Родная свалка

      В комнате стоит удушливый запах яблока с корицей. Тёму от него выворачивает. Его напоили с душой, а он этого не выносил. Он не выносил находиться в этой квартире, сидеть голым на кровати или полу, лежать на столе с расставленными ногами, пока Гриша вбивался в него сзади, зато так любил, когда Марат держал за руки, переплетал с ним пальцы и целовал. Целовал куда угодно, показывая, что, пусть Тёма дешёвка, которая продала сама себя, какая-то ценность у неё есть. Но сейчас, в неоне сирени, когда глаза плывут под пробегающий один за другим трэп, а голова не стоит на месте, хочется только спать. Спать и убрать руку, пока Гриша растапливает белые кристаллики в ложке.       Тёма дёргается назад, но Марат придерживает за локти сзади, прижимаясь своим животом, приклеиваясь потной кожей, а Тёма еле дышит через рот, смотря на запакованный мелкий шприц на полу. Марат знает, что страшно, поэтому гладит, целует в мочку уха, покусывает её, чтобы расслабить, трогает пухлыми губами шею, чувствует сбитый пульс и дыхание, и прижимается крепче. Его стоящий член трётся о спину, а Тёма закрывает глаза.       Слышит только Лил Пипа, как вскрывается пакет со шприцом, чпокает колпачок, а потом Гриша берёт за руку.       Тёму изъедают клопы изнутри, он напрягает свой живот, видит, как острая игла приближается к вене.       — Н-нет… — Он отдёргивает руку и ближе жмётся к Марату. — Я не хочу…       — Не хочешь? — рыкает Гриша и хватает за ладонь, сжимает так, что костяшки пересчитывают друг друга. — А, по-твоему, ради кого это?       Тёма трясёт головой: он этого не просил, ему это не надо… Ему вообще ничего не надо… Хватит и этой квартиры, одной ночёвки, того, что его двое имеют попеременно, вместе, что один в заднице, а второй во рту.       — Руку дай, — командует Гриша, а Тёма мотает головой, с ужасом смотрит на жидкость внутри прозрачного шприца. — Марат, помоги.       Только не Марат. Тёма лишь в нём искал защиту, пока Гриша неистово атаковал словами и мелкими действиями.       — Давай, котик, — просит сладко голос со спины, устраивая подбородок на плече и трогая за локоть той руки, в которой костяшки сместились. Уже точно сместились. Бесповоротно.       Тёма мотает головой, всё продолжает, но Марат его руку вытягивает, выпрямляет. Живот стал точно железной пластиной, а дыхание через него никак не пробивалось. Ресницы тряслись, глаза тряслись, сама голова тряслась.       — Не надо… — просит он в последний раз. Понимает, что последний, что больше не будет.       — Слушай сюда, — Гриша кидает его руку и хватает за щёки, призывая смотреть на себя, — это, — он показывает шприц, который держит так уверенно, будто постоянно всем дозы колет, — стоит больше, чем одна твоя сучая жизнь. И тебе за неё расплачиваться придётся пиздец как долго, понял? А мы тебе подарок делаем, поэтому заткнись и прими его.       — Гриш, ну ты чё… — звучит сзади голос Марата, а Тёма держит первые слёзы, которые готовы навернуться, потому что руку Гриша всё-таки в своё распоряжение получил, вену было хорошо видно, и игла — игла наметилась именно туда.       Когда в шприц брызгает кровь, Тёма молится, чтобы это всё закончилось.

***

      Просыпается он утром, на кровати, в объятиях Гриши, который вместо Марата жмётся к телу сзади, а Марат свернулся калачиком перед носом Тёмы. Голова нещадно болит, тело… тело как обычно. Тошнит. Страшно двигаться. Мало того, что он тварь продажная, так теперь ещё и наркоман. Наркоман, который, как в мемах, будет отсасывать за дозу хмурого. Смешно на картинках, а в реальности Тёма не представлял, куда ему бежать.       Он аккуратно убирает руку Гриши, выползает из-под одеяла, полностью голый, с засохшей смазкой и спермой на заднице и бёдрах. Переползает через ноги и собирает свои вещи: трусы, джинсы, футболка… Телефон есть, а ключей нет. Он не одевается, тихонько на коленях осматривает пол.       Ключи лежали в джинсах, если выпали, когда они раздевались, то должны были тут и остаться. Но не было. Ни под одеждой Марата, ни под одеждой Гриши. Ни под столом, ни на нём, ни за креслом, ни под ним. Где они? Если он их не найдёт, он не попадёт домой. Мать не откроет. Не откроет, а потом всё же сжалится и начнёт орать, где был, почему не пришёл, почему просрал ключи…       Тёма сжал свои джинсы, ещё раз обшарил карманы, но ничего.       — Что ищешь? — Гриша проснулся.       — Я… — Нехотя Тёма разворачивается, разглядывая подтянутую фигуру, выбритую голову. — Ключи потерял.       — Эти? — Тот шарится под подушкой и достаёт связку: один тонкий, длинный, один маленький — стандартный и круглый синий.       — Да! Гриша…       — И куда ты собрался? — Он сжимает их в своей руке, вставая с кровати, вытягиваясь во весь рост, накрывая, как гора, как все остальные мужчины, которых в своей жизни видел Тёма.       — Я… мне… мне домой надо. Правда…       Гриша делает пару шагов и присаживается рядом.       — Никуда тебе, блядь, не надо, — спокойно отвечает он. — Пока мы не скажем, ты тут сидишь, не забыл? — Смотрит в глаза, и глазам этим нельзя отказывать. Тёма всё знал.       — Гриша…       — Блядь, что ты не понял? — говорит он уже так громко, что не боится разбудить Марата, снова хватает за щёки и заставляет смотреть на себя, сдавливая у основания челюсти. — Что ты от и до наш? Тебе повторять надо? Сказано: «Сидеть», и ты сидишь. Пока не отпустим, никуда не уходишь.       — Ну что у вас?.. — тянет сонно с кровати Марат, подтягиваясь под одеялом. — Гриша! — Он видит картину: картину, в которой Тёма жмётся к полу, а Гриша в который раз угрожает. — Ну чё ты опять устроил?       — А может, ты у него спросишь, что он устроил? — отвечает резонно Гриша, а Тёма прячет глаза.       Сам ведь на всё согласился. Но мама ждёт… нужно домой. Нужно срочно домой.       — Гриша — ты мудак, это факт. Тём, иди ко мне. — Марат распростёр руки и улыбнулся, Тёма и сам улыбнулся, увидев, что ему хоть кто-то рад.       — Только на четвереньках, — вставляет Гриша, — ты же у нас «котик», — не без язвы, не без яда. Словно знает про фотографии, словно шепоточки всё донесли.       Тёма слушается. Отпускает вещи и идёт на коленях к кровати, а потом как животное забирается и ползёт к Марату, который обнимает его за шею, целует в висок.       — Не обижайся, — просит он, — это Гриша у нас дебил, нихуя не понимает.       — Это ещё кто дебил. — Гриша не удивляется, не обижается, тоже заваливается на кровать, а потом берёт Тёму за волосы и опускает между ног, к паху Марата. — Давай, делай утреннее дело, а там тебя и отпустим.       — Гриш… — Но Марат даже не сопротивляется. Тёма тоже. Убирает одеяло и трогает горячий, налитый член Марата с пирсингом под головкой.       Целует его, облизывает, а под давлением ладони Гриши, заглатывает по гланды, а Марат шипит и гладит по спине, повторяет «Тёма» и «котик», а котик давится и задыхается. Слёзы текут, сопли идут. Он откашливает белую пенистую слюну, не успевает вздохнуть, как Гриша снова опускает по яйца, а когда устаёт, пристраивается сзади. Сам гладит по коже, по сжатым мышцам, по напряжённым яйцам, а потом хлестает рукой.       Тёма хватается за одеяло, плачет ещё, но радуется — радуется тому, что только шлепками Гриша и ограничивается, а Марат кончает, даруя свободу.

***

      С полным желудком роллов и суши, чувством тошноты и использованности, с горящей кожей и опухшими губами, но с полученными ключами Тёма возвращается домой. Возвращение — самая комфортная часть, Марат и Гриша заказывают такси. Свой настоящий адрес Тёма не говорил, называл соседний дом, а потом три минуты пешком до подъезда. Там домофон, тёмный подъезд и перерезанная кожа двери, заклеенная Тёмой скотчем.       Он долго перебирает два ключа: от квартиры и от почтового ящика, но потом открывает. В нос ударяет, конечно, не запах корицы и яблока, а запах гнилого банана, испортившихся яиц, начавшего своё разложения мяса. Он быстро закрывается изнутри и наступает на что-то липкое, мягкое, даже не смотрит на что, видит, что в коридоре привычный срач, которого не было, когда позавчера днём он уходил из дома. Мать вернулась и решила немного разгрести свою комнату, выбросив в коридор остатки ненужного. Ненужной еды, ненужного мусора: так брала один за другим мешки и выбрасывала в коридор. Не завязанные, позволяя всему дерьму разлетаться по линолеуму: протухшие котлеты, вонючий рис, смятые мокрые газеты, разбитые бутылки, банки с томатной пастой и вареньем. Чего Тёма только не видел и знал, что увидит ещё больше.       Смрад проникал в лёгкие и желудок, вызывал цепную реакцию… Почувствовав толчок из желудка, Тёма побежал на кухню, открыл окно, которое, конечно, было закрыто, ведь матери так холодно, даже жарким летом, даже в душной квартире, а сам Тёма к раковине, где его выворачивает наизнанку, роллами и суши, которыми его накормил Марат. Он чувствует, как не пережёванные рисинки ползут вверх по горлу вместе с желчной массой, видит, как вместе с потоком слюны выблёвываются на дно раковины, расползаются, а потом замирает, а потом снова — сначала, потому что желудок нужно оголить, освободить полностью. Тёма хватается за кран, не хватает воздуха, он уже не может. Весь покраснел, помокрел. Вдыхает носом, но горло так сжалось, что не пропускает ни капли. Он бьёт рукой о раковину, делая вдох за вдохом и горло расслабляется, а Тёма падает на пол и сплёвывается туда же, а потом ложится, судорожно восстанавливая дыхание.       Встаёт он совсем не скоро, когда перестаёт плакать, когда его тихая истерика сходит на нет. Он берёт тряпку и протирает пол, потом в перчатках чистит раковину. Не переваренный рис в мусорное ведро. Потом убирается в коридоре. Собирает весь мусор в плотные чёрные мешки на десять литров.       Только к вечеру освобождается. Забрызгивает коридор и кухню освежителем воздуха с запахом грейпфрута — единственный, который остался, и становится вполне выносимо. Мусор выкинул, коридор натёр хлоркой. Как закончил, подошёл к комнате матери и постучался.       — Мам?.. Ты… ты есть будешь? Я приготовлю… что-нибудь.       Но ответа нет. Отсутствие ответа — привычное дело. Можно сказать, так заведено.       — Я приготовлю… ты, — Тёма давит поток желчи, — выходи… Ну там… будет…       Сам убегает на кухню. Его рвёт белой пеной. Больше ничего не осталось.       Сомневается, что стоит готовить, но на всякий случай. Если мама его слышала. Варит макароны и сосиски, так их и оставляет накрытыми в кастрюле, а сам ставит телефон на зарядку. Там Марат писал:       «Ещё раз прости за этого дебила       Он же дебил?       Дебил       Мне нужна эта футболка       Рядом дебил       Это не ты       Болит?»       Тёма улыбается и прижимает к себе телефон. Отвечает, что уже отошло, всё нормально, а тот предлагает встретиться завтра. Только он и Тёма. Никакого Гриши. Никакого дебила. Тёма знает зачем. Просто так они не будут встречаться, так у них не заведено, и соглашается. Он не может отказаться, ведь согласился на всё. Даже на это.       Так и пишет, что да. Конечно, да. Никакого нет быть не может.       Сам же клюёт носом. Одежду закидывает в стиральную машину, сам переодевается на кухне. Из ящика около холодильника достаёт футболку и забирается под стол, на твой тонкий матрас, под которым ощущается твёрдый пол, но сейчас лето, поэтому можно подложить ещё и одеяло. И Тёма подкладывает. Берёт рваную подушку, подбирает её руками и устраивает голову, подтягивая ноги.       Если мать не вышла сейчас, до сумерек, она не выйдет.       Ну и пусть. Тёма спокойно поспит под столом.

***

      Перед выходом Тёма ещё раз стучится к матери и говорит, что еда в холодильнике. Сам выходит и ждёт заказанное Маратом такси. Приезжает туда же, откуда выехал вчера. Только мудаков тут нет. Только Марат: с узкими карими глазами, загорелой кожей, чёрными вьющимися волосами и тонким, красивым телом. Он открывает дверь, затягивает в квартиру, обнимает и целует в щёку.       — Привет, котёнок, — трогает волосы, гладит по щекам, а Тёма невольно смущается.       Смущается, но не краснеет. Краснеть уже давно перестал.       — Привет… Гриши, правда, не будет?       — Ты же знаешь, это я фото занимаюсь, а не он. Хочешь что-нибудь?       — Давай… давай сначала фото, а потом уже…       — Хорошо. — Он снова целует и ведёт за руку в комнату.       Клининг прибрался, всё было как в номере пятизвёздочного отеля, на своих местах.       — Я купил новый набор, — Марат передаёт пакет, — на этот раз белый.       Тёма не рад, не доволен, только кивает.       — Я вот думаю, — сам Марат указывает на кровать, — оставить так, с тёмным пододеяльником, или на белый поменять? Или белый будет сливаться?       Тёма сам в этом ничего не понимает.       — Давай… так оставим… — предложил он. — Пусть будут разные цвета.       — Хорошо. Тогда иди переодевайся, а я тут всё настрою.       Тёма уходит в ванную. Там ему проще. Раздеться одно, а надевать такое… при них он ещё не готов.       Достаёт из пакета белый, полупрозрачный пеньюар, стринги, белые кошачьи уши и хвост с пробкой. Такого он и ожидал, потому что в прошлый раз наряды не слишком отличались. То он собака, то кролик, то котик.       Первым делом принимает душ, подбривается везде, где надо. Красноту потом Марат зафотошопит, главное, чтобы волос не было. И Тёма ничего не оставляет. Смазывает себя лосьоном, который щипит открытые раны, а потом одевается. Прячет член в мешочке трусов, которые специально для мужиков сделаны и, смазав себя и пробку, вставляет хвост.       До всей истории он не понимал, как это можно определить по сфинктеру, что у человека был анальный секс. А можно, мышцы уже не такие, легко пропускают в себя палец, второй… Если ты не пробовал ни разу, это будет сложно. Но Тёме засунуть в себя маленькую пробку уже давно сложно не было. Хвост висел как надо, незатейливо, привлекая зоофилов. Надел пеньюар и ушки, хотя сам Марат ещё над причёской будет думать: как лучше уложить.       Когда Тёма выходит, свет уже настроен. Кажется, Гриша и не подозревает, что всё своё фотооборудование Марат перевёз сюда.       — Ну ты точно котик, — почти облизывается Марат и откладывает на стул фотоаппарат со вспышкой. — Сними ушки.       Тёма это знал. Марат достаёт какой-то лосьон, опрыскивает им руки, а потом перебирает пряди Тёмы, складывая их необходимым образом. От влаги волосы сами собой вьются, но такого эффекта Марат и ожидал. Сам надевает уши и приглашает на кровать.       Тёма никогда позировать не умел, поэтому Марат брал каждый кадр. Никогда не было слов: «Готов? Тогда начали». Как Тёма оказывался на кровати, они начинали. Каждое движение, взгляд, всё это улавливала камера, Марат. Иногда Тёма смотрел на него, иногда пытался бросить истомный взгляд в сторону. Трогал себя пальцами за подбородок, показывал себя. Во что он одет, как медленно, но верно всё это его возбуждает, потому что с ним не кто-то, а Марат. Марат, который всегда беспокоился. За это уже Тёма был готов выполнить любое его слово: нужно потереть соски? Прикусить губу? Показать язык? Закатить глаза? Оттопырить зад и посмотреть пошло в камеру? Всё сделает, только пусть они будут дольше вместе.       У Тёмы уже стояло. Член торчал из мешочка, но Марат ничего не говорил, не просил успокоиться или охладить голову, он только забирался выше и фотографировал так, чтобы смотрелось более выигрышно, а Тёма даже мастурбировал на камеру. По-настоящему, пусть и на фото будет казаться, что нет — он притворяется, он обдолбавшаяся проститутка, которой это ничего не стоит.       Марат отснимает, наверное, пятьсот, если не тысячу кадров, а потом удовлетворённо вздыхает, убирая камеру и залезая под свет к Тёме. Целует его, уже в губы, потираясь своим пахом о его стоящий член, и доводит быстро до разрядки.       — Гриша правда мудак, — говорит Марат, когда они лежат на кровати, переплетя друг с другом пальцы. Тёма в непонятках смотрит на него. — Ну я про то… как он ведёт себя.       — Я знаю…       — Я имею в виду что… что на самом деле он просто долбаёб, который по-другому свои чувства выражать не умеет. — Звучит всё так, будто Марат оправдывает друга. Но Тёма уже давно знал, что несмотря на эти отношения, для Марата Гриша всегда был ценнее какого-то там кошака со свалки. — Ну типа из этих… знаю! Это будет так тупо, типа, когда у тебя херня в жизни происходит, ты закрываешься, и всё, и вот у него то же самое. Я не говорю, что тебе надо принимать его, но ты… ты ему нравишься. Правда. Просто он долбаёб.       — А тебе? — спрашивает больше на автомате. Зачем вообще знать, нравится он Грише или нет, если Гриша всегда будет вести себя как Гриша?       — Мне ты тоже нравишься, котик. — Марат целует в нос и не отдаляется. — Он сложный пиздец. Даже мне с ним сложно… Но с тобой… всё же с тобой у него проще. Я это правда вижу.       Тёме было до этого мало дело, пусть Гриша будет хоть каким, только пусть Марат тоже с ним будет. Рядом-рядом. Пусть даже с пробкой кошачьего хвоста постоянно придётся ходить.

***

      Тёма возвращается только на следующий день, мысленно готовится к тому, что мать снова набедокурила, снова принесла мусор с улицы или что ещё, но его встречает оставленная им чистота и прибитый запах хлорки. Только из комнаты матери доноситься запах протухшего мяса и гнилых овощей.       — Мам? — Тёма снова стучится. — Мам? Ты как?.. Ты выходила есть?       Чтобы она вышла и ничего не выволокла за собой — это фантастика. Но она не отвечает, молчит. Возможно, дома её вовсе нет. Иногда она так делает. Пропадает на неделю, две, а потом возвращается с новым мусором: со сломанным телевизором, который обязательно кто-то починит, с дырявыми сумками, которые обязательно кто-то зашьёт, с едой из мусорных баков несмотря на то, что готовая, свежая еда находится в холодильнике или её можно было приготовить за несколько минут.       Тёма проверяет: никто макароны не ел. Сам он их тоже оставляет до вечера. Снова убирается в разрешённой ему части квартиры, а потом лежит на матрасе и одеяле под столом, рассматривая фотографии, которые ему прислал Марат. Тёме они никогда не нравились. Он хотел, чтобы Марат присылал свои фотографии. Себя. Пусть даже с Гришей. Пусть хоть с кем, пусть даже в обнимку, в поцелуе, в настоящей любви, а не с продажной дешёвкой, которую себе кто угодно может купить.       Тёма ужинает, а потом ложится спать. Будит его днём только запах гнили из материной комнаты, запах, который приводит к рвоте. Сначала Тёма ещё жмётся к рваной подушке и одеялу, но потом откидывает его и бросается к окну, дышит воздухом, а смрад всё внутри. Уже обжился в лёгких, врос во внутренние ткани.       Всё-таки идёт к комнате. Стучится уверенно. Просит маму, а её нет. Раз нет, можно попытаться вскрыть дверь и прибраться. Выкинуть то, чего она не хватится… Но дверь открыта. Поддаётся тяжело — внутри мешки мешают, но Тёма их отталкивает. Вся узкая комната в этих мешках. В мешках, мошках и мухах, которые плутают, жужжат и радуются. В углу появился небольшой холодильник, от которого смердело не меньше, чем из середины комнаты. А в комнате до невозможности жарко, мутно, грязно. Окно закрыто, солнце палит, прогревает остатки пищи, которые плесневеют здесь с незапамятных времён, прогревает тело, которое лежит на диване.       Тёма плывёт по мешкам и подходит к матери. Она самая и никто другой. Всё время была тут, но по ней он видит, почему она не открывала, почему молчала, но всё равно трогает схватившуюся плоть, с которой слетают мухи и мошки, потревоженные живым человеком.       Он вываливается из комнаты, топчет мешки, падает на липком и скользком, ударяется о пол, тонет в мусоре, который готов его заглотить вместе с трупом матери, которые все эти дни лежал с ним рядом, а он и не подозревал. Он отталкивает мусор от себя, а тот, как живой, наваливается сверху. Мухи продолжают петь свой гимн, а мошки липнут к щекам. Тёму трясёт, он не может, он ползёт на коленях, как полз пару дней в Марату, чтобы отсосать.       Как выпадает, так захлопывает дверь и бежит за телефоном, набирает первого человека, о котором подумал.       — Да, котик?       — М-марат? М-мар-рат… — трясётся душой Тёма. — Я-я не знаю… ч-что…       — Тём? Тём, что случилось?       — Мне нужно… — Тёма сам не знает, он жмётся к своей старой подушке и пытается не зареветь.       Она там, она там лежит и гниёт вместе со своим мусором.       — Чё там? — звучит голос Гриши на фоне.       — Помоги мне… — просит Тёма. — Й-я не знаю, ч-что д-делать.       — Тём? Я тебя не понимаю…       — Приедь, пожалуйста…       Марат соглашается. Соглашается сразу, будто понимает, что происходит. Тёма называет реальный адрес и ждёт Марата у порога с телефоном у руке, проверяя время и оглядываясь на дверь матери, будто та может восстать, пойти, взять его за шею и потянуть за собой. Окунуть в мусор, который столько копила.       Тёма прилипает к глазку, когда слышит шаги, но каждый раз — это не те шаги. А когда оказываются теми, когда Тёма открывает дверь, он видит не только Марата, но Гришу. И если Тёма растерян, то Гриша явно недоволен.       — Тём, что случилось?       — Ну и вонь… — первым замечает главное Гриша, а Тёма не может сдержать слёз и ревёт, только не бросается на грудь Марату, как бы сделал, не будь здесь Гриши.       — Т-там, — указывает на комнату, а потом открывает дверь.       Марат сразу прикрывает нос рукой, а Гриша матерится. Они вместе смотрят на труп, и Гриша выплёвывает:       — Ты, блядь, серьёзно?       Будто подумал, что это Тёма её убил.       Марат вызывает полицию и скорую, а сам утешает зарёванного Тёму, пока Гриша ходит и пинает мусор. Он же окно и открыл, пытался надышаться свежим воздухом, выдрав сетку. Приехали, установили смерть, а затем стали снимать показания. Кто такие, почему вместе, а Тёма ничего не мог сказать, только икал и сдерживал рвоту. В какой-то момент его так замутило, что стошнило прямо на туфли полицейского.       Допрос тянется чуть ли не полночи, а когда они остаются свободны, Тёма просит об одном:       — Марат, можно я с тобой? Я н-не хочу… дома…       — Ох, котик, — говорит он с жалостью. — Мне нужно самому домой, и так уже пизды вставят… — Он смотрит на телефон, с которым постоянно вёл переписку. — Но Гриша свободен. Он отвезёт тебя к нам. Там переночуй.       С Гришей Тёма не хочет, но и оставаться в квартире, где нашёл мать, тоже. Поэтому соглашается. Марат уезжает на такси, а Тёма с Гришей. Они и словом не перебрасываются, пока не заходят в квартиру. Гриша резко её закрывает, хватает Тёму за плечи и прижимает к себе, толкаясь в рот языком, а на языке маленькая таблетка. Маленькая, но Тёма знает, непростая.       Он пытается вырваться, выплюнуть, пускает слюну мимо рта, но Гриша толкается языком дальше, принуждая глотать, и Тёма сглатывает. Потом бьёт кулаком плечу.       — Оставь меня в покое! — кричит он.       — Ох, блядь, извини, что я не Марат! Ты, блядь, знаешь, что фотки, которые вы делаете, он потом в сети продает? — и глумится, и улыбается, делая вид, что всё знает.       Тёма оскорблён, уязвлён и быстро засовывает пальцы себе в рот, но Гриша хватает и сворачивает руку, прижимая к стене.       — Прекращай, а, — требует Гриша и давит на руку сильнее, а вопить Тёма больше не может, как и второй рукой дотянуться до горла. — Я тебе услугу вообще-то делаю.       — Спасибо, — шипит Тёма, а сам чувствует, всё плывёт. Плывёт, потому что действует наркота, а Гриша его уводит за руку, вместе они садятся на кровать и долго — долго целуются.       Голову так заносит, что Тёме пофиг, Гриша это или Марат, лишь бы с кем-то потрахаться да побыстрее, с кем-нибудь что-нибудь да сделать, чтобы всё забыть, но у него ничего не получается, кроме того, как тонуть в руках Гриши, который держит его, который всем собой заполняет, а Тёма закатывает глаза и думает, вот-вот и вырвет, прямо в рот.

***

      Просыпается Тёма от больной головы и поцелуев на шее, от чувства чужого члена между ягодицами и пытается представить, что это Марат, но губы слишком узкие, руки — слишком грубые и член больше. Гриша всё жмётся, целует, а Тёма стонет, не от удовольствия, так от боли, но Гриша не останавливается. Тёме всё равно, что тот думает, пусть делает, что хочет. Права выбора у него тут нет. Не было и не будет. Никогда. Нигде.       Его соски трут, головку члена тоже, но всё это приносит только острую боль, будто на сухую входят, а радость приходит тогда, когда дверь квартиры открывается. Гриша сам не ожидал, выпустил из рук, а Тёма побежал. Это был Марат, с коробками пиццы и пакетом газировки.       — Уже на ногах?.. — и не успевает он закончить, как Тёма прячется за ним, а Гриша выходит следом. — Блядь, Гриша! У человека мать умерла! Держи хуй при себе! — но даже в этих криках и пощёчинах слышалось, что Марат понимает, кто такой Гриша, а Тёма стоит и цепляется за розовую рубашку. В такт крикам он сказал:       — Я знаю, что он продаёт эти фото.       Марат сначала оборачивается к нему, потом к другу.       — Ты, блядь, думал, я буду выкладывать его фото без разрешения?! Совсем долбаёб?!       Это Грише приходится проглотить.       — Сука, ты меня вывел! — кричит ему Марат. — С тебя, блядь, история про мальчика с татуировкой.       — С какого это хуя? — тут же затревожился Гриша.       — С такого! — Марат указывает на Тёму. — И ты расскажешь, понял? — Не вопрос, а утверждение. — Котик, иди умойся и оденься, а я что-нибудь ему в жопу засуну.       — Ещё чего… — бросает Гриша и уходит, а Тёма прижимается к Марату.       Так всё и происходит, умывается, переодевается в одежду Марата, а потом они уже все вместе сидят на кухне. Гриша дальше всех, а Марат показательно ближе к Тёме.       — Давай, мальчик с татуировкой! — продолжает злиться Марат.       — Да ёпт твою мать, — откусывает Гриша кусок пиццы, запивает его фантой и говорит: — Жил-был мальчик с татуировкой на руке, — и смотрит Гриша на Тёму, потому что рассказывает он эту историю ему. — Занимался он тем, чем нельзя было…       — А именно?       — А именно сбытом украденных машин! Доволен? Ну вон, думал, что сухим останется, что покроют его. Но не покрыли. Потом нашли в реке его разбухшее тело, а опознали по татуировке. Конец.       — Ну ты и тварь, — заключает Марат, крепче берясь за руку Тёмы.       — Сам просил, я рассказал.       Тёма почти не ест, сидит с опущенной головой, а сам не знает, что делать, как быть, куда теперь идти. Есть только один шанс узнать:       — А я могу… здесь остаться?       — Ну да, на пару дней можно…       — Нет… мне… мне идти больше некуда… У меня нет дома.       — А квартира, Тём? Она не ваша? Знаю, там пиздец, но…       Тёма мотает головой.       — Она матери, но моей не будет.       — Почему? Разве по наследству не переходит?       — Она не вписывала меня в завещание.       Этому удивляется даже Гриша.       — В смысле?       — Она сказала, что ничего… н-ничего не оставит мне… и… — Он видел её сияющие зелёные глаза, её распухшее от алкоголя лицо, и слышал, слышал, как она повторяла. — Она сказала… что… что я…       — Тихо-тихо, — прижимает его к себе Марат.       — Сказала, что я пойду за ней… Что я без неё не имею права жить… Ч-что…       Он помнит эти слова ещё с детства, как мать смотрела строго и говорила, что он никто и будет никем. Что обязан быть никем, должен быть рядом с ней и ей потакать. Что никто иной ему, кроме неё, не указ. Пока жива она, будет жив он. Такие были правила.       — Но она же откинулась, а ты жив, верно? — говорит Гриша. — Так что всё это пиздёж.       — Похоже, у вас были не лучшие отношения? — спрашивает Марат.       На последнее — и только на последнее Тёма кивает. Не лучшие. Спать под столом кухни всю жизнь, уходить в ванную, когда к матери приходили собутыльники и собирались на кухне, иначе бы запинали ногами, а потом выносить несколько килограммов звенящих бутылок, которых мать наутро хватится и изобьёт за то, что выкинул. Изобьёт до поломанных рёбер, а потом сама перемотает скотчем и скажет лежать, не шевелиться. А кормить не будет. Будет шаркать в тапочках по кухне, но внимания на ребёнка под столом не обратит.       Тёма трёт под носом, а потом совсем ссутуливается над своей тарелкой.       — Что мне делать?.. — слёзы снова наворачиваются. Гнусно и некрасиво. Гриша будет смеяться, не пожалеет. Пожалеет только Марат.       — Поживи тут, конечно, — отвечает он, обнимая за плечи. — Надо будет и вещи твои перевезти… Или хочешь, я тебе новые куплю? — Хочет, Тёма этого очень хочет. — И ты скинешься, — в упрёк говорит Марат Грише.       — Ой, блядь, скину, конечно! — звучит, как сарказм.       — Что-нибудь придумаем, — отвечает Марат, — так что… — А что и не сказал. Не придумал. Но Тёма понимал, поэтому нежится в его объятиях, пока можно, пока не наступает вечер.       — Снова? — Марат собирается, а Тёма его провожает.       — Извини, котик… Гриш, давай ты со мной.       — У меня нет дел, я могу с ним остаться.       — Слышь ты, спермотоксикозник, от тебя проблем больше, чем помощи!       — Я не буду его трогать без его согласия, — без удовольствия отчеканил Гриша, — доволен?       — Обещаешь?       — Обещаю.       — На что ставишь?       — Я ещё и ставить должен?       — Да, потому что я тебе не верю. Пятьдесят! Нет, сто! Сто косарей с тебя.       — Так, стоп! А с тебя что, если я не буду его трогать?       — Моё доверие, а оно — бесценно. Усёк, спермотоксикозник?       Эти слова Грише остаётся только съесть.       — Ну хочешь типа… фильм посмотреть? — предлагает Гриша, когда они остаются наедине, а Тёма мотает головой.       — Я просто посижу. — Он уходит в комнату и садится на кровать, прижимает к себе целую подушку и жмётся к изголовью кровати.       Гриша его не оставляет, садится рядом, но Тёма пытается стиснуться на край.       — Ну хватит, — требует Гриша, — я не буду тебя ебать.       — И давать наркотики.       — И давать наркотики. Я помочь тебе хотел, ясно?       — Да как? — Тёма откидывает подушку. — Сделав из меня наркомана? Тебе и так мало… — Тёма закрывает рот и берёт себе другую.       — Чего мало?       — Ничего, отстань. — Тёма утыкается в подушку, как тогда ночью, утром, когда смрад из материнской комнаты стал невыносим.       — Блин, Тём… — Но Тёма не слушает, ворочается телом, только бы сейчас никто не тронул, не схватил, не засунул очередную таблетку в горло. — Ладно, слушай… У меня… у меня был старший брат, ну, на пять лет старше был. Я им пиздец как восхищался. Он и умный дохуя, и пример для подражания, и девочки ему нравятся такие, которые родителям нравятся, а я пидор и прочее, ты знаешь. В общем… в общем, брата моего старшего обожали, а он… Не знаю, что у него там в голове было. Начал пропадать по ночам, но об этом никто кроме меня не догадывался. Потом пришёл, показал, что тату сделал. Хрень какую-то, линию вокруг запястья набил. Нахуя, я вообще не понял. Он ещё эту хрень от родителей скрывал. Татуировки они принимали хуже, чем моё пидорство. Ну и… потом брат рассказал мне, что занимает сбытом украденных машин… — Тогда Тёма поднимает глаза, смотрит на Гришу, а тот, задыхаясь, говорит в одеяло. — Деньги начал домой приносить, только мне показывал, типа… я смолчу, а я… смолчал… Трусло несчастное. Ну и было всё нормально, пока брат не пропал. А потом тело нашли в реке. Достали, а там уже… ну знаешь, когда тело в реке. Они набухают так, что не узнаешь. И вот родители смотрели, догадывались, а я видел эту блядскую татуировку… и там же меня вывернуло. Брат мой сдох… убили его, потому что краденное продавал. Не покрыли, блядь… а я ничего родителям не сказал, а сказал бы… может, брат бы меня возненавидел, может быть, никогда бы со мной в жизни больше не общался, но… может, был бы жив… Вот такая история про мальчика с татуировкой.       Гриша кладёт себе руку на шею, но голову не поднимает, а Тёма впервые чувствует что-то человеческое в нём. Что-то настоящее. Простить не готов, но видит, что перед ним человек.       — Не реви, — говорит первое Гриша, когда поднимает глаза, а Тёма стряхивает слёзы.       — А-а я… не уверен, что она… она м-меня любила… Л-любила хоть когда-нибудь…       — Тогда тем более не реви.       — Но она же… моя мать…       — И, наверное, стерва? — Гриша подкладывает себе подушку и устраивается поудобнее.       — Не знаю… но я не помню… чтобы… чтобы думал о ней, как ты о своём брате.       — Ну, если бы мне он сказал, что я должен сдохнуть с ним в один день, просто так, потому что он не отпустит, я бы ему морду начистил.       — Я… никогда о таком не думал…       Тёма вспоминает, как он хотел, чтобы мама его обнимала, целовала, любила, прижимала к себе, на матрасе под столом, читала книги, защекотала, но она ничего не давала, она всё отдавала мужикам, которых водила домой, заставляя сына закрыться в ванной, или сама закрывала его там, иногда и без света. В кромешной темноте. Чтобы никто вопросов не задавал. Тёме становилось обидно, ведь ему это мог дать человек, который покупал его. Покупал его как дешёвую вещь, а родная мать не могла. Не хотела, не давала. Ломала рёбра, когда он трогал её мусор, и считала мусор ценнее жизни.       Тёма только увидел руки, а в следующее мгновение оказался на чужой широкой груди.       — Знаю, что я тебе нихуя не нравлюсь… И я знаю, что тебе Марат всё распиздел.       — Да… он рассказал…       — Ну тогда вот…       Тогда на маленький промежуток времени Тёма мог попробовать довериться этому спермотоксикознику… Поэтому закрывает глаза и потирается головой, показывая своё доверие, а Гриша обнимает крепче.       — Забудь нахуй о её словах.

***

      На следующий день с вещами приезжает Марат и в первую очередь спрашивает Гришу за поведение. Тот лишь указывает на Тёму, который кивает. Ничего не было, слово сдержал.       Марат просит примерить вещи, которые, если не подойдут, он вернёт. Вместе с оценкой вещей, он устраивает фотосессию Тёме и Грише. Иногда они на фото вместе, иногда по раздельности.       Вечером заказывают себе воки и сидят в кровати, смотрят первый «Ледниковый период». Марат насмехается над тем, что Гриша не Мэнни, а Скрэт, а Гриша лишь показывает средний палец. Тёма устраивается на плече у Марата, но свободную руку он отдаёт Грише, который легко держится за него пальцами.       На моменте, когда мать оставляет своего ребёнка мамонту и ленивцу, а потом исчезает, он понимает, что это для него самый пронзительный момент, ведь его собственная мать не просто оставила его, она его выкинула, как не выкидывала тот мусор, который копила всё это время. Но были люди, для которых пусть он и был дешёвкой, был на время, но не был мусором. Был человеком. Настоящим, из плоти и крови.