Дьявол водит Porsche

Полянский вошёл в кабинет и, не сбавляя шаг, привычно швырнул мне в руки кашемировое пальто. Не глядя, точно на вешалку. Я едва успел подставить руки. Рано он сегодня, я ждал его через час. Но опыт прошедшего года в роли личного ассистента научил интуитивно находиться в нужное время в нужном месте. Опыт тяжелый и достаточно мучительный. Но полезный и высокооплачиваемый. А главное — перспективный. Одна лишь эта строчка в резюме кого угодно заставит смотреть на меня с уважением и признанием. Год рядом с Полянским не выдерживал ещё никто. Я — смог, пусть и стоило это дорого. Прошлых ассистентов он менял, как перчатки. Красивые, услужливые, продумывающие всё на пять ходов вперёд, перчатки. Без лишнего времени, отношений и чего бы то ни было сопутствующего жизни вне работы на Полянского. Не все готовы заплатить эту цену за дальнейший карьерный успех, и не скажу, что они дураки. Те, что оказались разумнее прочих, уходили в первые же недели. Им-то я и завидовал. Но я думал не на пять шагов, а на десять, нормальных отношений никогда не имел, а остальное обязательно наверстаю, когда освобожусь из этого рабства. Лицом я тоже вышел, хотя именно по этой причине Полянский колебался дольше всего, нанимая меня. Раньше были мальчики-феечки, нежные и холёные, создающие ту самую, нужную Полянскому картинку. Я же, со своим ростом и широкими плечами, больше походил на личного телохранителя. Но, вот уже год, регулярно кормлю Полянского нервными клетками, всё ещё не роняя непроницаемой маски и всегда отвечая: да, конечно, всё готово, сделаю, разумеется… — Кофе остыл, — морщась и отставляя чашку, сказал Полянский. Ещё бы, кофе был для меня, это ты припёрся раньше времени. — А ещё ты не внёс в расписание одну важную встречу, — продолжил он, глядя на меня бесцеремонно острым взглядом светло-голубых глаз. — Перенёс на следующую неделю, я отправил Вам сообщение. — Нет, не отправил. Точно, не успел. Собирался как раз. — Простите, этого больше не повторится. — Ещё бы, — закатил свои невозможные, льдистые глаза Полянский, вставая из-за стола и подходя к шкафу, — не повторится. Ведь ты уже лыжи навострил к моему конкуренту. Он стал придирчиво оглядывать галстуки, едва касаясь благородных тканей кончиками длинных, тонких пальцев. Я едва слышно вздохнул. Еблан, думал, что он не узнает. Тупица. Это же Полянский. Надо было сначала уволиться, но хотел после поездки в Испанию, билеты уже куплены на нас двоих, номера забронированы, график расписан поминутно. Прости, Сантьяго Бернабеу, увидимся как-нибудь в другой раз. — Молчишь? — дёрнул губой Полянский, нервно возясь с узелком на шее. — Тц-ц… — Позволите? Дерьмовая идея. Каждый раз, превозмогаю желание придушить босса, но… Полянский кивает, и я осторожно касаюсь галстука, сноровисто затягивая виндзорский узел и глотая поглубже то самое пресловутое «но». Полянский редко подпускает к себе так близко, им лучше любоваться издалека, как упоительно красивым, но смертельно ядовитым цветком. На таком расстоянии его губы особенно сильно хочется как разбить в кровь, так и очерчивать языком, прикусывать, втягивать в рот. Но сейчас до боли прикусываю собственную нижнюю и заправляю кончик галстука, протягивая вниз в финальном манёвре. Полянский разъедает взглядом. Злым, разочарованным, ревнивым. Оттого узел непроизвольно становится туже, его глаза на микроскопически краткий миг закатываются под ресницы. Судорожный выдох мажет по коже запястий тёплым воздухом. — Сделай так ещё раз. Приказы таким шепотом, хочется выполнять гораздо охотнее и беспрекословно. Дёргаю сильнее, уже на себя. Новый выдох похож на беззвучный стон. Он не сразу открывает глаза, но когда делает это, безошибочно понимает: мне понравилось. И ему тоже. Сталкиваемся губами в резком, стихийном порыве. И сразу глубоко, мокро, слюняво. Полянский задыхается и стонет в мой рот, а я по-прежнему удерживаю галстук поводком. Заставляя тянуться выше, вставая на носки дорогущих кожаных туфель, хвататься за ткань поло на моей груди. Когда прикусываю его губу, ловлю что-то крышесносное, похожее на восторженный визг. Он сжимает пальцы на моих сосках сильнее, от чего становится больно и рефлекторно отбрасывает на шаг. Полянский злорадно ухмыляется, проводит языком по ряду белых, острых зубов. Мне тяжело дышать, тяжело стоять на ногах, тяжело смотреть на него такого. Дикого, возбужденного, красивого. Волосы чуть растрепались, отчего он кажется лет на десять моложе своих тридцати пяти. Полянский никогда не спал с подчиненными. Никогда. Предпочитал трахать их по-другому, более изощрённо и жестоко. А я мысленно драл его в ответ за все эти муки, бессонные ночи и бесконечные претензии. Представлял, как может звучать его голос, всегда холодный и полный яда, безразличия и пренебрежения, сорвавшимся на скулёж. И сейчас подобрался к этому знанию опасно близко. — Простите. Полянский закатывает глаза, не скрывая сарказма, ведь истинной вины не чувствуется ни в моих словах, ни во взгляде. Только вызов. И интерес к тому, что будет дальше. — Подгони порш к выходу через пять минут, — швыряя мне вынутые из кармана ключи, безразлично бросает он и отворачивается к зеркалу. — Нет, через десять. Брысь. Значит, на освободившееся время встреча всё же состоится. И не менее важная, раз вообще полез за галстуком. Мне ничего не остаётся, кроме как развернуться и уйти, пока Полянский приводит в порядок свои волосы и заново затягивает узел на шее. Сетуя на свой идиотский порыв, пялюсь на забитую утренней пробкой дорогу, блики солнца на крышах машин, и сжимаю кожаную оплетку руля. Полянский в соседнем кресле то созванивается с кем-то, то втыкает в экран планшета. Привычно меня игнорирует. Хотя нет. Не так, как обычно. В этот раз прилагает усилия, чтобы не глянуть хоть мельком. — Паркуйся и заходи, — поручает Полянский, открывая дверцу, но тут же останавливается. — Ты завтракал? — Нет. Ты ж сам выпил мой кофе, мудак. — Закажу. Не успеваю сказать «спасибо», да и не хотелось. Пока встаю на ближайшее место, Полянский исчезает в ресторане. Швейцар деликатно улыбается, открывая мне дверь, когда спустя пару минут вхожу следом. Ещё бы, ему за это хорошо платят. Ужин здесь стоит, как месячная рента моей квартиры. Такая же улыбчивая симпатичная хостес провожает меня к столу, за которым уже сидят двое. Шаг невольно сбивается, когда узнаю спутницу Полянского. Безукоризненная укладка волосок к волоску, нитка жемчуга на шее, прищур проницательных лисьих глаз и слишком знакомая улыбка. Мягкая, обманчиво нежная. Полянский, сука, что же ты затеял? — Доброе утро. Слова приветствия оцарапали горло и дались крайне нелегко. Женщина смотрит на меня снизу-вверх, явно и давно зная, кого именно увидит перед собой. — Здравствуй, Максим.

***

Заказанный Полянским завтрак не лезет в горло. Зато вторая чашка кофе идёт как в сухую землю. Они не спешат обсуждать дела, сперва довольствуясь светской беседой и пикантными сплетнями об общих знакомых, сбор которых, в том числе, входит в мои обязанности. Ничего особенного: склоки, ссоры, адюльтеры. Однако, Полянский осведомлен куда лучше той краткой выжимки, что я предоставил ему последней. Ну ещё бы. Козёл. Зачем тогда было заставлять меня заниматься всем этим, копошиться в чужой грязи? Но злюсь я на него не только поэтому. Какие у него с ней дела? Почему я об этом ни сном, ни духом? Слишком много вопросов остаются без ответов, а время всё тянется, тянется. Мееееедленно. Мучиииительно. Вяяяязко. Когда Полянский говорит о чем-то, увлеченно махнув изящной кистью, женщина смотрит на меня и улыбается. Любуется. С одобрением, с гордостью, кивает каким-то своим мыслям и отворачивается к Полянскому, тут же включаясь в разговор. Сквозь этот смех и пустой бессмысленный трёп, погруженный в свои мутные мысли, не сразу понимаю, что оба смотрят на меня. Только когда Полянский больно пнул в щиколотку под столом. — Макс, ты слышал? Катерина поглощает фирму Бражинского. Голос шефа наигранно удивлённый, пронизанный фальшью и злорадством. На-ка, выкуси, Максимка. Жри это, не обляпайся и не чавкай. Бражинский — это тот самый конкурент, к которому я планировал благополучно сбежать от него. А он всё знал. Знал и не стал оставлять это просто так. Месть Полянского — тонкая, изощренная, хитровыебанная и красивая. Под стать ему самому. Плакали мои планы и надежды, и теперь не остаётся ничего, кроме как восхититься коварством шефа, признать его победу и… начать обдумывать новый план действий. Но сейчас на это нет сил. Наша утренняя стычка, эта встреча, эта новость. Всё выбивает почву из-под ног, навешивается на плечи невидимым, но оттого не менее тяжким грузом. Мне хочется уйти. — Эй, ты куда? Сядь на место, — зло шипит Полянский, когда поднимаюсь из-за стола. — Подожду в машине. — Макс! — Прошу простить. Всего хорошего. Катерина кивает мне с одобрением и с немой издёвкой щурится на Полянского. Вот он сейчас бесится, наверное. Весь на говно изводится, ёрзает на стуле подтянутой жопой. Ведь занимается с тренером четыре раза в неделю, чтобы держать драгоценные булки в форме. Ну что ж… Так ему и надо. Мысль мелочная, но на толику приятная, от чего путы, стягивающие грудь, пусть немного, но расслабляются. Катерина… Не Екатерина Алексеевна, а именно вот так: Ка-те-ри-на. Мне привычнее называть её по-другому, но и больнее гораздо. Не нужна ей фирма Бражинского. Совсем не нужна. Разве что в гигантскую кучу фирм и корпораций как ещё одна дойная корова, не слишком щедрая на молоко чистых доходов. Ещё одна бусина на ожерелье. Мелкая, неказистая фальшивка под жемчуг. Но раз покупает, то… То работать там я уже не смогу. Слишком гордый, слишком упрямый, слишком себя уважаю. Нет уж. А Полянский знал. Знал… Какой же уёбок, надо же. Каждый раз всё больше поражаюсь, находя новые границы его сучьей натуры, и всё дальше отодвигая их за пределы собственного здравого смысла. У Полянского нет совести. Он никогда не испытывает вины. Но, садясь в машину спустя пятнадцать минут, он ничего не говорит, притворившись, что не чувствует запаха сигарет. И молчит всю дорогу в офис. Это даже разочаровывает. За курение рядом с его любимым порше был не так давно уволен личный водитель Полянского. Рядом, в двух шагах от закрытой машины курил. А я прямо в салоне. Назло, из собственной сучности достаю третью сигарету, когда подъезжаем в офис и останавливаемся на подземном паркинге. Прикуриваю, с садистской усмешкой глядя, как белеет лицом Полянский, как расширяются и темнеют от гнева его красивые глаза. И молчит, хотя поджатые губы кричат о желании обратного, противоположного. Затягиваюсь долго и со вкусом, выдуваю дым в лобовое стекло, хотя нестерпимо хочется прямо в наглое лицо шефа. — Ты знал с самого начала? Впервые вслух на ты. И слух не режет. Полянский молчит. Потом бережно, но всё-таки властно обхватывает моё запястье и тянет к себе. Касается губами подушечек пальцев, когда прикладывается ими к фильтру. Вдыхает. Медленно выдыхает, сглотнув в лёгкие часть едкого дыма. — Ответь. Ты знал с самого начала? Когда я устраиваться к тебе пришёл, ты знал? — Когда пришёл — не знал. — И когда узнал? — Когда тебя захотел. Даже взгляда не отвёл. Ну тоже - где он и где стеснение. — Это когда? Через неделю? Месяц? — Через час. Усмешка выходит нервной и шумной. Полянский возвращает ее и тянется к догорающей сигарете снова. Его пальцы на запястье, его губы на моих пальцах. Проезжающая мимо тачка резанула светом фар по сетчатке и виновато скрылась. — Ты не должен был продержаться так долго. Но когда я узнал, что хочешь меня бросить, почему-то стало обидно. — Хочешь меня бросить. Звучит так, словно мы парочка, а не деспот-начальник и мальчик на побегушках. — Такой уж и мальчик? — Деспота ты исправлять не стал. Полянский коварно усмехнулся и закатил глаза, туша окурок в стаканчике с недопитым кофе. — Ладно. Пока ещё ты мой ассистент и сегодня у нас много дел. Что там, кстати? — Нужно расписание на следующую неделю согласовать и юристы отправили новые контракты. Через два часа встреча в нашей переговорной. — Отмени. Это слово было сказано до того многозначительно и обещающе, что мы оба вмиг выскочили из машины и направились прямиком в его кабинет. По пути я перенёс встречу на завтрашнее окно и уведомил об этом юротдел. Не знаю даже зачем, просто по привычке. Полянский любит, когда всё чётко, гладко и выверено. Когда что-то не так, как он любит - он наказывает. Но сейчас я сам намерен его наказать. — Да, сука, глубже! Полянский на коленях, с моим членом во рту и глазами, солёными от набежавших слёз. Давится, но послушно заглатывает. Кольцо губ смыкается на основании. Кайф. Видеть его таким, чувствовать головкой глотку, заткнуть наконец пиздлявый, раздражающий рот. Выпускает, хватая воздух, но вгоняю член снова, на миг морщась от царапнувших нежную кожу зубов. — Сссс… Руки убрал. Не смей дрочить. — Ммммфф. — Заткнись. Удавка из галстука на уже красной шее затягивается туже. На нём только он и спущенные к щиколоткам брюки. Член стоит и сочится, но очередная попытка поласкать себя приводит к новому наказанию. А ему это нравится. По взгляду блядскому вижу и толкаюсь снова. И снова, и снова, и снова, пока его лицо не приобретает пунцовый оттенок. Только тогда отпускаю импровизированный поводок и подаюсь бёдрами назад. Полянский хватает воздух ртом и кашляет, но снова тянется ко мне, вывалив язык. Ненасытная, жадная тварь, ты терпел дольше, чем я. Я-то впервые тебя ментально нагнул только через пару месяцев изнурительных заёбов и невыполнимых поручений, когда собственное имя — МААААААААКС — стало раздражать до зубного скрежета, а от частоты «переделай» буквально тошнило. Только попробуй теперь плохо мне отсосать. Будешь переделывать до умопомрачения. Но сосал Полянский классно, с упоением и самоотдачей. Подводил меня к пику и сам тащился, норовя коснуться себя. Вот снова тянет пальцы. — Я сейчас тебе руки свяжу, сука. Он замирает, глядя снизу-вверх. С обожанием, с восторгом. — Ты только этого и ждёшь? Соси. От кайфа глаза закатываются и хочется выть, но кусаю губы и не отвожу взгляда от его лица, от обсасывающих член распухших губ. Запускаю пятерню в растрёпанные, влажные волосы и направляю ниже. — Яйца вылижи… Вот так. Возьми в рот. Ммм… даа. Полянский причмокивает слюной и трется носом о член. Всасывает в рот мошонку и надавливает языком. Влажно выпускает. — Тебе нравится? — Рот закрой. — Кончи мне на лицо. Да я тебя умою спермой, тварь, только давай, соси, не останавливайся. Ему и говорить этого не нужно, он всё делает идеально. Настолько, что кажется сказкой, чем-то из порно с любимым и болезненным сюжетом начальник/секретарь. Настолько, что меня ломает и гнёт. Сперма всё льётся и льётся, брызжет на глаза, лоб, нос, вываленный розовый язык. Бляяять. Дааа. Наконец-то. Фраза «в рот тебя дери» заиграла по-новому. Слишком яркими красками. Полянский хрипит, а я и не заметил, как снова натянул галстук. — Ой. Сори. Ты как? Нормально? Полянский смотрит вверх со смесью благодарности и саркастичной насмешки, и вместо ответа собирает пальцами капли спермы с кожи и слизывает с таким наслаждением, будто лакомится сладчайшим десертом. — Так вот ты какой на вкус. Мааакс. Тянет имя лениво и ласково, будто пробуя его заново. Так мне нравится гораздо, гораздо больше. Член снова твердеет и дёргается перед его лицом. — Оу. Быстро. — Так я моложе тебя на десять лет. Он обижено цокает языком, подкатывает глаза и получает членом по щеке. — Я второй раз не смогу, — целуя головку, шепчет Полянский, — и так чуть рот мне не порвал. — Могу порвать кое-что другое. — Порви. Он неуклюже, опираясь на меня, встаёт с колен и наконец сбрасывает со ступней туфли и смявшиеся брюки. — Я могу и нежно. — Нежно, грубо, похуй. Трахни меня так, как хочешь. Смотрит с вызовом и в самую душу. Знает, дьявол, что хочу его. Хочу жёстко. Хочу долго. До скулежа и не схлопывающейся дырки. До потери пульса. Такое запретное «хочу» - триггер для изнывшей души. Мне все свои «хочу» пришлось выкинуть из жизни на весь прошедший год. Не было места никаким, даже самым безобидным «хочу», было только то, что хочет он. Сколько пропущено концертов, футбольных матчей, встреч с друзьями. Собственный день рождения я провёл в этом самом кабинете, готовя с Полянским очередную презентацию до глубокой ночи и уснув на неудобной кожаной софе. Торт от начальника я, конечно, получил, как и последний айфон впридачу. Но я-то хотел всего лишь один единственный выходной. Настала пора поквитаться, хоть и ему это тоже понравится. Повод быть ещё жестче, лицензия на жестокость. Тяну за галстук к столу и махом руки сбрасываю кипу документов, ноутбук и лампу. Они с разной степенью громкости падают на пол. — Давно хотел это сделать? — ухмыляется Полянский, целуя мою голую спину. — Ага. И разложить тебя на столешнице. — Разложи. Сперва теряюсь, не могу определиться, как хочу его в первый раз: сзади раком или спереди, задрав ноги к потолку. Побеждает второе, возможность видеть его лицо перевешивает чашу весов минутного сомнения. Выволакиваю из-за спины за галстук, — удобная всё-таки штука, — и ставлю перед собой. Полянский откидывает голову, тянется губами к губам, наглаживает мою кожу и трётся членом о член. Но прежде чем ответить на поцелуй, впечатываю ладонь в грудь и валю спиной на стол. Слышу, как стукается затылком, и невольно улыбаюсь. — Ауч. — Так тебе и надо, тварь. — Меня можно бить только во время секса, иначе это уже абьюз и насилие. — Серьёзно? Абьюз? Ты себя слышишь вообще? Полянский, ты меня весь этот год… — Да-да-да. И я целый год на тебя облизывался, как жиробас на бургер, давай, вставляй уже, Мааакс. Смазка в ящике стола и ещё в паре стратегически рассредоточенных по кабинету мест. Я не только её покупал, я еще и обязан следить, чтобы срок годности не вышел, а нужный тюбик всегда был под рукой. И это ещё не самое странное из моих обязанностей, но теперь хотя бы понятно для чего нужно было именно это. Полянский выгибается дугой и кусает губы, когда мои пальцы хлюпают внутри. Узкий, гад. Горячий. Презики не нужны, он в курсе, что я здоров как бык, а на случайные связи физически не было времени. Он тоже. Обследования проходит с параноидальной частотой. — Вставляй, Макс. — Да заткнёшься ты когда-нибудь? — Хочу тебя. Хочу тебя в себе, давай… Аа… Короткий вскрик, резкое скольжение глубже. Кончить хочется чуть ли не сразу. Полянский сжимает мои запястья, сомкнувшиеся на тонких щиколотках. — Пусти. — Не так… резко… Затаившаяся в душе змеиная злоба берет верх над разумом, чувствами, всем моим существом. Подаюсь назад и вгоняю член снова. Быстро, мощно, по самые яйца, выбивая новый вскрик. Полянский уже царапает руки, воет в голос и сжимается вокруг члена тисками. То, что нужно. Новые толчки не менее резкие, со скоростью разгона его любимого порше. Боль и испуг в глазах Полянского быстро сменяются знакомой похотью, расширенные от кайфа зрачки утекают под ресницы, с искусанных губ слетают новые, яркие в своей звучности стоны. Порнушные и дешевые, но точно искренние и совершенно бесконтрольные. — ОооМааааксДаааа… Сую в рот кончик галстука и вталкиваю в рот кляпом. Нет, мне нравится, когда он орёт моё имя, когда ебу его на письменном столе, это завораживает и подстёгивает не останавливаться, но… Хочется его мучений, страданий, хочется, чтобы пожалел, не обо всём, но о многом. — Мммммм… Чуть приглушенные, но всё ещё громкие вопли Полянского не стихают не на миг. Заглушают вдруг зазвеневший рингтон айфона. Взгляд на часы мельком. Ага, как раз по расписанию, сейчас Полянский должен отдавать очередные важные распоряжения пиар-отделу, иначе они наворотят хуйни, как в прошлый раз. Но вместо этого распластан на столе лягухой, хлюпает дыркой и дрочит. Дрочит в ритм моим толчкам. Я вынимаю слюнявый галстук, бью ладонью по щеке. — Принести телефон, ответишь? — Хочешь ебать меня, пока я разъёбываю пиарщиков? Макс, кто из нас больший извращенец? — Ты. Хочешь? — Нет. Не хочу отвлекаться от тебя. У тебя лицо такое… Такое… — Какое? Он облизывает губы, жадно обсматривая меня от макушки до груди и снова. Выдыхает дрогнувшим шепотом: — Как будто ты сейчас убьёшь меня. — И тебе это нравится? — Ты мне нравишься. Весь. Любой. Влажные, чуть липкие ладони касаются щёк. Бережно, почти невесомо, словно боясь испачкать или обжечься. Во взгляде Полянского, в этой арктической синеве радужки, столько трепета, восторга, столько необъятной любви, сколько вообще может уместиться в его гадком, маленьком, бездушном сердце. Я и не думал, что… настолько много. Двигаюсь медленнее. Волнами. Он изгибается подо мной, продолжая трогать лицо и дрожа всем телом. Ловлю губами большие пальцы. Полянский шумно вдыхает. Сжимается туже, кусает губу. — Я… Я скоро… Подтягиваю за галстук к себе, сразу целую и надрачиваю его член. Полянский подставляет под укусы шею и впивается ногтями в ягодицы, вжимая в себя, выдаивая досуха. Морок. Наваждение. Сон. Помню только как ору в его распахнутый рот, как сотрясается всё внутри от взрывов оргазма и как он плещет спермой на мой живот. Прихожу в себя долго и смазано, словно в замедленной съёмке. Полянский в моих объятьях, целует грудь и плечи. Горячий и мягкий, как только что вынутая из кипящей кастрюли разварившаяся макаронина. Между нами прилипший к коже мокрый галстук, пот, конча и недосказанность. — Было классно, — наконец шепчет он. И улыбается. Только улыбка какая-то грустная, с отзвуком взаимной тоски. Я не знаю, что сказать. Было больше, чем классно. Было так, как ни с кем. Слишком много чувств и эмоций бродило во мне, как в винной бочке, концентрировалось внутри вязким взрывоопасным сгустком и, наконец, выплеснулось наружу. Теперь стекает по распухшим краям дырки бывшего шефа, а внутри теперь лишь опустошение и непонимание. Что же дальше? — Было классно, — повторяю я и делаю шаг назад. Полянский подтягивается, усаживается на стол удобнее, болтая ногами, как ребёнок и пачкая спермой столешницу. Думает, что сказать, и, наверное, впервые, не находит нужных слов. Я собираюсь молча, наспех обтеревшись бумажными полотенцами. Всё жду, что он что-то скажет, остановит, что сам найду, что сказать. Но этого не происходит. Смотрим друг на друга через комнату. Он — через плечо. Я — стоя в дверях. Полянский кивает едва заметно и дверная ручка дёргается в ладони. Хлопок за спиной. Вот и всё. Между нами всё ещё эта гадкая, дрянная недосказанность и… хуй пойми что. Такое больное, такое неправильное, грызущее, раздирающее. Не проходящее ни через день, ни через два, ни через неделю. Целую неделю без противного МААААААКС. Без пронзительно ледяных глаз. Без его запаха, упоительно обволакивающего поминутного присутствия рядом, но с окончательным и бесповоротным присутствием где-то под рёбрами слева.

***

— Какой кофе ты любишь? Я видела, что пил черный без сахара, но раньше ты любил с молоком и сгущенкой, как делала Леночка. Помнишь Леночку? — Помню. — Так какой? Она смотрит на меня с беспокойством. Ей не чуждо ещё это роднящее связующее нечто, не выветрилось за долгие восемь лет. Мне бы порадоваться, успокоиться, но слишком больно ещё. Обидно. Жжёт и колет. — Любой, какой хочешь. — Закажу черный. — Хорошо, мам. Катерина улыбается. Смаргивает вмиг набежавшие слёзы и отворачивается, подзывая официанта. — Что с тобой, Максюша? Ты не заболел? — спрашивает мама после допитой чашки горького американо и нетронутого клубничного мороженого в вазочке. — Да нет. — Влюбился? — Нет. — Это хорошо. У моей подруги дочка, на пару лет тебя старше правда, но зато такая умница, красавица… Катерина замолкает от моего взгляда. С этого дерьма всё когда-то и началось. Подобные разговоры и заложили фундамент этой пропасти между нами. — Ну что такое? Ну… Не хочешь девочек, ладно. Пусть будут мальчики. Пусть. Я передовая, в Европе жила, всё понимаю. Максюша, только не надо себя мучить, милый мой. Смотреть больно. — Так не смотри. — Да как же тут… не смотреть. Я скучала, сынок. Да, я, наверное, тоже скучал. Но всё равно поступил правильно. Сам вынул изо рта платиновую ложку и хлопнул дверью золотой клетки за спиной. И не жалею, ни секунды не жалею. Всё сам. Всего достиг сам. Всё, что у меня есть — моё и только. А Катерина хочет внуков и на покой, на дачу с дикими розами и теплицей. Только вот другие дети ещё зелёные совсем, как помидоры в этой самой мечтаемой теплице, разбежались тараканами по Европам-Америкам, по-русски понимают только Здравствуйте/Спасибо/До свидания, как умная собачка Соня, но далеко не так умны, как эта самая собачка из сказки, что мне перед сном читала не мама, а няня Леночка. Папу не помню, с другими мужьями Катерины принципиально не знакомился. С двумя братьями и сестрой виделся за всю жизнь от силы раз пять. Им ещё рано внуков. У них Гарварды и Кембриджи, наркота и тусовки, а у меня за спиной МГИМО, армия и рабство Полянского. Не внуков, так долгожданную свободу потенциально могу предоставить. Поэтому и вернулась. Соскучилась, ага. — Ну, ты же понимаешь, что всё равно весь бизнес тебе перейдёт? Так лучше раньше, чем позже, Максюша. Тебе через пару месяцев уже двадцать шесть. Сколько ещё ты готов терпеть на побегушках? Год? Два? Да этот Полянский твой — ублюдок, уж вонючий. Думаешь, я не знаю? Да я всё про него знаю! Как он над тобой измывался, мучил дешевыми издёвками и деспотичными капризами. Всё знаю, Максюша, всё! — Всё, да не всё. Ухмылка выходит вымученной, но такой, что не самая хорошая мать, но умная и мудрая женщина Катерина, понимает. Теперь уж, действительно, ВСЁ понимает. Звонко брякает на пол чашка, кофейные брызги пачкают твидовый кремовый костюм от Шанель, ещё минуту, резонируя, дребезжат на мраморном полу ресторана осколки, пока суетливый официант не подбегает их убрать. В глазах матери такой пиздец, что становится смешно и стыдно за этот рвущийся из груди смех. Но я смеюсь, пряча пунцовое лицо в ладонях и сотрясаясь мелкой истеричной дрожью. Даже когда мама швыряет в меня через стол салфеткой, смеюсь. А потом закрываю счет и обещаю как-нибудь позвонить.

***

Его новый очень симпатичный. Локоны упругими кольцами, глаза как у Бемби, жилетка от Дольче и брякающие цепочки браслетов на запястьях. Только вот опыт всех предыдущих работ к таким заёбам не подготовил. Оленёночьи глазищи на мокром месте, хотя всего 11:45, а смуглые плечики вздрагивают от громкого, истошно-противного МАААААААРК за дверью в кабинет начальника. — Вы к кому? Вы кто? Вы как сюда попали? Сюда нельзя! — смаргивая подкатывающие рыдания, лопочет, судя по всему, Марк. — К шефу твоему. — Но ведь не назначено! — Да и похуй. — МАААААРК! ГДЕ МОЙ КОФЕ, БЕСТОЛОЧЬ? Марк шумно сглатывает ком, тщетно пытаясь преградить мне путь и угрожая охраной. Дебил, с охраной мы только что виделись и всё утрясли. Сейчас даже камеры в кабинете Полянского не пишут, а этот Марк даже не догадывается пока, что для него это значит. Свобода. Свобода и простое, безмятежное счастье. — ЕСЛИ Я СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ПОЛУЧУ СВОЙ КОФЕ, ТО ОБРЕЮ ТЕБЯ НАЛЫСО! — Пожалуйста, уходите, вы не понимаете, он меня убьёт! — Не убьёт. — Он меня обреет! Это ещё хуже! Я в модельной школе учусь! — Я сейчас сам тебя обрею, Марк. Уйди в сторонку и не мешай. А лучше вали домой. Или в школу свою модельную. За дверью послышался жужжащий звук электрической бритвы. Громкость пугающе нарастала. Марк разинул рот и округлил до невозможности блестящие от паники глазки-блюдца. — И лучше поторопись. Давай, собирай манатки и топ-топ-топ. Бодрее, бодрее, ничего он тебе не сделает. На негнущихся, заплетающихся ногах, Марк хватился своей сумки, прижал её к груди и позволил-таки выволочь себя за дверь приёмной. Когда я вошёл в кабинет, машинка ещё вовсю жужжала, хоть и была на самом деле всего лишь видео на экране ноутбука. А Полянский сидел за столом, круговыми движениями растирая виски пальцами. Глаза так и не открыл, что было мне на руку. — Кофе, тупица, мне нужен кофе, — монотонно, словно мантру, произнёс Полянский, продолжая свой самомассаж и с усилием жмурясь. — Сделай кофе, поставь его на стол и свали вон. Молча! Ни звука. Только сначала побрякушки свои дебильные сними, чтобы не звякали. Услышу, что звякают, смою в унитаз и обоссу перед этим. И я не про побрякушки. Я широко улыбался, сдерживая смех и подходя к кофемашине в углу кабинета. Её шум слился с жужжанием из колонок, насыщенный аромат молотых зерен заполнил комнату. Сзади скрипнуло кресло. Я оглянулся через плечо, но Полянский так же сидел за столом и массировал виски, лишь откинулся на спинку. Он выглядел совсем маленьким и сжавшимся, измученным и грустным. От такого трогательного зрелища защемило сердце. Чашка со свежим, дымящимся кофе встала перед ним, но Полянский так и не открыл глаза, уложив подбородок на ладонь. — Всё, свали. Нет, стой. Выключи эту дрянь. Я перегнулся через стол, чуть повернул к себе ноут и нажал на кнопку пробела. Окно ютуба случайно свернулось в момент, когда раздражающий звук смолк, и я увидел заставку рабочего стола. Новую. Наше фото. С какого-то светского раута, то ли с днюхи полезного чиновника, то ли с благотворительного ужина, но тогда ещё долго шумели в прессе, подозревая Полянского в любовной связи с собственным ассистентом, и фото красочно и безапелляционно добавляло масла в разгоревшийся пожар скандала. Ещё бы. Юркий, ушлый фотограф запечатлел момент, когда мы стояли в стороне от толпы, в темном алькове, и я поправлял сбившийся узел галстука под воротником рубашки босса. У меня губа закушена, он смотрит на меня так, словно сдерживается изо всех сил, чтобы не засосать. Самой фотки я до этого не видел. Жёлтая статейка пошумела и всеми забылась, а потом и вовсе исчезла со всех радаров. Юркий-ушлый фотограф и такой же, только ещё и пронырливый журналист тоже исчезли. Живые, здоровые, но о чём-то подобном пиздеть уже совсем не стремящиеся. Полянский умел мстить эффектно, а главное — эффективно. Но, вот, единственный экземпляр этой фотки, сохранил. И поставил на рабочий стол. — Ты ещё здесь? — прорычал Полянский сквозь зубы. — Я слышу, как ты дышишь и очень близок к тому, чтобы лишить тебя этой возможности. Да, Марк бы гвоздями Картье обосрался от такой вкрадчивой угрозы, но я не Марк. Я Макс. И я люблю этого деспотичного ублюдка. А он любит меня. Я медленно обошел стол, сжал пальцами гладко выбритый подбородок и повернул красивое лицо к себе. Полянский дёрнулся от неожиданности, распахнул гневные глазищи, да так и застыл перед моей улыбкой. — Мм! Мм! Мычал в рот, цепляясь за ворот худи и прижимаясь всем телом, словно желая во мне раствориться. — Мааакс. Макс, постой, на секунду. — Камеры выключены, твоего максозаменителя больше нет. И не будет. — Ты вернёшься? Я подниму зарплату, я больше не буду на тебя орать, ну… буду орать поменьше, только вернись ко мне, Макс, пожалуйста, я без тебя задыхаюсь, я без тебя всех и вся ненавижу! — Больше обычного? — Мааакс. Пожалуйста. Будь со мной. Уткнувшись лбом в лоб, Полянский всё шептал и шептал сбивчивые мольбы, сжимал в пальцах мой ворот и жалил смазанными поцелуями по губам, подбородку, щекам. — Будь со мной. Будь моим. Ну что ты молчишь? Ответь уже хоть что-то, ну! У нас Испания через неделю, ничего не готово, все кругом идиоты без мозгов, ты мне так нужен!!! — Только из-за этого? Из-за Испании? Контрактов? — Нет! Конечно, нет! Не только из-за этого, Макс… — Полянский… — Я тебя люблю. Очень. Думал, что только трахаться с тобой хочу, что любить кого-то вообще не умею, но когда ты ушёл… Нахуй Испанию. Давай рванём куда-нибудь на Барбадос, жопы голые на пляже погреем. Максим, пожалуйста, давай… Давай, просто… — Просто у тебя не бывает. — Маааакс… — Рванём. Конечно, рванём. Только после Испании, хорошо? Полянский неверяще смаргивает слёзы. Одна предательски срывается с ресниц на покрасневшем глазу, катится по щеке. Я ловлю её губами у самых его губ. И целую. — Я тоже тебя люблю. Но насчет зарплаты не забудь, ок? — Дурак, — смеётся Полянский и снова тянется целовать.