Cruel Summer
17 июня 2025 г., 20:22
Примечания:
Ладно, этим я реально довольна 😇 #Кашиновымоинежные
***
День выгорел дотла – и только вечер догорел медленно, тяжело, будто Москва не могла позволить себе просто взять и отдохнуть. Город дымился асфальтом, отдавшим жару обратно небу, стекло окон светилось от отражённого солнца, и даже листья на деревьях казались не зелёными, а суховато-пыльными, как выцветшая ткань. Москва в такие дни становилась почти неподвижной – дышала с трудом, ворочалась медленно, будто старик в полудрёме. Только к вечеру отпускало. Немного. И всё же на пятом этаже старой сталинской пятиэтажки было своё лето: затянутое в табачный дым, обвитое ветром, не спешащее никуда. Балкон был узкий, со стёртым временем бетонным полом, с облупленными перилами, которые давно нуждались в покраске, а балкон скрипел под ногами от ветра. Здесь пахло всем сразу – чуть липой, чуть выхлопами, чуть давно забытым летом из детства. Но сильнее всего пахло сигаретами. Таня закуривала одну за другой с ленивым шиком, будто вся эта московская тягучая жара держалась исключительно на её манере стоять босиком, в широкоформатной майке, с зажигалкой, которая заедала при каждом четвёртом щелчке. Света вышла на балкон за ней – не потому что скучно, и не потому что жарко. Просто так. Просто быть рядом. Она тоже была дома – без сцены, без пластинок, без всего, что крутится вокруг них во время концертов, встреч, гастролей и тому подобное. Лёгкая рубашка поверх черной майки, волосы распущены, слегка влажные от духоты. Она прислонилась к перилам, рядом. Близко. Так близко, что Таня почувствовала, как воздух между ними стал плотнее. — Смотри, – Света кивает вниз. – Вон опять вывесили постельное бельё. Как флаг. Не стесняются — А чего стесняться, – отвечает Таня, поднимая зажигалку к губам. Щелчок, искра, огонь. – Вся страна на проветривании. У кого – простыни, у кого – душа. Кашина усмехнулась. Легко. — Ты всегда так говоришь, будто в тебе поэт живёт. Только курящий. — А он и есть. Просто мало откровенничает, – Таня сощурилась, глядя в горизонт. – Если бы откровенничала – давно бы тебе призналась. Пауза. — В чём? — В чём-нибудь. Главное – с пафосом. Света хмыкает, скрестив руки на груди. Ветер чуть треплет её рубашку – тонкую, светлую, будто выгоревшую на солнце. Ветер тронул её волосы, шевельнул ворот рубашки, открыл шею. Таня исподтишка на неё смотрит: краем глаза, сквозь сигаретный дым, через отблеск садившегося солнца на горизонте. — Куришь много, – говорит Света. — А ты замечаешь. — Мне просто… жалко твои лёгкие. И голос. — Подумаешь. Голос – это не святое. Пускай будет с хрипотцой, как у Марлен Дитрих, – Иванова лишь ухмыляется, снова затягивается, всматриваясь куда то в даль. Света чуть поворачивает голову, смотрит на Таню. Их плечи соприкасаются – почти невесомо, но всё-таки касаются. И она не отходит. Не дёргается. Стоит, словно это так и должно быть: касание плеч, общий выдох. В городе зажглись первые фонари. На балкон легло мягкое, тёплое свечение. Они молчали. Просто стояли – рядом, в дыму, в лете, в какой-то своей точке, где время не имело значения. — И что ты в этой тени видишь? — Свет. Она не отвечает. Только долго смотрит вперёд, в остывающее небо, где уже намечаются первые звёзды. Потом говорит медленно: — Иногда мне кажется, что ты дым, Таня. Будто нельзя понять, ты ближе – или уже рассеялась. Девушка улыбается. Грусть в её улыбке – как послевкусие дорогих сигарет: ни с чем не спутаешь. Она бросает окурок вниз, не глядя, и тут же достаёт новую. Щелчок – снова огонь, снова вдох, снова выдох. — Ну а ты че, а ты будто бы воздух. Простой, прозрачный, но если исчезнешь – дышать станет нечем. Они замолкают. Только вечер, сигареты и жара, вползшая в бетон стен. И вдруг – Таня наклоняется ближе. Не резко. Медленно. Так, будто всё происходит не в реальности, а во сне, где касание губ – нечто более естественное, чем слова. Губы Ивановой пахнут табаком. Света чувствует это сразу. Горький, острый привкус, запах необъяснимого, горечи, чего-то давно желанного. Поцелуй выходит глубоким. Не мягким – но настоящим. Он щемит. Он берёт за сердце, как песня, которую слушаешь однажды в полночь и больше не можешь забыть. Кашина отвечает не сразу. Но потом – как будто в ней прорвалась тишина. Она целует в ответ, сильнее, ближе, и Таня сжимает её пальцы на спине, не отпуская. Их волосы спутываются ветром, их дыхание сплетается в одно. Когда они отстраняются, Таня курит уже молча. Без фраз, без шуточек. Просто тянется к пачке, вытаскивает ещё одну, подаёт Свете. — Будешь? — Если с твоих рук – да, – тихо отвечает Света. Они стоят на балконе. На фоне города, который и не подозревает, что где-то в нём происходит что-то нежное, дрожащее, важное. Что две девушки курят одну за другой, и всё, что между ними, тоже дым, только не исчезающий. Москва шумит где-то там, за перилами. А здесь – балкон, лето, жара, сигареты. Плечо к плечу. Молча. До самой ночи.
