весна здесь, и я не нов

Мама захлебывалась в собственной крови, и, хотя его руки дрожали, а мышцы лица не двигались, застыв в ледяной маске, Ризли наслаждался этим зрелищем. Он рассек ее шею тем ножом, которым проткнул сердце отца, и, сев на ее грудную клетку, смотрел. Смотрел. Смотрел. Смотрел… Ему казалось, что отец умер быстрее. Он убил его первым, не дав издать ни звука, потому что отец был сильнее и мог все испортить, если бы Ризли не напал со спины. Он упал лицом в пол с тошнотворным хрустом — Ризли отстраненно предположил, что это был его нос — и все его тело крупно дрогнуло, как будто он собирался встать. Ризли не позволил: с размаху вдавив колени отцу в спину, он свернул ему шею. Это была легкая смерть. Отец не заслуживал такой простой смерти. Он тоже должен был задыхаться, кровь должна была пениться в кривой прорези его гнилого рта, взгляд — становиться все отчаяннее и отчаяннее, полниться ненавистью и беспомощностью, осознанием жалкого конца… огонь клокотал внутри Ризли, и он не узнавал его. Ризли помнил: он сбежал и выжидал годами, ведомый не столько жаждой отомстить, сколько желанием спасти и холодным расчетом. Ризли помнил: когда он убил их, он испытал не наслаждение и даже не облегчение — то было лишь опустошение. Обмякшее тело матери внезапно напряглось и ее безвольно повисшие руки взметнулись в воздух. Глаза Ризли расширились. Ее длинные сухие ладони, напоминающие пауков, вцепились в его шею… Холодный, сырой воздух наполнил его легкие. Резко поднявшись на постели, Ризли распахнул глаза. Грудь как будто обвило тугим тросом: это он не мог дышать. Следы кошмара все еще обвивали его плечи и органы, а густой мрак липко и плотно облеплял комнату, но они были знакомы; они никуда не уходили, а Ризли никогда их не забывал. Это была всего лишь паника. Это был всего лишь дурной сон. У тебя их было сотни, если не тысячи, очередная дерьмовая ночь, надо просто… Надо просто дышать. Считай до десяти. В комнате темно, и считать предметы не получится, но в Меропид никогда нет лишнего света. Считай до десяти. На пяти глухой стук сердца в ушах сменился ночной тишиной, на семи глаза сумели рассмотреть очертания предметов в комнате, а на девяти Ризли осознал дискомфорт собственного взмокшего тела. Контролируя каждый вздох, он сдернул с себя одеяло и на одеревенелых ногах поднялся с постели. Ему нужен был душ, и поменять пропитанное потом постельное белье — даже если он знал, что сегодня уже не вернется ко сну. В темноте Ризли нашарил ручку двери, а потом ему в глаза ударил яркий, холодный свет меропидских ламп. Паника снова схватила его за горло. Это была середина ночи, откуда… Он задыхался секунду, но затем заставил себя собраться. В комнате за спиной предупредительно засветился глаз бога, и крио начало собираться вокруг его кулака. Дыхание опять сбилось, в ушах загудело, и только низменные, первобытные инстинкты — сначала БЕЙ — держали его на ногах. Мороз опалил руки и лицо, но Ризли выжил на улицах, а потом и в тюрьме, вовсе не потому, что сначала бил, как бы сильно ему не хотелось этого сделать, нет, благодаря этому он лишь оставался начеку; Ризли ждал — ждал и думал, он был умнее, и только потому не бросился в атаку вслепую. От яркого, непривычного света глаза заслезились, но Ризли стоял на месте, не шелохнувшись, тело его при этом жестко, напряженно застыло, готовое принять атаку. Дыши, подумал он, дыши. Последний рваный вздох отца, когда Ризли сворачивал ему шею… тошнотворные мокрые хрипы матери… ее длинные, ухоженные ногти, в последнем, безысходном порыве рвущие кожу на его скуле… и кровь — повсюду кровь, на его руках, на ночной рубашке матери, под тяжелым телом отца… Ризли не посмел моргнуть, пока мокрая пелена не застелила ему обзор. И даже тогда он сделал это быстро и яростно, и комната — небольшая гостиная-кухня между спальней и ванной — предстала перед ним в почти-привычном виде. На обычно прибранном журнальном столике были разбросаны какие-то бумаги. На старом бордовом диване сидел Невиллет. Ризли уставился на него, а Невиллет, прямой, напряженный, как струна, застыл и, кажется, совершенно не двигался с тех пор, как Ризли вывалился из спальни. Его обычно спокойное лицо не скрывало выражения тревоги: тонкие брови стянулись у переносицы, губы приоткрылись. Большая серая рубашка сползала с его худых плеч и обнажала ключицы. Зажатая в руках бумага смялась в том месте, где ее держали аккуратные, тонкие пальцы Невиллета. Они ведь ужинали вместе. Невиллет остался на ночь — как делал каждый раз, когда ему позволял график и общая рабочая загруженность. Крио вокруг ладони исчезло. Ризли ощутил себя тяжелым, неподвижным, как старый утес, и не мог заставить себя пройти дальше. Они смотрели друг на друга неотрывно, не шевелясь, но тут руки Невиллета медленно, едва заметно начали опускаться, и Ризли мгновенно ожесточился еще сильнее. Невиллет замер. Ризли хотел сказать… не хотел, нет… Нужно было в душ, смыть с себя весь этот пот… Невиллет все еще не спал, который был час?.. Расслабиться- дышать… хруст носа отца… руки матери у шеи… Глаза снова заслезились: он забыл моргать. Оно не отпускало его, оно, Ризли снова подумал: считай до десяти — обнаружил, что не может — не может сосредоточиться. Здесь был Невиллет. Он был напуган? Ризли снились родители. Он убил родителей, ему снилось, как он их убил. Это был кошмар. Сиджвин говорила дышать, она давала ему все эти книги о дыхательных упражнениях и тревоге, они стояли на той же полке, что старые тома об истории Ремурии, но, в отличие от последних, их Ризли трогал редко. Наверное, зря? Невиллет был здесь: он не спал. Почему он не спал? Он работал; Невиллет постоянно работал. Бумаги — наверное, очередная отчетность из Жестьюн. Часы… часы на комоде у стены, время — четвертый час утра, Ризли уже не было смысла ложиться… нужно было принять душ. Душ; он вспотел, ему приснился кошмар. Это не было реально. Никакой опасности — сейчас — не было. С ним был Невиллет. Невиллет беспокоился. Ризли выдохнул. Напряжение не отпустило его тело, но он сделал шаг вперед, другой, и Невиллет медленно отпустил бумаги, медленно поднялся и также медленно, осторожно пошел ему навстречу. Ризли остановился, и Невиллет остановился тоже, оставляя между ними расстояние. Руки Невиллета дрогнули; Ризли знал — он хотел подойти ближе, хотел коснуться, убедиться, что все в порядке, но Невиллет тоже знал — чего делать не стоило. — Я, — Ризли заговорил первым. Голос охрип, и он прочистил горло, — Я пойду в душ. — Я сделаю тебе чай, — мягко предложил Невиллет. Ризли кивнул и больше не смотрел на него; Невиллет сделал шаг в сторону, и Ризли, не глядя, прошел мимо, прямиком в ванную комнату. Деревянными пальцами он снимал с себя одежду и на негнущихся ногах забирался под душ; он включил ледяную воду и не нашел в себе ни сил, ни желания отрегулировать ее. Крио глаз бога сделал его менее восприимчивым к холоду, и, быть может, это было не так уж и хорошо, как всегда казалось — не было никакого эффекта отрезвляющего шока. Он прислонился лбом к стенке душевой кабины. Напряжение превратилось в энергию: жесткими узлами она полнила все его тело, вставала, как тромб, и не давала расслабиться. Нет, он не мог расслабиться. Безопасности не существовало. Это была приятная иллюзия, но Ризли как никто другой знал: не было таких мест, где ты мог опустить все возведенные стены и просто плыть по течению. Нужно всегда быть настороже, а если нет… Отец и мать упивались властью и роскошью и были уверены в собственной безнаказанности. Их не сильно волновал слабый, самонадеянный подросток, сбежавший из дома; в конце концов, улицы Фонтейна были не такими безопасными, как было принято думать, и этот ребенок — сколько бы он там продержался? Он продержался годы, и все виновные понесли наказание, будь то самосуд или суд соответствующих инстанций. Ризли об этом позаботился. Той опасности больше не было. Ее больше не было. Это был сон. Ты сам их убил. Считай до десяти… Он повернул кран. Несколько последних ледяных капель упали, разбившись об его широкие, крепкие смуглые плечи, исполосованные шрамами. Вода стекала по коже и волосам. Несколько секунд — минут? — Ризли продолжал стоять, опираясь лбом об стену. Снаружи, на тумбе возле двери в ванную лежало свежее махровое полотенце, слишком мягкое, чтобы быть одним из тех, что закупали для нужд Крепости. Ризли провел им по волосам и закинул на плечи, затем обвел взглядом, ищущим подвох, помещение: бумаги Невиллета лежали там же, где он их оставил, а сам он стоял у кухонного прилавка, рассеянно перебирая пальцы. Это, и его малоэмоциональное лицо, при этом не скрывающее тень тревоги и беспокойства — Невиллет был открыт, как книга. Никаких загадок. Покрытый конденсатом заварной чайник на столешнице, терпеливо ожидающая своего момента пустая кружка, вскипяченная вода. Ризли перехватил взгляд Невиллета, криво дернул уголком губ — что-то около улыбки, но Невиллет все понял правильно, и улыбнулся в ответ слабо, но искренне. Развернулся к нему спиной, при этом сохраняя обзор на свои руки, занятые чаем. У него были кошмарно хрупкие запястья с острыми выпирающими костями, Ризли казалось — сожми чуть сильнее, и они переломятся, как ветки. Отец был больше, шире Невиллета раза в два, и все же убить его было ошеломляюще легко. Оглядываясь назад, это наверняка был адреналин — или что-то, копившееся в Ризли годами, прежде чем найти выход в дикой, первобытной жестокости — но Ризли не мог не… Оно возникло перед ним, худое запястье, тростинка, обтянутая полупрозрачной, как крыло бабочки, кожей — Невиллет осторожно поставил чашку с чаем перед Ризли, и он вспомнил, как легко на нем возникали синяки, потому что Ризли не умел быть нежным, потому что… он убил родителей. Они заслуживали этого — заслуживали, и Ризли знал, что поступил правильно… С тихим стуком Невиллет разместил рядом с чашкой чая наполненную кубиками сахарницу. Ризли моргнул; в голове зазвенело. Да, у него очень болела голова. Кровь стучала в виски — или, нет, этот стук… Ниже, нет, не может быть, чтобы так стучало его сердце. Как у кролика, загнанного в ловушку. Ризли давно вырос из роли жертвы, он стал больше, сильнее, теперь в его руках тоже была власть. Это не имело смысла. Ему нужно было… Почему он не мог просто успокоиться? Его вздернул кошмар, всем снились кошмары, ему снились кошмары, это было не так уж серьезно. Он принял душ. Невиллет сделал ему чай. Невиллет… Ризли машинально отправил в чашку два кубика сахара и поднял голову. Невиллет не покидал его поля зрения, стоял чуть поодаль, сохраняя почтительное расстояние, и держал в руках стакан с водой. Он действительно не подходил Крепости. Еще меньше он подходил Ризли. Невиллет заслуживал кого-то достойного, способного оценить его усилия, открыться и довериться, а не Ризли, обернутого в тысячи слоев, отдаляющегося все больше после каждой попытки приблизиться и помочь. Невиллет мог быть бессмертным, но Ризли знал, что даже так не стоил и унции его времени. — Почему ты не спал? — спросил Ризли хриплым, мягким от усталости голосом. Невиллет едва заметно вздрогнул, но затем часть напряжения наконец вытекла из него. Осторожно он отодвинул стул напротив Ризли из-за стола, чтобы присесть, стараясь приподнять его так, чтобы не скрежетать ножками по полу. Он немного застенчиво, но по большей части нервно убрал за ухо длинную белую прядь волос. — Хотел разобраться с большей частью работы, чтобы… — Невиллет замялся и вдруг смутился по-настоящему, — Чтобы мы могли провести время вместе. Завтра. Ризли улыбнулся, неосознанно. В груди возник теплый ком. Этот же теплый ком протяжно, отрывисто завыл. — Вот как, — обронил он. — Вот как, — тихо повторил Невиллет. Он выглядел грустным. Конечно, он выглядел грустным. Пытался это скрыть, потому что имел привычку перед Ризли храбриться, но Ризли хорошо видел сквозь Невиллета. Он почти потянулся, чтобы нежно коснуться его лица или руки — успокоить, но вовремя остановил себя. Сейчас Ризли не хотел никого трогать. — Твой чай остынет, — напомнил Невиллет, кивком указывая на чашку. Ризли инстинктивно обхватил ручку пальцами. — Точно. Спасибо. Вот в чем штука: с Невиллетом было хорошо молчать, и меньше всего сейчас Ризли хотел говорить, но почему-то чувствовал, что должен был. Должен был убедить Невиллета, что все в порядке, убедить себя, что все в порядке — у него ведь всегда хорошо был подвешен язык, в этом не было ничего сложного. Но слова не вязались, ни в голове, ни на языке. Ризли сделал глоток чая — хорошего, правильно заваренного, как Ризли нравилось; он знал, что Невиллет предпринял много попыток, прежде чем у него начало получаться — голова продолжала гудеть. Ему чудилось, что исходящее от него напряжение было осязаемым и делало воздух плотнее. — Завтра, — наконец нашелся Ризли, — Что бы ты хотел сделать завтра? Невиллет вдруг сжал губы и слабо нахмурился. Он не успел сгладить выражение лица, Ризли уже запомнил его, как фотокарточку, и зафиксировал в голове как собственную неудачу. — Сиджвин думала… — Не заставляй себя, — оборвал его Невиллет и тут же захлопнул рот, как будто пожалел о сказанном. Ризли послушно замолчал. Невиллет посмотрел на него, разбито и отчаянно, слишком открыто, слишком честно. У Ризли закололо в груди. — Тебе не нужно пытаться… развлечь меня, Ризли. Если хочешь, если… если мое присутствие заставляет тебя чувствовать себя чем-то обязанным, я могу уйти в спальню. Ты не обидишь меня, если попросишь уйти. Ризли посмотрел на свои руки, сомкнутые вокруг чашки. Они огрубели еще в юношестве, со всей этой жизнью на улице, тяжелой работой, и каждая мозоль рассказывала собственную историю. След от рукояти ножа оставался на внутренней стороне ладоней на протяжении еще нескольких дней после убийства; столько же задерживалась жесткость в его локтях, напряжение в плечах и предплечьях — замахнуться, надавить, выдернуть. Он закрыл глаза. В нос отчетливее ударил запах чая. Забота Невиллета была легкой и нежной, как омовение прохладного ветра в изнуряющую жару. Ризли не знал, что с ней делать. Не умел. Не мог. Проще было отмахнуться, согнать ее с себя, запереться в этой конуре, жестком панцире «сам по себе». Не чувствовать себя обязанным. Не чувствовать себя виноватым. Не чувствовать себя любимым. Ризли стало тошно. Он ненавидел, когда его жалели другие; еще больше он ненавидел жалеть самого себя. Он снова посмотрел перед собой. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — пробормотал Ризли. Невиллет кивнул и ничего не сказал. Он понимал людей куда лучше, чем думал. Он и представить себе не мог, как Ризли ему благодарен. За молчанием и чаем тишина постепенно превратилась во что-то приятное, усмирив гул в голове. Разливающееся по венам тепло немного размягчило ожесточенное тело. Ризли выдохнул и больше не чувствовал металлического жгута вокруг грудной клетки, а Невиллет отстраненно допивал свою воду. Он легко уходил в себя. Ризли думал, что это мило. Он не помнил, когда наконец ощутил себя — собой, когда реальность перестала ощущаться неподъемным, удушающим грузом и превратилась в привычный бытовой шум, но чашка опустела, а Невиллет начинал выглядеть сонным. Время в Крепости можно было понять только по часам, не было окон, в которые мог бить бодрящий утренний свет, не было слышно ранних птиц. Многих это удручало, но по первому прибытии Ризли был просто рад подобию стабильности, предоставленным тюрьмой, а затем просто привык и уже не помнил, как жить иначе. Часы сообщали: близился седьмой час утра, значит, Крепость начинала оживать. Ризли подумал, что хочет подняться на поверхность. Он встал и потянулся: приятно отозвались затекшие мышцы. Невиллет уже клевал носом, но все равно дернулся, порываясь присоединиться. Ризли успокоил его и убрал за ними посуду. Невиллета стоило наконец отправить в постель — он и так жутко недосыпал, не хватало ему и бессонных ночей, проведенных за нянченьем Ризли. Ризли присел возле него на колени: Невиллет в самом деле уснул. Умиротворенный. Нежный. Красивый. Ему не стоило тут быть. Нерешительно Ризли потянулся и невесомо коснулся его лица. Органы не скрутило, кожу не обожгло, Невиллет не рассыпался в пепел. Из груди Ризли вырвался тихий, дрожащий выдох. Он легонько провел костяшками пальцев по щеке Невиллета. Наверное, Невиллет захотел бы пойти с ним. Быть может, Ризли сам бы хотел, чтобы Невиллет пошел с ним. Или, возможно… Возможно, ему стоило побыть одному. Невиллет был обременен достаточно. Будить его, чтобы немного постоять под солнцем, было бы жестоко. Ризли встал и осторожно поднял Невиллета на руки. Он был худым, был легче, чем следовало быть человеку его роста, но Невиллет питался преимущественно слишком жидкими супами и водой — в этом не было ничего удивительного, и Ризли находил его обманчивую внешнюю хрупкость завораживающей. Ризли отнес его в спальню, накрыл одеялом и задержал последний взгляд, прежде чем вернуться в гостиную, чтобы немного прибрать для Невиллета его бумаги. Он воспользовался одним из частных ходов, чтобы подняться наверх, не привлекая лишнего внимания. В это время года солнце вставало рано и уже по-утреннему ослепительно сияло над районом Лиффи. Сиджвин и Невиллет постоянно говорили, что ему чаще надо бывать на поверхности, и Ризли даже размышлял о полезности коротких прогулок перед началом рабочего дня или перед сном, но каждый раз откладывал их на другой день. Ему следовало подойти к этому вопросу серьезнее: Сиджвин и Невиллет не желали ему зла, всегда хотели как лучше. Ризли понятия не имел, зачем они… Он остановился. Глубоко вздохнул. Легкие наполнил свежий воздух, соленый от морской воды. Дневной свет рассеивал последние следы кошмара. Часть из них, конечно, осталась: они прятались в рубцах его шрамов, в слишком рано появившейся седине на волосах, находили приют на нижней стороне век, оседали где-то на подкорке мозга, чтобы вскоре, спустя время, снова неизбежно напомнить о себе. Ризли прожил почти четыре десятилетия, и большую часть из них он не знал покоя. Но это было нормально. Были демоны, которых Ризли уже не мог изгнать, которые делали его — им, и он научился с ними справляться. Он знал, что мог научиться большему, но обычно считал, что для этого уже слишком поздно. Годы шли, и Ризли не молодел. Ризли не молодел, но почему-то — говоря по правде — дорогих людей с годами становилось лишь больше, а не наоборот. Он не был готов признать это вслух, но о нем заботились; Ризли не мог… не имел права этого отрицать. Внизу его ждал Невиллет. Он хотел провести день вместе и ради этого провел ночь без сна. Сиджвин уже взяла с них обещание забежать к ней на чай, и Ризли подумал, что мог бы взять ее и Невиллета на прогулку по пляжу. Мелюзины были рады, когда Ризли появлялся на поверхности и заходил поздороваться с ними. Несколько дней назад Клоринда предложила посетить вместе оперу: ее обычная спутница была занята, и она подумала, что Ризли может быть заинтересован. Не так давно сотрудники Крепости начали умолять его провести показательный матч на Панкратионе — кажется, кто-то на что-то поспорил, и Ризли с трудом скрывал веселье, аккуратно выжимая из них подробности. Ризли прикрыл глаза. Над головой клокотали чайки. Он снова медленно втянул носом воздух, задержал его в себе и выдохнул. Ризли ждали. Пора было возвращаться.