Minor light

Они стояли пару долгих минут. Стук и звон не прекращались. Себастьян не отпускал — Марк застыл, вглядываясь в лица полицейских, явно не намеревающихся уходить. — Они знают, да? Что мы тут. — шёпотом спрашивает парень, стискивая ткань футболки крепче и вжимаясь лицом в широкую спину. — Свет. На кухне. — обреченно говорит Уэббер, обдумывая план. Уйти через задний? Соседи увидят. Если бежишь, значит что-то сделал. Не вариант. Сделать вид, что никого нет? Они уже знают: заподозрят что-то, начнут выбивать дверь, если они пришли по тому поводу, о котором он думает… — Марк? — Дрожащим тоном спрашивает Себ, крепче прижимая к себе и зажмуриваясь, как ребёнок от увиденного кошмара. К горлу подступала желчь, сворачиваясь в комок неконтролируемых эмоций. Наверное, он никогда в жизни так не был напуган. — Что делаем?.. Марк разворачивается. Его лицо вытянулось, будто бы что-то весом с тонну лежало на уме. Сердце переполошенно заводится, словно испуганная птица, отстукивая быстро и часто. — Сядь. — командует он, но в этом жёстком тоне слышна пробивающаяся ласка. Почему-то это холодит конечности. Феттель подчиняется, усаживаясь на край кровати, не отрывая взгляда. Марк садится перед ним на корточки, берет обе ладони в свои, большие, шершавые и теплые, словно шерстяное одеяло. Сжимает сильно. Смотрит долго, то смыкая, то размыкая губы, будто собираясь с силами. — Нужно выйти к ним. — осторожно начинает он, сразу замечая болезненный отклик в глазах напротив. Чёрт. — Только мне. — Что ты… ты хочешь… — запинаясь, дышит он, глотая слюну слишком часто. Пальцы в чужих объятиях мелко дрожат. Марк подносит их к лицу, прижимаясь губами к холодным костяшкам и прикрывая глаза. Это сложнее, чем казалось раньше. Все слишком поменялось за ту ночь. Слишком… — Если я сам сдамся… будет шанс отыграться. — Говорит он уже в чужие ладони, выдыхая на пальцы, пытаясь согреть. Он знает, что Себастьян плачет, ему не нужно смотреть. Парень глотает, не издавая не звука. — Будет… — Нет, нет… я не пущу тебя, Марк. Я не могу, я… — он прерывается, берёт чужую голову в ладони как самый хрупкий кристалл, но стискивая волосы так, словно это последний трос в открытом океане. Он чувствует, что уже тонет. Медленно, неотвратимо, но всё ещё брыкается, споря с судьбой. — Послушай. — вкрадчиво, стремясь пробраться в самые сокровенные места затуманенного страхом мозга, перебивает Марк. — Если нас увидят вместе, — тебя увидят, то это будет конец. Конец. Какое ужасное слово, преследовавшее их последние месяцы. Оно добралось. — Но если я покажусь, ты сможешь убежать. Тогда доказать что-то будет гораздо сложнее. — Марк, если… — Если случится в любом случае. Мы знали. Ты знал. — указывает он. Себастьян вдыхает это осознание всеми лёгкими — и чуть успокаивается. Он ведь и правда думал об этом, но был слишком труслив признать настоящую вероятность этих событий. Себ держит его, гладит, всматриваясь в каждую незначительную крапинку на лице. — И что дальше? — тихо, уже смиренно спрашивает он, тоскливо глядя в него. Марк почти рассыпается под этим взглядом, но благодаря ему же и держит себя в уме. — Тебя арестуют. Потом… — Ты пойдешь к Шумахеру. — твердо говорит Марк, сжимая чужие колени. — Попросишь помощи с адвокатом, со всем прочим… — Что если он откажет? — сбито выдыхает Себастьян. — Он не был… рад всему этому. — Он не откажет. — отрезает Уэббер. Хватка усиливается. — Верь мне. Сглотнув, Себ всё-таки кивает. Слёзы наворачиваются очередным цунами, он даже не пытается их удержать — только бы лишнего звука не выпустить. Скатывается на пол, вешается на шею, пряча голову в сгибе плеча, пропахшем спиртовым раствором. — Только сделай, как я сказал. — Шепчет Марк, не выдержав, сжимая так, что, ещё чуть-чуть, хрустнут узкие ребра. — Не иди за мной. Не пытайся наделать глупостей. Себастьян всхлипывает. Если б только знал, как глубоко его слёзы гонят Марка в могилу. Если бы только знал, сколько уже шрамов на повидавшем многое сердце он оставил своей улыбкой. — Прошу тебя, моя весна. — бормочет он словно в бреду, не до конца понимая, что вырвалось с его рта так невесомо и неконтролируемо. — Обещай мне, ладно? Феттель пытался услышать, бьётся ли ещё его сердце. — Сними повязку. — Просит Марк, отнимая от своей футболки. — Пожалуйста. Себастьян вытирает лицо быстро — развязывает маленький белый бантик на затылке, едва касаясь, разматывает. Поправляет волосы, чтобы те не выглядели примято. Уэббер поднимается, подросток за ним, сжимая кусок промоченной кровью тряпки. — Поцелуй меня. — просит он. Не жалобно, не стыдливо: так, словно имеет на это право. Марк не может даже мысленно это оспорить. Он наклоняется, оставляет отпечаток губ на лбу. — Не так. Не как ребенка. — мотает головой Себастьян. — Обещай мне. Марк столбенеет на мгновение. Затем — притягивает за руки, дышит прямо в губы, распухшие от слёз и зубов. — Обещай, Марк. Он прижимается — мягко, трепетно, как к произведению искусства. Марк не уверен, что это лишь сравнение. Не углубляя, только лишь сминая, бережно, красноречиво. Себастьян отвечает на этот немой вопрос, сокращая расстояние до нескольких атомов между ними.

— Мистер Уэббер, вы задержаны по обвинению в совращении несовершеннолетних. Прошу проследовать за мной.

Себастьян смотрит в окно со второго этажа. Видит, как женщина-полицейский надевает на Марка наручники, как тот послушно вытягивает руки, как идет за ней в машину, не оборачиваясь, не сомневаясь ни на секунду, будто точно знает, что будет дальше. Парень не выдерживает — прижимает ладонь ко рту, и почти беззвучно скатывается по стенке. Грудь стягивает боль, не давая выдохнуть. Кусок бинта неслышно колышется в воздухе, намотавшись на пальцы. Нужно убираться отсюда.

***

Спортзал школы скрипит жизнью: новыми кроссовками, свистом мячей и скакалок, перезвоном взволнованных и радостных криков. Он не появлялся здесь две недели. Себ поправляет лямку рюкзака. В сумке нет даже намека на тетради или учебники, только самое нужное: паспорт, кое-какие деньги, батончик и шарф. Ярко-жёлтого цвета, с выстиранной биркой. Он создаёт лишь видимость ученика: ярко-красный лонгслив, любимые кеды, тёмно-серые джинсы с потёртостями, рюкзак. Внутри него не осталось ничего от того мальчишки, что был пару месяцев назад — так ему кажется. Так он себя ощущает: тяжело по-взрослому, с проблемами, с которыми не должен был сталкиваться, и с ясностью, что он готов на всё. Феттель скользит по стеночке спортзала, почти сливаясь с ярко-зелёной краской на бетоне. — Себастьян! — парень вздрагивает. Оборачивается, пытаясь сохранить спокойное лицо, хотя мурашки бегают под рукавами кофты. Перед ним стоит Елена: запыхавшаяся, будто бежала за ним; вместо привычной косы за спиной раскачивается длинный белый хвостик, в юбке и рубашке. На лице девушки приятное удивление и что-то похожее на глубокое облегчение. — Где ты был? — Она осторожно стискивает его руку. Её пальцы гладкие и мягкие, и Себу становится тошно от этого. — Я в порядке. — отмахивается Феттель: нельзя терять время, нужно найти Шумахера и поскорее начать что-то предпринимать. Елена хмурит брови, не отпускает. Выглядит так, словно собирается сделать то, что давно откладывала. — Я просто хотела… Прости, ты спешишь? — Себ чувствует себя плохо от расстроенного взгляда, и лишь потому машет головой. Все его мысли обращены лишь к одному человеку. — Пойдём на свидание? Этот вопрос — абсолютно нормальный, простой и милый, выбивает воздух из легких. Нормальный, если ты обычный подросток, в которого влюбилась девочка. Для того, кто пытается спасти любимого человека от тюрьмы, это слишком. Для того, кто несколько месяцев крутил роман с собственным учителем, это чистый ужас. — Что?.. — Он сжимает лямку рюкзака. Где-то за спиной девушки свистит отлетевший от пола мяч, и группа ребят победно вскрикивает. Его лицо говорит слишком громко: Елена отпускает руку, с разочарованием опуская взгляд в пол. — Прости, я наверное неправильно поняла… — Несмотря на грусть в глазах, она улыбается, поправляет волосы. — Это глупо… Забудь. — Нет. — Себастьян натягивает улыбку — будто не несёт за спиной в кулёчке всю свою жизнь. Девушка хмурится, смотрит на него удивлённо, но с тихой надеждой. — Не… не сейчас. Потом, давай? Он не знает, зачем обманывает — что-то внутри скомкано дёргается при взгляде на девчушку, даже и в мыслях не представляющую, что с ним происходит. Феттель почувствует себя плохо от лжи — наверное. Елена кивает, заправляя выбившиеся детские волоски на лбу. — Эй. Феттель. — рядом с громким скрипом об стену бьется мяч. Только этого не хватало. Будто что-то сверхъестественное удерживало его от белой двери в глубине спортзала. Держало, давало возможность одуматься, остаться. Напоминало, что та жизнь, которую он так просто готов был выбросить, всё ещё была его жизнью. Глаза Нико оценивающе осмотрели Себастьяна, задерживаясь на прорезях в районе коленей на плотной джинсе. Парень ухмыляется, показывая клыки. Он ожидал чего угодно: издёвки, пошлой шутки, да даже удара. Но точно не того, что Росберг, вытерев нос, изменится в лице так, что кровь остынет на мгновение, и пристроится рядом с ними, поправляя майку: — Слышал, Уэббера арестовали? Себ старается не выглядеть озабоченным — закусывает щёку, незаметно вжимает ногти в ткань лямки. Нико заставляет мяч отскочить от пола и снова приземлится в руки. — Мистера Уэббера? — взволнованно спрашивает Елена, открывая рот. — Должно быть, какая-то ошибка… — Он никогда мне не нравился. — брезгливо кидает ученик. Его взгляд почему-то скользит в сторону Феттеля, задерживаясь на виске. Себ нарочито удивлённо корчит лицо. — Поговаривают, он кого-то из школы изнасиловал… Сердце замирает: слухи растекаются, как апельсиновый сок по парте, впитываясь липкой жижей в головы детей, перешёптывающихся на переменах. Он ощущает кисловато-сладкий запах, будто бы жидкость вылили ему на макушку, и теперь всё тело пахнет их общей тайной. Стоит только вдохнуть рядом и все поймут: Себастьян трахался с учителем. Себастьян трахался с учителем в машине. Себастьян трахался с учителем в церкви. СЕБАСТЬЯН УЧИТЕЛЬСКАЯ ПОДСТИЛКА! — Какой кошмар… — девушка прикрывает рот рукой, её глаза расширяются, она ищет поддержки в лице Себа. — Ты же занимался у него? Он же ещё психотерапевт!.. Нико пропиливает взглядом дыру в черепе Феттеля, замершего с маской непонимания, за которой скрывался ледяной ужас. У этого ужаса были ядовитые глаза молчащего слишком громко одноклассника. — Да. — хрипло говорит он. Мяч звонко отскакивает от покрытия. — Хорошо, что он теперь в тюрьме. Педофилам не место в обществе. Себа тошнило от того, насколько искренне тот звучал. Будто Марк — его Марк, — правда сделал что-то настолько грязное и ужасное. Тошнило ещё и от того, что этот же человек с невинно голубыми глазами трахал его в глотку пару месяцев назад. Он сглатывает горький привкус желчи на языке и наконец отвечает на его взгляд: твёрдо, без страха быть непонятым. Ему не нужно ничего говорить. На лице Нико расцветает ухмылка. — Мне нужно идти. — заявляет он под встревоженный взгляд девочки, влюблённой в него с третьего класса и под ядовитый от одноклассника, знающего больше, чем нужно.

***

Повестка в суд приходит рано утром на его электронную почту. Он пользуется ноутбуком Нико, у которого провёл последние несколько ночей. По счастливой случайности, вторая кровать в общежитии друга пустовала. Парень громко щёлкает жестяной банкой — газировка шипит, и пена вылезает на крышку. — Чувак, ты во что вляпался? — Хюлькенберг наклоняется, заглядывая через плечо на монитор и удивленно распахивая глаза. Запах клубничного ароматизатора щекочет ноздри. Себ быстро сворачивает вкладку. — Ни во что. — Сердце колотится так громко, что он боится, будто Нико может услышать. Слушанье по делу Марка состоится в четверг. Он выступит в роли… кого, жертвы? Свидетеля? Чёрт. Кончики пальцев сковывает холодом: он быстро сжимает-разжимает кулаки, пытаясь свыкнутся с тем, что через день увидит Марка. Ему придётся его защищать. Но как? Что будет значить его голос? Воспримут ли его всерьёз?.. Себ смаргивает напрашивающуюся влагу и роняет голову на ладони. Ему нужно взять себя в руки. Марку не легче — думает подросток, и эта мысль разгоняет сомнения по углам. — Что-то не похоже на то. — сомнительно тянет Хюлькенберг, запрыгивая на подоконник и отпивая газировку. Он окидывает взглядом комнату, словно собираясь с тяжелым вопросом, давно мучавшим его. — Себ, ты же мой друг, верно? Феттель мычит сквозь руки — выходит даже почти воодушевленно. — Я… в последнее время вообще не в курсе, как ты. — Нико грустно вытягивает губы. Себ не видит, не в силах оторваться от защитной темноты ладоней. — Может не похоже на то, что я такого рода человек, но… Мне правда тревожно за тебя. Нико было двадцать: он обожал диджейские тусовки и часто играл сеты в барах и клубах. Их двоих сблизила одна музыкальная вечеринка — так они стали чем-то вроде приятелей. Себ воспринимал его как старшего брата, не первой крови родства, а что-то вроде кузена. Нико был весёлым, лёгким и никогда не наседал со своими «взрослыми» советами, никогда не заводил разговор дальше девчонок или учёбы. До этого момента, когда занавески замерли на месте, несмотря на сквозняк из форточки, и тусклый свет настольной лампы стал дребезжать из-за перегрева. — Нико, сейчас не самое лучшее время. — пытаясь звучать не так убито, поднимает Себ голову, пялясь в потухший чёрный экран монитора, отражающий внимательный взгляд друга. — Я… много чего напутал. Я сам не знаю, что будет дальше и как… С этим разобраться. Хюлькенберг не двигается, внимая короткому откровению. Пузырьки газа медленно испаряются из жестяной банки, шипя в темноте. — Мне бы хотелось… — «с кем-то поделиться». Не заканчивает фразу, закусывает губу, стремит подбородок в пол. Его выскабливает изнутри тревога, как остатки йогурта на дне банки, все его силы. — Мне бы хотелось, чтобы всё было проще, чем получилось. Тишина растягивается — тоскливо, но с привкусом облегчения. Неполного, не совсем искреннего, но все же облегчения. — Так никогда не бывает. — подает голос Нико, с налётом жизненного опыта и весёлым отчаянием в голосе. — Особенно если это что-то действительно ценно, оно всегда… Сложно. Непредсказуемо, но в конечном итоге… Наверное, того стоит. Он сминает банку — этот звук кажется выстрелом или жирной, громкой точкой их маленького обмена мыслями. Себ вздыхает, закрывая глаза. Наверное, это того стоит.