Голубой атлас

***

      Сизый дым спешно поднимается ввысь, достигая серых облаков и растворяясь. Свинцовые тучи затягивают небо, угрожая в скором времени пролиться дождём на землю. Благо, в паре метров от него возвышается ветхая, давно кем-то заброшенная изба, в которой можно переждать непогоду. Союз хмыкает себе под нос, наблюдая за невесомыми неровными кольцами, в пальцах прокручивает почти истлевшую сигарету, едва не коснувшись огрубевшей кожей подпаленного кончика. Минутная передышка по сравнению с марафоном. Густые брови сходятся домиком, едва мужчина понимает, что одной сигареты было недостаточно, чтобы забыться, а выкуривать две за раз сродни расточительству. Табак помогает расслабиться на некоторое время, унять дрожь в руках, что стала частым спутником на фронте, и заставить бешеный рой мыслей в кои-то веки перестать нервировать невыносимым жужжанием. Вдали медленно, словно нехотя, замолкают звуки битвы, смешиваясь в один слитный белый шум. Солдаты пересчитывают пули, медсестры тайком таскают с поля боя раненых, побаиваясь пробегать в полный рост, чтобы не стать очередной мишенью. И всё ощущается чуть более, чем до тошноты противно, и чуть менее, чем страшно. Страх ушёл в первые дни, когда приходилось в окопе прятаться под телами товарищей, которым уже не помочь.       «Мы увидимся очень, очень скоро», — хитрое змеиное шипение эхом проносится в мыслях, услужливо напоминая о главном источнике всех бед. Тогда этой внезапно брошенной фразе Союз не придал особого значения, посчитав её скорее хорошим знаком, чем скрытым намёком. Предупреждением. Пассивно-агрессивной констатацией факта. Ультиматумом. Доверился. И зря.       И на что он надеялся?       Они, страны, рождены в бешеной мясорубке войн, революций и крови. Им всё привычно до той степени, что и осточертело. Сегодня друг, завтра враг, а через неделю и вовсе любовник. Со временем настолько теряешься в тонких липких нитях интриг, что уже и не обращаешь внимание на предательские острые ножи в собственной спине. Однако это совершенно не повод терять бдительность, тем самым подставляя свой народ. Они, в отличие от воплощений, восстановиться из пепла не могут. Природа не настолько постаралась.       В последний раз он заигрался насколько сильно, что совершенно забылся. Перед ним ведь сидел не просто человек. Страна, со своими надеждами и стремлениями, в чьё видение светлого будущего коммунист не вписался бы, как бы ни старался. И враг придумал достаточно изощрённый план, чтобы подобраться максимально близко. Так, чтобы убить при желании одним махом. Да только в чём-то, по всей видимости, просчитался. — Убью, как только увижу, — клятвенно заверяет СССР. Тяжёлым сапогом давит порядком истлевший окурок, представляя на его месте немецкое воплощение. Сам собой не будет, если не поймает эту скотину, посмевшую так подло водить его за нос. Поймает хотя бы ради того, чтобы отметить гениальность и одновременную безбашенность аферы. А там как карта ляжет. — Придушу своими же руками падлу немецкую. Уродилась же умная сука.       «Влюблённый слаб, влюблённый слеп, любить подобных им нельзя». А как было не влюбиться? Этот тихий, на грани шёпота, голос, змеиный прищур, совершенно не сочетающийся временами с невинным взглядом. Она вилась вокруг, словно змея, двигалась плавно и нежно, с хитрецой поглядывая на храброго кролика, угодившего в скользкие кольца. Минимум прикосновений и действия по системе «поощрение — наказание». Сегодня ты выполнил её прихоть, оттого и сжимаешь в руках тонкую талию, а иногда и вовсе целуешь сочные губы без сопротивления с чужой стороны. Завтра тебя отвергают, холодным взглядом прожигая остатки души, и даже мысли о мимолётном контакте быть не может. Чудно. Забавно. Иронично. Союз понимал всё с самого начала, но будто бы не хотел признаваться сам себе, что сжимать в ладонях чужие холодные, как лёд, руки, словно навеки заключённые в тонкие белые перчатки, было по-особенному приятно. До странного покалывания огрубевшей от тяжёлой работы кожи и невинного румянца на щеках. — Признаться, удивлён, — немецкий акцент противно режет слух, вырывая из пучины собственного сознания. Чужие тяжёлые сапоги гулко ступают по земле. А вот и виновник сие «торжества», которому удалось подкрасться незаметно. — Вам удалось притормозить нас, несмотря на столь удачный для нашего нападения момент. А ведь по тебе и не скажешь.       В последнее время он стал слишком беспечен, однако что ему, воплощению, полубогу по праву рождения, могут сделать человеческие пули. Больно, да, но терпимо. Почти неощутимо даже.       И нет. Ему тогда не показалось. Действительно мужчина. Нутро, скручивающееся в ожидании подвоха, не подвело. Не понятно только, к сожалению, или к счастью. — Не думал, что ты будешь так хорошо держаться, — приветствиям на фронте места нет, как и ласковым словам, потому с уст коммуниста и срывается противное ругательство. — Правду про тебя говорят, портовая шлюха. — Если знал, так отчего же молчал? — Рейх лишь хмыкает, медленно двигаясь навстречу. Оскорбления ему слушать не впервой. Переживёт уж как-нибудь очередную порцию яда в свой адрес. — Более того тебя никто не принуждал действовать. Мог одним словом прервать эту комедию. Но не стал.       Ладонь Союз предупреждающе сжимается на кобуре. Дай только повод — выстрелит без сомнений. — Хотелось посмотреть, сколько же ты продержишься в чужой шкуре.       Рейх прямую, ничем не прикрытую угрозу игнорирует, плавным шагом приближаясь всё ближе, лишь на расстоянии вытянутой руки останавливаясь. Губы растягиваются в злобной ухмылке. — Ну, и как? Всё посмотрел? Ощутил? — тембр меняется, приобретая высокие нотки. Интонация такая же, как и была тогда, при первой встрече. Миловидный женский голосок. — Или ты вновь представляешь, как стянул бы с меня то бархатное платье, Schatz?       Кулак, ожидаемо, прилетает достаточно крепким ударом в скулу. Металлический привкус крови во рту отрезвляет, вероятно, клыками задел внутреннюю сторону щёки, оцарапав тонкую кожу. Не больно, терпимо. Чувство собственного превосходства затмевает неприятные ощущения. — Сволочь, — шипит Союз, потирая покрасневшие костяшки. Этот немец умеет выводить из себя всего парой фраз. Сразу видно, мастер своего дела. — Полегчало? — беззлобно выдыхает Рейх, потирая место удара, кончиками пальцев ощущая мелкую пульсацию. Ему и зеркало не нужно, чтобы понять, что кожа уже медленно меняет свой цвет в намёке на будущую гематому.       Рейх смотрит со спокойствием удава. В глазах Союза бушует чистая ярость. — Полегчает, когда в землю тебя вобью, тварь. — А мы уже перешли на такой уровень отношений? — Рейх хитро поигрывает бровями, вызывая у Советов кривую ухмылку отвращения. Смех всё же вырывается сам собой, и немец даже не пытается его удержать. Всё это действительно лишь сплошная комедия. Не более того. Так что нечего здесь разводить идиотскую трагедию. — А если серьёзно, не думал, что увижу тебя здесь. — Почему же? — грубо, с презрением, что Союзу свойственно, но тем не менее удивлённо.       Диалог прерывает раскат грома и первые капли дождя, впитывающиеся в землю. Рейх поднимает голову к небу, отмечая про себя, что лучше бы найти какое-нибудь укрытие на ближайшие полчаса, а после взгляд немца скользит с Советов на избу, в которой, наверное, коммунист и хотел обосноваться. Кивком Рейх предлагает спрятаться от дождя там, и, не дожидаясь ответа, направляется внутрь, оставив Союза позади. Русский недолго переминается с ноги на ногу, взвешивания все за и против. Всё же оставаться на неопределенный срок в обществе врага не хотелось бы. Сверкнувшая над лесной чащей молния намекающе подгоняет думать быстрее. — Так почему же? — не унимается Советы, следуя за немцем. Рейх тихо матерится и шипит, запнувшись о высоких порог, бурчит что-то про сырость и дряблые доски и с некой опаской смотрит на старую печку и вязанку дров в углу. Сразу видно, что не по нраву «немецкой принцессе», как окрестил Союз его про себя, деревенские славянские дома. Впрочем, от подколок он удерживается, даже тогда, когда Рейх скептически оглядывает его, завалившегося на ту самую вязанку. Сам немец неуверенно усаживается на деревянный пол рядом с коммунистом, недовольно съёжившись. Зябко что-то в непротопленном доме без двери и окон. — Не модно теперь это что ли... Ты знаешь, — он невольно ведёт плечом, мол, и без слов понятно. — На поле боя наравне с людьми сражаться. Поэтому и не думал, что ты вмешаешься. — Не вмешайся я когда-то, не свершилась бы революция, — уверенно парирует Советы, гордо вскинув подбородок. — Она не свершилась бы скорее без денег моей непутёвой матушки, товарищ. — Слухи, что тут попишешь, а ты в них слепо веришь. Ещё скажи, что Ленин был грибом. — А он был грибом? — почти искренне удивляется Рейх. Даже руку на грудь укладывает и вздыхает поражённо, приоткрыв рот. Союз не сдерживается, заливаясь по-детски чистым смехом. Пару секунд — и немец следует его примеру. Смеются вместе, как старые друзья, словно и не было битвы совсем неподалёку. — Ох, ну и развеселил, немчура, — кое-как успокоившись, гогочет русский, лёгким движением смахивая слезинки в уголках глаз. Он невольно вздрагивает от очередного раската грома. — Давно так не смеялся. — Ага. Теперь вот только курить охота, — печально тянет немец. — Ты ж не куришь, — шутливо ворчит коммунист. — Ещё и меня отучить пытался. Вот вы какие двуличные, оказывается. — Всё случается впервые, верно? — Союз сказать в ответ что-то порывается, но на взгляд немецкий натыкается. К чёрту с таким шутить.       Оба замолкают, вслушиваясь в мелодию утихающей стихии. Любое лишние слово так или иначе приведёт к конфликту, так не лучше ли хранить молчание до тех пор, пока они не разойдутся? Тихо, мирно, без конфликта. Пусть и с врагом наедине, а всяко лучше, чем мокнуть псиной на улице. — Ненавидишь? — меланхолично интересуется Рейх, как бы между словом, наблюдая за стеной дождя снаружи. К коммунисту лицом он даже не поворачивается. — Ненавижу, — уверенно заявляет Союз, прошипев окончание слова. — А злишься?       Советы пожимает плечами, не удостоив собеседника ответом. А что отвечать, если и сам не разобрался в чувствах? Странно это всё. И непонятно. И думать сейчас о подобном точно не хочется. Хочется просто подождать затишья, и немец с ним соглашается. Какое-то время сидят в тишине, потеряв счёт минутам. Каждый думает о чём-то своём, непонятном. — Дождь вроде стих, — лаконично заключает Союз, прожигая взглядом дверной проём — скорее то, что от него осталось — подмечая сей факт. «Ага, а снег вроде рассказ, — мысленно добавляет он, невольно скривившись. — Гений дедукции». Немец кивает, соглашаясь с русским. Сам смотрит в ту же сторону. — Я пойду первым, — неловко бросает Рейх, поднимаясь с места. Отряхивает одежду и пару секунд топчется на месте, не решаясь ни уйти, ни произнести ещё хоть слово. Союз ему не отвечает, по всей видимости, опять утонув в собственных мыслях. Раз так, то... — Бывай, товарищ. — Нет, — звучит тихо, почти шёпотом. Так, словно он не хотел быть услышанным и в то же время надеялся. — Was? — немец резко оборачивается, не скрывая удивления в голосе. — Ты спросил: злюсь ли я, — повторяет Советы, чуть громче, прожигая немца взглядом. — Нет. Не злюсь. Ненавижу, — он усмехается, — но не злюсь. — Ich auch, — улыбается Рейх, покидая избу. Это радует. До чего же иронично: почти полубоги, а сделать в сложившейся ситуации ничего не могут. Судьба их рассудит, не они сами.