drugs of all love

Комната гнила. Не просто старая, она воняла плесенью, потом, перегаром и чем-то ещё, неуловимо животным. Ни отопления, ни уюта. В углу обогреватель из 90-х, который гудел, но не грел. Стены чёрные от копоти, стекло в окне треснуло ещё зимой теперь дуло прямо в лицо, если сидеть близко. Время здесь не текло оно разлагалось. Минхо сидел на полу, прислонившись к дивану, держал косяк дрожащими пальцами. На нём старая майка с пятнами, уже неясно от чего. Глаза красные, стеклянные, челюсть сводит. Хан лежал рядом, прямо на голом полу, подложив под голову худи. На губах сухая кровь, нос заложен. Он вытер его тыльной стороной ладони, оставив грязный мазок на щеке. — Ты хоть спал? спросил Минхо, не глядя. Голос как наждачка, от курева и дешёвой водки. Хан молчал. Потом рассмеялся тихо, пусто. — А что, есть разница? Минхо затянулся. Дым висел в воздухе как пелена между ними. — Я просто не хочу, чтобы ты сдох. Прямо тут. Он повернулся, посмотрел в глаза Хану. Взгляд выжженный, но в нём что-то было. Что-то, что ещё держало его здесь. Хан потянулся, лёг к нему ближе. Прижался щекой к его плечу, грязной, ледяной. — Я тоже не хочу, чтобы ты сдох, понял? На столе опрокинутая бутылка, в пепельнице горят бычки. Телефон орёт тяжёлый хаус без слов, без смысла. За окном кто-то орёт, лает пёс. Где-то гудит машина. Но внутри только они. Сгоревшие, измученные, всё ещё вдвоём. Хан взял косяк, затянулся глубоко, как будто хотел, чтобы сжигало изнутри. Передал Минхо. Их пальцы коснулись и в этом коротком касании было больше жизни, чем во всей этой комнате. — Знаешь… сказал Хан. Мы могли бы быть нормальными. Если бы не… всё это. Минхо кивнул. Потом засмеялся. — Но мы не нормальные. Никогда и не были. Они снова курили. Без слов. Пока мир за стенами доживал свою ночь.

***

Ровно год назад. Холодная ночь, такая, что пальцы в карманах не чувствуют себя. Мартовский ветер резал щёки, асфальт был скользкий, как жир. Заброшка на краю района бетонный остов без окон, всё заляпано граффити, мусор, чьи-то шприцы в углу, запах мочи и гнили. Минхо шёл туда впервые. По наводке, сжимая в кулаке свернутую купюру. Тогда он только начал курево, немного колес, алкоголь в кровь. Но потом потянуло дальше. Сильнее. Темнее. Его трясло то от холода, то от ожидания. Он боялся. Но пошёл. Внутри было темно. Только один фонарь светил издали, через разбитое окно. Тени дрожали, как будто кто-то шевелился. И он был там Хан. Чёрная худи с капюшоном, руки в карманах, сигарета в зубах. Он стоял у стены, будто часть неё. Минхо заметил только, когда тот заговорил: — Ты Минхо? Голос ровный, почти безэмоциональный. Минхо кивнул, пытаясь держаться спокойно, хотя сердце грохотало в груди. — Деньги. Хан протянул руку. Минхо дал купюру, немного замявшись. Хан свернул её, сунул в карман и так же молча протянул свёрток. — Это чистое. Не сдохнешь, если не будешь мешать с говном. Они стояли молча ещё пару секунд. Минхо не уходил. В глазах нерешительность, но и что-то ещё. — А ты сам?.. он кивнул на карман Хана. Тот ухмыльнулся. Впервые взгляд стал живым. — А ты как думаешь? Они покурили там же, прямо в полутемноте, на старом бетонном перекрытии. Дым стелился между ними. Было холодно, но как будто в тот момент это перестало иметь значение. Минхо смеялся нервно, но искренне. Хан просто смотрел, изучал его. Потом сказал: — Ты странный. Но мне это нравится. С того вечера они начали видеться чаще. Сначала просто сделки. Потом курили вместе, не уходили сразу, делили сигареты, матрас. А потом уже и друг друга. Они оба уже были на дне. Но на этом дне хоть кто-то был рядом. Шестнадцатый раз за день. Минхо уже не считал, но Хан вёл счёт. Просто для себя — будто от этого было хоть какое-то отличие от вчера или позавчера. Шестнадцатый. В вене уже не чувствовалось ни боли, ни удовольствия. Только тупая необходимость. Только пустота, в которую снова и снова вгоняется игла. День прошёл в дыму. Утром — первое, как только глаза открылись. Потом "чтобы не отпустило". Потом — "на дорогу", "на возвращение", "на посидеть", "на подумать", "на перестать думать". Всё смешалось. Комната вся провоняла химией и гарью. В бутылке от лимонада мутная жидкость. На столе шприцы, ватки, пепел. Телефон валяется где-то под стопкой грязной одежды, звонки и уведомления заглушены давно. Хан сидел, облокотившись на стену, глаза закатились. Минхо лежал на полу, прямо в одежде, рот приоткрыт, дыхание поверхностное, словно он тонет в невидимой воде. — Шестнадцать, пробормотал Хан. Мы снова сделали шестнадцать. Минхо не ответил. Только вздохнул тяжело, будто с грузом в груди. У них были деньги. У них всегда были деньги. Работа? Нет. Родители, старые связи, обман, перепродажа — неважно. Деньги были. Но они ни разу не подумали о том, чтобы заплатить за что-то другое. Ни жильё, ни врачи, ни помощь. Только доза, сигореты, бутылки с алкоголем, то и иногда пищу. Снова и снова. Даже не кайф. Просто дозу. Просто не умереть сразу. — Я бы, наверное, сдох, если б не ты, сказал Минхо хрипло, глядя в потолок. Хан хмыкнул, смех получился сухой, как кашель. — Мы бы оба сдохли. Просто порознь. Они не жили. Они двигались от инъекции к инъекции, как стрелки часов на поломанной будке. У них не было планов. Ни смысла. Ни желания выйти. Потому что «выйти» значило чувствовать, страдать, возвращаться в мир, где уже ничего не ждёт. Комната снова затихла. Где-то вдали кричала сирена. Хан приготовил новую дозу. Смотрел на неё, как на что-то святое. Потом посмотрел на Минхо. — Семнадцать? Минхо не ответил. Только протянул руку. Минхо закурил. Руки чуть дрожали — не от холода, а от остаточного действия дозы. Он затянулся, глубоко, с шумом, будто этим дымом хотел заполнить лёгкие до предела. Потом встал. Натянул на себя старый свитер с вытянутыми рукавами, пошарил ногами, нащупал туфли, сношенные, с треснувшими задниками. Наклонился, вытащил из подушки скомканную купюру и немного мелочи. Подошёл к Хану. Тот лежал, полуспящий, с полузакрытыми глазами, дыхание неглубокое. Минхо наклонился, поцеловал его в губы коротко, молча, будто просто касание, привычка, как вдох. — Сейчас приду, схожу в магазин, выдохнул он и вышел. На улице пусто. Асфальт мокрый, блестит под тусклым светом фонаря. Четыре часа утра. Ни машин, ни людей. Только ветер и шелест пластикового пакета, запутавшегося в кустах. Минхо шёл быстро, руки в карманах, плечи прижаты от холода или от того, что просто не было сил держать осанку. Магазин круглосуточный, в нём вечно тусклый свет и запах дешёвой выпечки. Внутри только продавщица с опухшими глазами и сонный мужик у холодильника с пивом. Минхо подошёл к стеллажу с алкоголем. Глаза бегали по бутылкам. Он выбирал не вкус объём и крепость. Взял четыре: две водки, одну полусладкую, и какой-то шипучий крепкий напиток в яркой банке. Потом к сигаретам. — Три “синих”, бросил, не глядя. Пока женщина пробивала, он смотрел в стекло витрины. Там он худой, с впалыми глазами, с сигаретой, наполовину свисающей изо рта. — 2740, сказала кассирша. Он молча кинул купюру и мелочь, взял пакет, побрёл обратно в ночь. Еда? Он забыл. Или не хотел. Алкоголь и сигареты всё, что им сейчас нужно. Всё, что заменяло еду, сон, жизнь. Минхо возвращался домой с пакетом, в котором гремели бутылки. Пальцы мёрзли, ноги заплетались, но в голове уже вертелось: как он вернётся, как Хан скажет “ну и где ты был”, как они снова сядут на пол, откроют водку, закурят, уронят всё к чёрту и просто провалятся в ночь. Но когда он завернул за угол всё застыло. Перед подъездом стояли они. Синие, с фонарями, в бронежилетах. Две машины с мигалками, но без сирен. Один коп держал кого-то за локоть, тот пытался вырваться, но уже без сил. Минхо замер. Это был Хан. Лицо перекошено то ли от ярости, то ли от страха, то ли от ломки. Волосы взлохмачены, рука в крови он, видно, сам себе что-то разбил. Его засовывали в машину. Он кричал, но слов не разобрать. Только вопль. Животный, как у раненого пса. — Эй! Минхо выронил пакет, бутылки громко ударились об асфальт. Эй, он ни при чём! Отпустите! Полицейский обернулся, подошёл. Лицо жёсткое, голос тупой, безразличный. — Ты с ним? Пошли с нами. Он под веществами. Вызываем психиатрическую. У него припадок был. Люди жаловались. — Он просто… он просто сорвался… голос Минхо дрожал. Он не знал, что сказать. Как объяснить. Как защитить. — Ему повезло. Его сначала на лечение отправят. Потом статья. Если очухается. А ты, парень, вали отсюда. Пока можешь. Хан кричал из машины. Его лицо мелькнуло в окне, полное боли, ужаса, предательства. — Минхо! НЕ ДАЙ ИМ! МИНХО!!! Минхо стоял. Он хотел подбежать, разбить стекло, вытащить его. Но ноги не шевелились. В груди всё сжалось. Как будто мир схлопнулся. Как будто всё это уже было во сне в кошмаре. Но это была реальность. Машина уехала. Минхо остался один, среди осколков бутылок и мокрого асфальта. Он сел прямо там, на холодный бетон. Закурил. Руки дрожали так, что с трудом держали зажигалку. Он знал, что без Хана он никто. Но хуже было другое. Хан теперь тоже был без него. Минхо не помнил, как прошёл тот день, когда Хана забрали. Только тупой гул в голове. Он проснулся — поздно, с болью в висках, с холодом внутри, как будто ему вырезали сердце. На полу валялись пустые бутылки, пепельница была переполнена, в воздухе висел густой дым и кислый запах отходняка. Он не ел. Ни крошки. Только курил. Одна за одной. Только пил. Глотками. Без закуски. Только кололся. Снова. И снова. Не от кайфа — от ненависти к тишине. Каждый угол квартиры напоминал о Хане. Вот его кофта, брошенная на спинку стула. Вот след от его ботинка на линолеуме. Вот подушка, на которой он спал. Минхо смотрел и не мог дышать. Как будто весь воздух ушёл вместе с ним. Когда он узнал, где Хан — в какой психиатричке его держат, — поехал сразу. Потратил последние деньги на такси. Он не знал, пустят ли. Не знал, в каком Хан состоянии. Но не ехать — было всё равно что предать. Больница стояла на отшибе, за колючкой. Плитка на стенах облупилась, в воздухе пахло антисептиком и тоской. Минхо ждал в коридоре — полтора часа. Рядом женщина плакала в платке. Кто-то стонал за дверью. И вот Хан. Его вывели в палату для посещений. Халат, синие круги под глазами, руки исцарапанные. Он был другим. Взгляд мутный, пустой, как у человека, которого вырвали из мира. — Привет, сказал Минхо. Еле. Хан сел. Молча. Смотрел в пол. — Я... я пришёл. Минхо сел напротив. У него тряслись руки. — Чего приперся? Убегай пока и тебя не поймали. Тихо сказал Хан, не поднимая взгляда. — Я не могу без тебя. Тишина. Секунды длились, как часы. — Ты даже не представляешь, как мне там, выдохнул Хан. Ни сигарет, ни дерьма. Голова трещит. Психи меня пичкают таблетками. Я рву, плачу, кричу. А ты… где ты? Минхо потупился. — Я… я пробовал. Залить. Заткнуть. Я не могу, понимаешь? Я как пустой. Хан посмотрел на него. Впервые. И в глазах была боль. Такая, что Минхо чуть не заплакал. — Мы оба тонем, Мин. Но если я сейчас вернусь всё, конец. А ты… держись, понял? Просто доживи. До следующего раза. Когда мы снова будем хоть как-то, но вдвоём. Минхо кивнул. Губы дрожали. Он хотел дотронуться, обнять, прижать. Но нельзя. Не тут. — Я тебя жду, сказал он. Хоть в аду. Хоть в пустоте. Жду. Хан улыбнулся слабо, но по-настоящему. — Жди. И Минхо ушёл. А боль осталась. Прошло две недели. Минхо почти не выходил. Он лежал на старом диване, где пружины впивались в спину, но это было всё равно — тело будто больше не чувствовало боли. В одной руке — сигарета, почти догоревшая. В другой — старый телефон, экран весь в трещинах. На фото — он и Хан. В обнимку. Где-то на лестничной клетке. В темноте. Он целует его в губы, Хан улыбается, глаза прикрыты. Свет лампочки с потолка отсвечивает в объективе, но это не важно — важна тишина, в которой они были счастливы. Минхо смотрел на это фото, как на окно в мир, которого больше нет. Он не знал, сколько прошло времени. Сигарета прожгла пальцы — он не почувствовал. Щелчок. Дверь. Хлопок. Шаги. Тяжёлые. Не как у Хана. Не быстрые, не нервные. Нет. Медленные. Уверенные. Гулкие. Звук подошв по полу. Минхо сел. Сначала подумал Хан. Вернулся. Сбежал. Приехал. Но… нет. В груди сжалось. Холод в спине. Он почувствовал это ещё до того, как обернулся. В дверном проёме стоял он. Высокий. В чёрном. Лицо знакомое слишком знакомое. Мужик с белыми глазами, будто из ночных кошмаров. Когда-то они с Ханом взяли у него деньги. Много. "На пару дней". Потом больше. Потом скрылись. — Долго не могли найти, сказал он. Спокойно. Без ненависти. Просто факт. Минхо молчал. Сердце застучало как бешеное. Он встал. Тело дрожало, ноги ватные. — Я... я отдам... я скоро... задыхался. — Ты? нет. Мужик достал пистолет. Металлический, чёрный, короткий. Целился чётко. Без колебаний. Минхо поднял руки, будто это могло что-то изменить. — Пожалуйста. Пожалуйста, не надо. Он в больнице. Я один. У меня ничего нет. Только фото. Только... Выстрел. Всё оборвалось. Минхо рухнул на пол. Словно кукла. Грудь — красная. Кровь — тёплая, липкая. Телефон выпал из руки. Экран всё ещё светился фото с Ханом. Мужик подошёл, посмотрел. Ничего не сказал. Ушёл. В комнате осталась тишина. Только треск горящей сигареты. И на полу, в луже крови, валялся телефон, где всё ещё был кадр: двое парней, поцелуй, улыбка. Всё, что осталось.