морда на лапы.

– Ну шо ты, Шо? – Боков, опустившийся на колено, треплет темную макушку. Пес ластится к нему, пытается лапами забраться на чужие ноги и облизать Жене лицо. Пушистый хвост метается из стороны в сторону без остановки. – Шо-о, соскучился, м? Ну, бля, бонжур, дорогой мой. Ваня держится в сторонке. За то, чтобы знакомый кинолог из Москвы взял с собой и Шо, когда с семьей в отпуске поехал в Адлер, отвечал именно Злобин – сейчас этот кинолог в рубашечке с коротким рукавом и шлепающих тапках стоял перед ними с поводком. Не по форме, вероятно даже без удостоверения. Но, в общем, все они привыкли ходить не по форме, что уж удивляться. И сейчас, вечером на узкой остывающей улице Боков обнимал собаку, бесконечно радующуюся своему хозяину, а Ваня со старым знакомым тихо переговаривался, перехватив у него поводок. Боков не был похож на себя. Когда после дела в Курортном ему выписали бумажку на пару недель в Адлер, он сильно противиться не стал – но за Шо не успел заскочить. А Ване не сложно было – за время, что они были бок о бок он много узнал и о том, почему Женя не хотел ехать обратно в Ростов, и как жил после смерти жены – в общем, все-все-все, что не стоит узнавать, если после завершения дела ваш старший напарник собирается уехать обратно в свою столицу вшивую, куда, может, и хотелось, но не от всего сердца. Злобин все довольно быстро организовал и, когда ему выписали такую же бумажку, легко согласился, решив, что это неплохой вариант прийти в себя. – Спасибо, Дим, – проговаривает тихо Ваня, пожимая знакомому руку. – Сам понимаешь, если бы мог бы сам, тебя бы не дергал… – Да не парься, – кивает Дима, – жаль только видеться особо не будем с вами и Шо. Сам понимаешь, когда собака нерабочая – легко привязываешься. Девочки даже отпускать его не хотели, – смеется мужчина, – так прижился. – Вижу, – Ваня улыбается и кивает, – но если вы в Сочи или Красную Поляну не поедете, то может еще свидитесь. Не думаю, что он против будет дать собачку погладить, – он кивает в сторону Бокова. – Не, мы дальше собираемся к бабушкам-дедушкам, сам понимаешь; сто лет маму не видел уже. Так что навряд ли, но я запомню. Злобин понимающе кивает. Женя уже выпрямляется, чтобы пожать Диме руку. – Благодарю, – он кивает, довольный как тысяча чертей. – Да всегда пожалуйста, Евгений Афанасьич, – пожимает ему руку кинолог. – Всегда рад помочь. Боков обходится даже без едкого комментария. Ваню это поражает, но он ничего не говорит – просто теребит карманы шорт и ждет, когда они уже пойдут куда-нибудь дальше.

***

Шо оказывается поразительно дружелюбной и почти послушной собакой. Непоседливость, так легко дозволяемая псу любящим безмерно его хозяином, однако объединяется с преданностью – в незнакомом городе он не пытается убежать в закат, а на променаде не пытается съесть каждого попавшегося под зубы ребенка. Ваня шагает медленно возле Жени, когда они спускаются на пляж – галька с песком хрустят под ногами и лениво ворочаются. Шо недолго крутится прям у ног Бокова, пока тот не говорит довольное «Ну давай, Шо, беги». И утерянный за годы работы в Москве акцент снова появляется в чужой речи – Ване даже непривычно. – Ваша первая собака? – он поднимает глаза на Женю. Тот, все еще довольный, с морщинками в уголках глаз, смотрит, как пес мчит нападать на соленую волну. – Твоя, Ваня следователь, твоя. Не чужие люди уже же. В детстве была еще одна, но у нас с мамой особо возможности держать зоопарк не было, – пожимает плечами Боков, – так что я кроме дедушкиного пса, которого на старости лет привозили к нам, никого не помню. Ваня понимающе кивает. – У меня тоже только в детстве была. Думал завести как начал работать, но там времени вообще не хватало. Зато детская была хорошая – овчарик, породистый и ласковый до жути. Боков подхватывает плоскую отесанную гальку. Шо сразу подбегает к нему, но тот лишь треплет его по макушке и отправляет дальше бегать. Пес не противится – добирается рысью до поваленного бревна и пытается что-то под ним выкопать – Как звали? – Вулкан, – хмыкает Злобин, – его так бабушка прозвала после того, как он комнату на даче разнес в клочья. Прижилось. А я что такое «вулкан» в детстве не понимал, так что, когда от родственников с Камчатки приходили телеграммы думал, что наша собака невероятным образом с юга до Камчатки за вечер добралась, устроила что-то, о чем стоит написать в телеграмме, а после вернулась. Хорошо было думать, что все так близко. Они дошагивают до поваленного ствола дерева, чуть повыше по берегу от воды. Ивняк закрывает изгиб пляжа с двух сторон, от того место тихое и почти не просматриваемое. Сев на бревно, Боков внимательно вглядывался в воду. Злобин же трепал по испачканной морем и песком шерсти Шо – тот, кажется, абсолютно не соответствовал своему хозяину в дружелюбии. То и дело пытался облизать Ване лицо или руки, болтал еще не до конца вставшими ушами, терся боками о ноги, при чем там, где они не были закрыты шортами. Боков закурил. Ваня стрельнул у него сигарету, вглядываясь в добрые щенячьи глаза Шо. И хорошо так на душе было – немного тревожно, но он к этому привык сполна за последние месяцы. – Вот так, Ванька, вот оно как… – вздыхает Женя. Шорох волн пожирает какую-то оставшуюся на губах мысль, проглоченную сигаретным дымом. Шо укладывается на гальку, опуская морду на лапы и прикрывая глаза. Мир, впервые за столь долгое время, успокаивается.

***

Боков треплет Ваню по волосам, когда тот прижимается к нему на жесткой кровати. Злобин чувствует, как у него подзатекают ноги из-за того, что Шо лежит поверх покрывала на них. Тепло, почти удушающе. Когда-то давно Злобину довелось читать какую-то небольшую статью про посттравматический синдром. Что жертва чего-то плохого может пытаться спрятаться – сжаться в точку, закрыть голову руками или забиться в угол. И он, вроде, неплохо справлялся большую часть времени – приступы слез, зажатых ладонью, он уже преодолел и почти с этим не сталкивался. Не так часто. Но иногда – очень редко, – он раскрывал грудную клетку и цеплялся за Женю. За его белую майку, за теплое для юга покрывало, под которым они вдвоём прятались, за израненные плечи и острую челюсть. Сейчас он прижимался так же – дыханием жег на чужой коже, но ближе не подбирался. Не целовал, не лез. Считай – сложил морду на лапы, уткнувшись куда-то в лодыжку хозяина. Поверх покрывала придавил, подставился под ладонь, но не выпросил касание. – Ванька-Ванька-Ванька, – плел нить Боков. Нежность и ее язык ему не давался – он от говора-то избавился не без трудностей. Поэтому он выбирал что-то простое или не требующее рассуждения, вместо того чтобы все испортить. В южной ночи он прятал мелкого и испуганного от издержек профессии Злобина. А Злобин грел его в той же ночи, позволяя всю необходимость в контроле вылить в форме заботы. Шо поднимается, перекладываясь поудобнее. Ваня переплетает ноги с Боковым. Тот со скрипом прижимается ближе, а сам прикрывает глаза, не убирая ладони с чужих волос. Когда они курят на балконе, над морем давно висит чернильная южная ночь. Боков стоит – Злобин неловко сидит в деревянном сколоченном кресле. Пес, в гнезде из покрывала, посапывает, не поднимая головы. – Хорошо, – вытягивает из себя Ваня. Женя кивает. Дым сизым облаком спускается ниже в город. Злобин поднимается, проводя ладонью по перилам балкона, опираясь рядом с Боковым. Он слегка сгибается, вглядываясь в редкие огоньки машин и домиков. Прохладный влажный воздух оседает в легких приятнее любого дыма – но Злобин затягивается снова, прикрывая глаза. Почти погибающий лебедь – с изгибом, с грацией и трагедией. Насколько это возможно, когда ночью пытаешься нащупать табельное от любого шороха. – Ты внутрь? – спрашивает его Боков, когда докуривает. Ваня качает головой, затягиваясь в последний раз. – Я тут еще немного посижу, – выдыхает он с дымом. После мягко – почти ласково, – целует Женю куда-то в уголок губ, проводя кончиками пальцев вдоль края его майки. – Как скажешь, – Боков в ответ целует его уже в лоб, – спокойной ночи, Ваньк. – Ночи, – кивает Злобин, пропуская Женю в комнату. После вытягивает еще одну сигарету, снова забирается в кресло, в этот раз подтягивая к себе коленки, закуривает, и выглядывает в море ответы на все свои маленькие и большие вопросы. Хотелось бы на ромашках погадать – любит, не любит. Хотелось раствориться в соленой воде. В этой ночи. Но он продолжал затягиваться и выдыхать – волны принесли его однажды сюда, а значит что-то он должен сделать. До какой-то звезды он точно доберется – и не важно, в ближайшие ли десять дней путевки или оставшиеся года. Только крылья бы назад отрастить – пусть и ночные, чернильные. Снова дышать научиться бы.