Обречённость

Ледяная хватка воды. Хэ Сюань помнил ее с пугающей ясностью. Как она проникала в каждую клетку, в каждый атом его существа, подобно тому, как абсолютная тьма заполняет бесконечную бездну. Это было не просто утопление, это было вторжение. Вода врывалась в легкие, словно расплавленный свинец, обжигая и выворачивая наизнанку. Он захлебывался, но не только водой – отчаянием, ненавистью, бессилием. Он должен был умереть. Обязан. Такова была единственная логичная развязка его существования. Но чья-то безжалостная, демоническая воля воспротивилась этому. Длинные, аристократичные пальцы, скорее похожие на когти хищной птицы, вцепились в его волосы, грубо вырывая из ледяных объятий реки. Его швырнули на острые, как лезвия, камни берега, словно сломанную, ненужную куклу, от которой наигрались. – Бесполезно, – прозвучал над ним насмешливый голос, пропитанный ядом и всепоглощающим превосходством. – Ты даже утонуть не можешь как следует, ничтожество. Хуа Чэн, сотканный из лунного света и кромешной тьмы, возвышался над ним, и в его алых, как свежая кровь, глазах плясали искры злорадства. Его смех резал слух, подобно осколкам разбитого стекла, царапая и без того израненную душу. *** Хуа Чэн приносил ему еду. Не из жалости, боже упаси. Лишь из холодного, садистского любопытства. Он относился к нему, как к экзотическому зверю, запертому в клетке, объекту для изучения и издевательств. – Ешь, – приказывал он, с извращенным наслаждением наблюдая, как Хэ Сюань, давясь, проглатывает черствые, как камень, куски хлеба. Как унижение и голод, словно ядовитые змеи, обвивались вокруг его сердца, пожирая его изнутри. Иногда, для большей потехи, он бросал еду на грязный, истоптанный пол, наблюдая, как гордость и отвращение борются в глазах Хэ Сюаня с животным голодом, заставляя его опуститься на четвереньки. – Хороший мальчик, – шептал Хуа Чэн, сжимая его волосы в кулаке и грубо запрокидывая голову назад. – Но все равно жалкий. Бесполезный. *** Се Лянь был слеп. Ослеплен своей вечной наивностью. Он купался в лучах фальшивого тепла, исходящего от Хуа Чэна, улыбаясь ему, не замечая хищного, голодного блеска в его глазах – взгляда волка, смотрящего на беззащитного ягненка. Хэ Сюань видел. Видел все. Разницу между маской и истинным лицом. – Ревнуешь? – Хуа Чэн грубо прижал его к холодной, сырой стене, обжигая шею ледяным дыханием, от которого по коже пробегали мурашки. – Нет. – Врешь, – проговорил Хуа Чэн, и в его голосе звучала неприкрытая угроза. Губы столкнулись в неистовой, немой борьбе. Это был не поцелуй – это было пожирание, битва за власть и контроль. *** Хуа Чэн наслаждался своей властью, оставляя на теле Хэ Сюаня свои метки. Синяки, расцветающие на бледной коже бедер, словно темные, ядовитые цветы. Царапины на спине, словно следы когтей дикого зверя. Отпечатки зубов на плече – клеймо принадлежности, заявление прав. – Чтобы все знали, чей ты, – прошептал он, и в голосе его звучала зловещая гордость. Хэ Сюань не сопротивлялся. В этом и заключался самый страшный, парализующий ужас – он ждал этих прикосновений. Жаждал их. Вопреки разуму, вопреки всей своей ненависти. *** Когда Хэ Сюань исчез, растворился в ночи, Хуа Чэн даже не потрудился организовать поиски. Он остался сидеть в Призрачном городе, поглощая дорогое вино, наблюдая, как вокруг него кружатся серебристые бабочки. – Он вернется, – прошептал он в пустоту, уверенный в своей власти, в той невидимой цепи, что сковывала Хэ Сюаня. И Хэ Сюань вернулся. Потому что не мог иначе. Его привязанность, его проклятие, была словно черная, смоляная нить, крепко связывающая его с тем, кто стал его погибелью и одновременно – единственной причиной его существования.