси, я никогда не смогу объяснить тебе, что чувствую, но знай, что я всегда буду рядом, пока ты мне позволяешь, — его пальцы нежно приглаживают взмокшие волосы Тэхена, а губы касаются виска, легким, как дуновение ветра, прикосновением. — Я тоже, — сквозь тихое сопение проговаривает омега, сжимая пальцы на твердых плечах альфы. — Я буду рядом. Компашка, что до этого сидела мышкой, оживляется, хлопает и гудит. Хосок, размахивая бутылкой, предлагает открыть четвертый ящик пива, дабы отпраздновать взаимную любовь собрата. Пока банда пьет и веселится, Чонгук под шумок уводит Тэхена в тень деревьев, ближе к обочине. — Я думал, что плохие мальчики не признаются в любви первыми, — сквозь слезы и эмоции смеется, вспоминая, как Юнги утверждал обратное. — Значит, не такой уж я и плохой. Крепкая ладонь сразу находит место на тонкой талии, а другой Чон собирает маленькие слезинки с красных в легкую крапинку щек. Чонгук наклоняется к нему, оставляя на чужих пухлых губах свое горячее дыхание. — У тебя пирсинг, — смущенно шепчет омега, будто впервые замечает колечко в губе альфы. — Мы гуляем больше месяца, ты только заметил? — усмехнулся Чонгук, но в глазах его нет насмешки, только теплый игривый огонек. Конечно, Тэхен видел его и раньше, но маленький чертенок внутри хотел немного оттянуть очевидный момент. — Хочешь его почувствовать? — шепчет Чон низко, почти искушающе, смотря в большие невинные глаза напротив. Не двигается, ждет, но в душе скрещивает пальцы, надеясь, что омега даст добро. Горло омеги пересохло, словно он неделю не пил воды. Вместо слов — лишь легкий кивок и плотно зажмуренные глаза. Чонгук нежно боднул его носом, заставляя расслабиться. Вопреки уже надуманным ощущениям, губы Чонгука теплые, чуть шершавые от ветра, они целуют в самый центр, и колечко металла Тэхен не ощущает. Лишь терпкость от темного пива. Чонгук недавно курил, поэтому вкус его губ горчит, но не отталкивает. Тэхен осмеливается и сам обволакивающе сминает губы альфы. Чонгук поддерживает, углубляя поцелуй. Металлическое колечко обжигает холодом, а затем раскаляется между их губами. Когда губы отрываются друг от друга, Тэхен ощущает легкое жжение в уголке рта, В этот момент его не волнует, что скажут родители, ему хочется снова отдаться Чонгуку без остатка. — Я хотел отдать ее завтра, — шепчет Чонгук в самые губы, отдавая маленький синий квадратик. — Но сегодня она пригодится. Перебьет запах. Тэхен неловко перекатывает жвачку между пальцев, тихо благодаря, и снова, привстав на носки, касается желанных губ. С этого дня он жаден до своего мужчины. Чуть позже, когда пьяненький омега уже лежит в кровати, он разворачивает вкусность, лишь забирая вкладыш, а жвачку заворачивает обратно в упаковку. «Love is what sets you free» Тэхен прикасается к распухшим от поцелуев губам, пьяно хихикая под одеялом. Любовь и правда делает его свободным. Она окрыляет, давая шанс взобраться на новые горизонты.

27.07.1991

С момента, как они официально стали парой, Чонгук почти не изменился в их отношениях, разве что теперь его руки становятся чуть смелее, настойчивее. Ладонь, обычно лежащая на пояснице или лопатках, теперь иногда скользит ниже, всего на секунду, будто проверяя границы дозволенного. И хотя Тэхен безбожно краснеет от пяток до кончиков волос, когда Чонгук шлепает его по бедру или ягодице, игриво, но с намеком, то он не отстраняется. Лишь прикрывает лицо руками, сгорая от стыда, но не от возмущения. Потому что где-то внутри, в самой глубине, ему нравится это. Нравится, как от каждого такого прикосновения по телу пробегают мурашки, как кровь приливает к щекам и ниже, к животу, оставляя там теплое, трепетное напряжение. Он и сам начинает касаться Чонгука чаще, сначала робко, потом увереннее. Его пальцы исследуют твердые мышцы плеч, груди, задерживаясь на выпуклостях пресса, ощущая, как под кожей пылает сила. Особенно стыдно признавать, как быстро собственное тело стало отзываться на невинные прикосновения и нежные поглаживания. Когда Чонгук проводит рукой по мягкой ляжке, то Тэхен чувствует, как мелкие мушки колются под кожей, отдавая импульсы по всему телу. До сегодняшней встречи Чон никогда не приглашал его к себе домой, поэтому интерес пульсирует в кончиках пальцев, сжатых в плотные кулаки, когда они проходят очередной знакомый переулок. Дом, где живет альфа, старый, с граффити на стенах, но квартира хорошая, двухкомнатная с выходом на маленький балкончик, просто так повезло. Кровати в квартире нет, лишь большой и высокий матрас с несколькими одеялами, что занимает половину одной комнаты, кухня совмещена с гостиной, отделенная узким столом с одним стулом. На стенах плакаты с рок-группами и постеры с какими-то лозунгами. Тэхен разувается, оставляя кроссовки около двери рядом с расстегнутым кожаным рюкзаком, в котором Чон обычно носит полароид. — Здесь миленько, — бормочет омега, проводя кончиками пальцев по пыльной поверхности шкафа Чонгук в квартире перемещается бесшумно, поэтому, когда тишину рушат Ноктюрны Шопена, Тэхен подскакивает на месте, хватаясь за вздымающуюся грудь. Чонгук с довольной и широкой лыбой стоит около плеера. — Что скажешь? — после того похода в музыкальный магазин он запомнил вкусы омеги, поэтому купил кассету с произведениями Шопена. — Спасибо, — другие слова застревают в глотке. Тэхен прикусывает нижнюю губу, делая шаг к альфе. Они оба взрослые, зрелые и до горячей головы влюбленные. Тэхен вздрагивает, когда грубоватые пальцы альфы исследуют ребра, талию, нежно впиваются в бока. Губы сливаются в жарком и жадном поцелуе, что вызывает трепет по всему телу. Тэхен вцепляется в короткие волосы Чонгука, чувствуя, как сознание затуманивается. — Боже, Сакси, — Чон с большим усилием отрывается от его губ, дыхание его прерывистое и горячее. — Ты один сплошной невинный грех. И я готов стать грешником. Тихий скулеж служит ответом, губы омеги слегка дрожат, а брови сведены у переносицы. Они будто и правда совершают нечто запретное, оттого и сладостное. Крепкие руки подхватывают его под ягодицами, чуть подбрасывая, чтобы лучше уместить в ладонях. Тэхен инстинктивно обвивает его шею, вцепляясь в короткие волосы на затылке. Чувствует, как его потряхивает от близости, от жара, от этого странного, но приятного чувства, что он скоро полностью будет принадлежать Чонгуку, не только эмоционально, но и физически. До матраса добираются всего в два шага. Чонгук аккуратно опускает его на подушки, и Тэхен мгновенно тонет в мягкости. Каштановые пряди рассыпаются по наволочке, слегка прилипая к ткани, намокнув у корней. В глазах плещется золотистая дымка, губы соблазнительно приоткрыты, а грудь быстро вздымается, будто он только что взобрался на гору. Чонгук нависает над ним, одной рукой опираясь о матрас, другой же медленно проводит по щеке, заставляя омежьи реснички трепетать, затем по шее, переходя ниже к тонким ключицам. От жаждущего взгляда, направленного на него, Тэхен чувствует, как между лопаток пробегает крупная дрожь. Когда альфа склоняется над ним, омега замирает, предвкушает. Губы, горячие и шершавые, впиваются в тонкую кожу на шее, оставляя мокрый след, отчего Тэхен, не ожидавший этого, задерживает дыхание. Чонгук спускается мокрыми поцелуями по тому же маршруту, что и ладонь ранее. Он осторожно всасывает кожу около выпирающей косточки ключицы, медленно отстраняясь, бордовое пятнышко расцветает с каждой секундой, будто весенний цветок. Поцелуи обжигающие неторопливые, будто Чон боится пропустить и миллиметр медовой кожи. Тэхен пытается приподняться, но альфа мягко, но настойчиво возвращает его обратно, хотя и видит, как нежное создание изнывает от нехватки ласки, как дрожат его коленки, и сбивается дыхание с ритма. Его руки опускаются на низ живота, что мгновенно втягивается, избегая щекотных прикосновений. Чонгук гладит его по кругу, пробираясь под футболку, и скользит ладонями вверх, скатывая футболку у шеи. Тэхен послушно подчиняется, чувствуя, как ткань скользит вверх по его телу. Когда прохладный воздух касается обнаженной кожи, он инстинктивно прикрывает грудь руками и отворачивается, зажмурившись от смущения. Никогда столь смущающих чувств не испытывал. Большие ладони Чонгука осторожно отводят дрожащие руки омеги в стороны, обнажая то, что Тэхен так стыдливо пытался скрыть. — Сакси, — прижимается к горячей щеке Тэхена, осторожно целуя за ушком. — Ты очень красивый, не прячься от меня. — Чонгуки, — сипло шепчет, пытаясь развести дрожащие колени. — Мне немного страшно. Признается без страха, зная, что его поддержат, заласкают и залюбят. Бояться нормально, абсолютно нормально, главное, чтобы партнер это понимал, и помогал. Направлял, и останавливался, когда это необходимо. И Тэхен в своем альфе уверен больше, чем альпинист в своем страховочном тросе. — Все, хорошо, — мягко целует в щеку, нежно перейдя на пухлые губы. — Скажи, если будет некомфортно, — дожидается мягкого кивка головы. — А сейчас, давай-ка тебя расслабим. На лице альфы появляется жгучая и голодная улыбка, он мягко переворачивает омегу на живот, укладывая ладони на полные ягодицы, скрытые джинсами. Он легко шлепает омегу по одной половинке, вырывая из него тихий писк. Закусив губу, Тэхен притихает, прислушивается, что происходит за спиной. Он может только предполагать, что задумал альфа, перебирая в длинных пальчиках простыни. Быстрым движением Чонгук стягивает со спины футболку, которую бросает к изголовью, и прежде чем, омега успевает раскрыть глаза, Чон притягивает его к себе, ставя на колени. Вытянув руки, Тэхен натужено пищит, стоит ловким пальцам альфы расстегнуть пуговку на его джинсах, и спустить те к коленям вместе с бельем. Интерес возрастает и омега осторожно, поворачивается назад, и тут же возвращается на место, утыкаясь носом в подушку в надежде спрятаться от стыдного помешательства. Омега и не знал, что на ягодицы и бедра можно смотреть настолько голодно, Чонгук облизывается на идеально круглые половинки, поглаживая те по верхней части. По инерции Тэхен пытается увести таз в сторону, на что ему прилетает несильный шлепок. Под кожей приятно теплеет, на что Тэхен пробует увести бедра уже в другую сторону, снова получая ладонью по другой половинке. На местах ударов разливается сладостный жар, что бегло покалывает, отдаваясь крепчающим возбуждением в трусах. — Маленький чертенок, тебе понравились шлепки? — Чонгук накрывает его всем телом, наблюдая, как краснеет кожа омеги даже за ушами. Тэхен протяжно мычит, сводя вместе лопатки. Все его тело натянуто, словно он один сплошной оголенный нерв. Аккуратно, чтобы не спугнуть, альфа заводит обе руки омеги за спину, вынуждая Тэхена плюхнуться грудью на кровать. Переминаясь с коленки на коленку, омега послушно поддается чужим безмолвным приказам. Трется щекой о прохладные простыни, старается не думать о том, что все сокровенное сейчас выставлено напоказ. Чонгук держит его запястья одной рукой, прижимая их к подрагивающей пояснице. Тэхен слышит, как он перекатывает слюну за щеками, и нервно сглатывает, волнительно. Вставшие соски трутся о ткань, раздражаются и чешутся, а сделать ничего не может, лишь тихо поскуливать, лаская слух мужчины. Кожа покрывается мелким мурашками, когда раскаленное дыхание Чонгука оставляет след на медовой коже. Но альфа не останавливается, прикусывает аппетитную ягодицу, оттягивая упругую кожу зубами. Тихий возмущенный писк Чона не смущает, альфа второй рукой отводит правую половинку в сторону, проходясь сначала носом по расселине, а затем размашисто языком. Маленькая тугая дырочка тут же откликается, судорожно начиная пульсировать. Омега же дышит плавно, но тяжело, сжимая пальчиками ладонь Чонгука. Сладкий. Тугой. До безобразия прекрасный. Чонгук играется с ним, наслаждаясь открытыми невинными эмоциями, лижет сфинктер мелко, но часто, так, что тонкое тело подбрасывает на особо настойчивых толчках. — Чонгука, — сипло воет омега, не в силах больше оставаться на коленях, те разъезжаются, будто у новорожденного олененка. — Медленнее, пожалуйста. Слишком много ощущений наваливается, что в них не трудно утонуть. — Мы еще и не разгонялись, — отрывается от мокрой дырочки, что изливается сладкими соками. Блестит. Смазка, что густыми каплями скользит по мошонке вниз к упругим яичкам, слизывается Чонгуком мгновенно. Альфа втягивает ртом тонкую кожицу под дырочкой, усмехаясь, когда та громко хлюпает от излишков. Чонгук ласково целует в тугой вход и наслаждается стонами разнеженного омеги. — С ума сводишь, Сакси, — голос охрип, понижаясь до рокочущих ноток. — Всего бы съел. Чонгук отпускает затекшие запястья омеги, позволяя ему зарыться пальчиками в простынь. В ладонях Чона идеально умещаются половинки попы Тэхена, и он разводит их в стороны, зарываясь между них носом. Он работает усердно языком, по кругу обводит сжимающуюся дырочку, что концентрирует все больше и больше вязкой смазки. Тэхен вздрагивает, когда влажное тепло сменяется прохладой воздуха, но пальцы альфы уже здесь, скользят, собирая его собственный сок, смешивая с каплями слюны. Отрываясь от него с громким чмоком, альфа не дает ему передышки. Надавливает пальцами на расселину, собирая липкие струйки. — Расслабься, — настойчиво поглаживает вход, на фалангу проникая внутрь. Тэхен старается, правда пытается, но нервы взвинчены до предела, каждая мышца напрягается в ответ на эти новые, слишком интенсивные ощущения, что откликаются в каждой маленькой клеточке. Капля слюны ударяется о кожу, скатываясь в приоткрывшийся сфинктер, Чонгук ловит ее и загоняет внутрь пальцами, что плотно обхватываются нежными стенками. Тэхен чувствует, как тело поддается, но неохотно, его распирает уже на растяжке, кажется, что внутри слишком много, края покалывают, вынуждая двинуться в сторону, уходя от щекотных прикосновений. Хлопок по бедру отрезвляет, только сейчас омега почувствовал, как реснички намокли от слез. А мелкая дрожь пробегается вдоль позвоночника. Чонгук не торопится. Его пальцы движутся медленно, он внимательно следит за каждой реакцией, а губы тем временем оставляют поцелуи на внутренней стороне бедер, смягчая непривычное натяжение. — Умничка, — хвалит он, добавляя еще один палец, и Тэхен слышит в его голосе ту самую смесь гордости и нежности, от которой в груди становится тепло. Альфа особенно трепетно перебирается поцелуями к складочкам между бедром и попой. У омеги перехватывает дыхание, а сам он выгибается до боли в пояснице, когда пальцы Чонгука надавливают на чувствительную точку внутри, бедра поддаются навстречу, подставляясь под умелые и точные движения. Чонгук на это бархатно смеется, наращивая темп. Второй рукой проходится от низа живота до изнывающего члена, перехватывая тот у основания, не давая истечь соками. Он знает, что омеги от поглаживаний простаты теряют связь с миром, поэтому трет чувствительный комочек настойчивее, буквально выбивая из омеги тихие задушенные стоны. Большим пальцем натирает пунцовую головку, растирая густую смазку по кругу. Смазка скатывается по ребру ладони, когда Чонгук вынимает пальцы. Тэхен мелко подрагивает, зажимая подушку между зубов. Ким чувствует, как дырочка растерянно сжимается вокруг пустоты, просит, даже требует продолжения. Омега не поднимает головы с подушек, но слух улавливает, как альфа расстегивает молнию своих джинс. Внутренности скручиваются в тугой узел от осознания, что скоро они будут единым целым. Его ляжки мелко дрожат, не находя себе места. Чон спускает его джинсы до конца, оставляя Тэхена лишь в коротких белых носочках. В кончиках пальцев начинает мелко покалывать от волнения, когда альфа ложится на него, наваливаясь всем тяжелым телом. Дает ощутить силу и защиту, покрывает полностью. Между половинок невероятно правильно ложится крупный член, налившийся кровью, горячий и твердый. — Готов? — Чонгук совсем рядом, делится своим жаром. Его ноги переплетаются с Тэхеновыми, сковывая в тесном объятии. — Ага, — еле выговаривает, унимая не слушающиеся конечности. — Поцелуй меня. Тихо умоляет Тэхен, когда по щеке скатывается хрупкая слеза. Чонгук фиксирует его подбородок двумя пальцами, впиваясь жадным, голодным поцелуем, но в то же время бесконечно нежным и трепетным. Крупная головка раздвигает тугие стенки, преодолевает несильное сопротивление. Тэхен зажмуривается, чувствуя, как его тело растягивается, принимая альфу внутрь. Боль, странная и острая, прожигает изнутри. Они вдвоем облегченно вздыхают, когда бедра Чонгука касаются розовых ягодиц омеги. Член внутри, целиком, крупный, обжигающий, дающий невероятное чувство единения и странную болезненную наполненность. Тихий выдох омеги оседает на губах Чона, стоит альфе начать потихоньку двигаться. Чавкающие звуки наполняют комнату, и самое стыдное смешиваются с ноктюрнами Шопена, но они на это не обращают внимание. Их вселенная схлопнулась до этого матраса и друг друга. Движения постепенно перерастают в резкие и сильные, до плавящегося мозга медленные. От них в бедрах тяжелее и меньше силы в голосе, Тэхен на каждый толчок выкрикивает, не жалея связок. Член распирает, не жалея дырочку, чья кожа натерлась до сверхчувствительности. — Чонгуки, не могу больше, — омега чувствует, как в животе тяжелеет, а член не покидает дурацкое чувство, будто хочется в туалет. Между бедер натирает, внутри разгорается огонь, хочется кончить, и он понимает, что близко. — Потерпи немного, — просит альфа, его финиш тоже совсем рядом. Оттого как маленький омега сжимает его член через каждый толчок с непривычки, у него мутнеет в глазах от подкатывающего оргазма. Тэхен срывается, когда волна удовольствия накрывает его, изливается в чужую ладонь, сильно сжимаясь на члене, это чувство не описать простыми словами. Мышцы потихоньку ослабевают, расслабляется все тело, давая медовой неге заполнить вены. Чонгук выходит из ослабшего тела, помогая себе закончить рукой, мутные белесые капли обожгли поясницу омеги, но тот даже не дернулся. Ким приходит в себя, выравнивает дыхание и смаргивает накопившуюся влагу, растирая ее пальчиками по щекам. — Как себя чувствуешь? — ложится рядом Чон, подкладывая плечо под голову омеги. Тэхен перекатывает плечами, подползая в чужие объятия. — Внутри все горит, — сопит носом, не утаивая ощущений. — Опухло с непривычки, это нормально, — целует его в висок, ладонью заправляет челку на макушку, оголяя лоб. — Хочешь попить? — Хочу. Тэхен капризно скулит, стоит альфе переложить его на подушку со своего теплого плеча. Чонгук осторожно приподнимается, шикая, когда босыми ступнями ступает по холодному полу. Он подходит к небольшому холодильнику, который тихо гудит в углу комнаты. Дверца со скрипом открывается, и он достает баночку газировки, капли конденсата тут же побежали по его пальцам. Глазки Ким уже не отводит, но подрумянившиеся щечки прячет в ладонях. Взгляд отводит с нагого крепкого тела, фиксируя его на старом магните с облупленными краями, что держит маленькую фотографию. Размытую, засвеченную по краям, но такую узнаваемую, на ней — он сам, с надутыми щеками, кусающий хот-дог. — Держи, — Чонгук отдает ему газировку, присаживаясь со стороны омеги на край матраса. — Спасибо. Ослабевшие пальцы не сразу его слушаются, но со второй попытки ему удается отщелкнуть кольцо баночки, которая заливает его пальцы мелкими липкими каплями газировки. Однако до этого Тэхену нет дела, глаза все еще прикованы к пустой дверце холодильника, где в самой середине расположилось его фото. — Ты сохранил его? — произносит тише шепота. — Я сохранил каждую, — признается открыто, поднимая один уголок губ. - Хочешь запечатлеть этот момент? Твой первый раз, как никак, — открыто хохочет, даже не уворачивается от хлопающих его по плечам и груди ладошек. — Что скажешь, Сакси? Чонгук светит белозубой улыбкой, расчесывая ногтями грудную клетку. Не дожидаясь ответа, он приносит полароид, вытягивая руку вверх. Тэхен для приличия закидывает ему кусок простыни на пах, притягивая к себе баночку газировки.

19.08.1991

Чонгук провожает Тэхена до дома днем, договариваясь, что завтра утром они уедут к пляжу с их, уже общими, друзьями. Соседка на долгое время притихла, не надоедая своим лаем, лишь изредка сидела на скамейке около входной двери и кормила голубей черствой булкой и бросала на омегу колючие взгляды. Последний поцелуй теплый, чуть ленивый, с легким послевкусием лимонада. Чонгук отрывает ладонь от поясницы Тэхена, еще раз чмокая пухлые губы. Он исчезает за поворотом, пойдет в мастерскую к Чимину, что в одиночку сейчас разгребает большой заказ. Дома тихо, уютно, пахнет запеченной индейкой, которую папа вчера приготовил на ужин. Тэхен несколько часов практикуется в игре, ведь сентябрь не за горами, как и следующий курс, даже если летние уроки он бессовестно пропустил. Недавно он виделся с Минсоком, который любезно передал Киму, что преподаватели недовольны его отсутствием, поэтому в сентябре ему придется отрабатывать летние пропуски, но это не пугает, напротив, Ким будет к этому готов. Отдохнувший, свежий, наполненный чувствами и любовью. Первым с работы возвращается папа, тот не произносит сыну ни слова, когда тот выходит в коридор поприветствовать его. Тэхен решает, что он слишком уставший для разговоров, но правда вскрывается, когда тяжелая дверь захлопывается за отцом. Мужчина грузно усаживается на диване, уперев локти в колени, а подбородок умещает на ладонях. — Где ты сегодня был? — задает только один вопрос, на который у Тэхена нет правильного ответа. — В консерватории, — слова вязнут в глотке, а прошибаемые мурашки вздыбливают тонкие волоски на руках. — Не ври, — отец поднимает голову, и Тэхен видит в его глазах не злость, а что-то во много раз хуже — разочарование. — Мне звонили твои преподаватели, они сказали, что ты последний раз был в июне. А теперь ответь мне на вопрос еще раз: где ты был сегодня, и все дни до этого? Сердечко бьется как сумасшедшее, волнение охватывает так, что слабеют ноги, а в ушах пробивается звон. Тэхен отводит глаза вверх, громко вздыхая. Поймали, буквально за руку. — Нечего ответить? — горько хмыкает. Он отнюдь не плохой отец, скорее хочет для сына лучшей жизни, не зная, как ее представляет сам Тэхен. — Соседка рассказала, что ты спутался с татуированным отморозком. — Он не такой, — защищает. — Ты его совсем не знаешь! — Тебе не нужен такой человек, — строго отрезает. — А какой нужен? — прерывает его, с трудом подавляя слезы. — Почему я сам не могу решить с кем мне по-настоящему хорошо? — Тэхен, — холодно повышает голос, заставляя сына сжаться. — Ты маленький, ты не понимаешь. Этот человек… Он… Да он же испортит тебе жизнь! — Это вы не понимаете! — Тэхен сжимает кулаки, чувствуя, как слезы катятся по щекам. Плечи невольно трясутся, почему родители даже не хотят понять его чувств? — Мою жизнь травите вы! Крик вырывается сам, громкий, хриплый, полный беспомощной боли. Отец замирает, будто оглушенный крепким ударом под дых. — Я люблю его, — тихо продолжает Тэхен, сжимая губы в тонкую нить. Отец молчит некоторое время, но в конце концов отворачивается, сцепляя ладони в замок за спиной. — Я запрещаю тебе с ним видеться, — ставит точку в этом споре, не желая даже слушать омегу. Папа не встревал, он стоял около окна, сложив руки на груди, и отрешенно смотрел на вечернюю улицу. Не вставал ни на чью сторону. Внутри снова все горит, но это пламя не согревающее, а разрушительное. Он бежит в свою комнату, громко захлопывая дверь, и падает на кровать. Подушка принимает слезы, разгоряченные удары, терпит долгую и не утихающую истерику. Беспомощность душит, не отпускает.

20.08.1991

Тихий стук в стекло разрывает тяжелый сон. Тэхен приподнимается, вытирая засохшие следы слез с щек и уголков глаз, веки ужасно щиплет. За окном стоит Чонгук в привычной ветровке и сигаретой за ухом, Тэхену кажется, что он сейчас снова расплачется. Окно беззвучно скользит вверх, омега не знает сколько сейчас времени, но по кромешной тьме, что окутывает альфу, может предположить, что второй час ночи. От Чонгука немного тянет алкоголем, это и выдает озорной блеск в глазах. Но беззаботная улыбка сходит с его лица, когда он замечает опухшие, мутные от слез глаза Тэхена. Темные густые брови сводятся на переносице, он касается мягкой красной щеки омеги прохладными кончиками пальцев, гладит, старается успокоить. — Я хотел сделать сюрприз, — шепчет Чонгук, вытаскивая небольшую книжечку из-за пазухи. — Ты плакал? Что случилось? Я могу навалять тому, кто обидел. Настрой серьезный и боевой, Чонгук в принципе с этим не шутил ни разу. Тэхен же невольно вздрагивает, качая головой из стороны в сторону. — Моих родителей бить не надо, — слабо улыбается, обнимая себя за плечи. — Они узнали обо мне и не одобряют твой выбор? — попадает прямо в точку. Чонгук достает сигарету из-за уха, подпаливая ту спичками. Чонгук не смешно усмехается, дергая бровью, пальцы слегка трясутся, роняя пепел на металлическую лестницу. Он передает книжечку в руки Тэхену. На первой страничке их первое совместное фото. Чонгук не соврал, когда сказал, что хранит каждую. Фотоальбом длинною в лето, где последней фотографией стала та, которую они сделали после их первой совместной ночи. — Мне все равно, что они думают, — говорит твердо Тэхен, сжимая альбом в ладошках. Они пообещали друг другу, что будут рядом. — Если бы я мог, то убежал бы, — шепчет Тэхен. — Давай убежим. Произносят одновременно. Наверное, это становится отправной точкой. Тэхен оставляет для родителей записку, в которой сообщает, что он выбирает свободу.

25.08.1992

Низкий сладостный голос Тэхена обволакивает бар, в помещении темно, а основной свет направлен только на него. Коричневый костюм двойка прекрасно подчеркивает его фигуру и широкие тонкие плечи. Он поет без микрофона, но его слышат все. Зал полон, свободных мест нет, и все здесь только ради него. — And my heart beats so that I can hardly speak. Но глаза Тэхена прикованы лишь к одному альфе. Чонгуку невероятно идут строгие костюмы, хотя тот носит их несколько небрежно — без пиджака с расстегнутой на три пуговицы рубашкой. — And I seem to find the happiness I seek. Год назад они ночью собрали его вещи, которые могли унести в рюкзаке, оставив его родителям прощальную записку. Тэхен за этот год не пожалел ни разу о своем решении довериться влюбленному сердцу. Чонгук был тем мужчиной, за которым не страшно, с которым можно мечтать. Его жизнь теперь другая, не похожая на прежнюю. В ней словно исчез серый цвет. Сегодня был его последний отчетный концерт в консерватории, и Чонгук был на нем, в первом ряду, где полагается сидеть родственникам и близким. Сегодня он получил диплом. Сегодня он празднует. Родители не стали его прошлым, скорее они сейчас все еще стараются принять выбор сына, даже если он кажется им неправильным и невыгодным. Они впервые за пять лет его учебы пришли к нему на концерт. Цветы от отца стоят в их общей квартире в банке на кухонном столе, рядом с букетом Чонгука. — When we're out together swinging cheek to cheek. На некогда пустой дверце холодильника теперь не найти свободного места, каждый кусочек заполнен их фотографиями. Маленькие вкладыши из любимой жвачки теперь стали для Тэхена коллекцией, дорогой к сердцу. Люди в баре заходятся в щедрых аплодисментах, Тэхен улыбчиво благодарит, когда сходит со сцены. Он направляется к Чонгуку, который также не сводит с него благоговейного взгляда. — Тэ, это было ошеломительно, — притягивает к себе омегу, целуя того в румяную щеку. — Спасибо, — смущенно присаживается рядом. Юнги вместе с помощником протирает стаканы, стараясь не упустить ни один заказ. Однако, когда подходит Тэхен, то старший омега без зазрения совести скидывает свои обязанности на молодого альфу и встает напротив парочки, грея уши за чужими милыми разговорчиками. — Принес? — заговорчески спрашивает Тэ, постукивая длинными пальчиками по барной стойке. Чонгук тянется к своему карману брюк, вынимая оттуда все: и ключи, и сигареты, и коробок спичек, пока не находит маленький синий квадратик, который отдает Тэхену, получая взамен довольную моську. — Не хотите ничего выпить? — предлагает Мин. — Неа, у меня вот, — Тэхен показывает жвачку, которую почти открыл. — Ты так зубы испортишь, — покачивает головой Юнги, из-под прилавка доставая свой стакан, в котором плескается безалкогольный коктейль. — Не испорчу, — Тэхен, хитро прищурившись, смотрит на Чонгука, вкладывая клубнично-банановый квадратик между пухлых губ. Навевает приятными воспоминаниями. — Мне пива, темного, — делает заказ альфа, усмехаясь скукуризившейся мордашке своего омеги, когда он продинамил его с поцелуйным делением жвачки. Омега же упрям в своих желаниях, поэтому дергает альфу за рукав рубашки, требуя поцелуев. Чонгук фиксирует его голову, положив ладонь тому на затылок и впивается глубоким поцелуем, пропихивая языком жвачку омеге в рот. Когда отодвигается, Тэхен выглядит немного растерянным, но ожидавшим подобного подвоха. Чонгук отодвигает пальцами ворот рубашки и делает крупный глоток из бутылки, подставленной Юнги. Его омега сегодня получил диплом, время праздновать. Чон утягивает смеющегося Тэхена в объятия, а омега им и рад, нежась в горячих крепких руках, что никогда не отпустят. «Love is risking everything» — Омега прижимается к его плечу, разворачивая шуршащий вкладыш. И Тэхен рискнул всем год назад. Тэхен нашел свою свободу. Сделал свой выбор, которому безбожно рад. Свобода — это не только бегство, но и его направление.