Когда мы станем правильными

И спокойная тишина царила на этом до ужаса родном балконе. Засохшие листья падали с деревьев — никто не мог им помешать, не имел права, пока они медленно приземлялись на всё, что их мёртвым телам угодно. Мёртвые. Они погибли, ведь больше не могли держаться на слабых стеблях. Сердце замирало от тихого шелеста, но Хван продолжал смотреть, слегка поёживаясь. Невероятный холод будто сковал тело, даже пальцы уже не так уверенно держали сигарету. Но он выдыхал вкусный дым. Будь его воля — он бы питался дымом своих вишнёвых сигарет. Но вряд ли его здоровье это устроит, и он не загнётся в крайних семнадцать лет. Слишком молод. Слишком влюблён. В человека, который хранит их тишину, на этом же, родной и пропитанном воспоминаниями балконе, сам не желая её нарушать. Хёнджин чувствует его взгляд, он буквально скользит по всему его телу. Хван нагло ухмыляется и поворачивает голову на этого зачарованного мальчика, который сразу нервно отводит глаза в даль, вглядываюсь в глубь темного леса, которые скрывали за собой их уютный, лишенный жизни, уголок. Его холодные пальцы перебирают край школьной формы, и он нервно закусывает губу, совсем не замечая, что она налилась кровью. Словили, как мышку в мышеловку. — Сынмин-а, долго будешь глаза прятать? — просто невозмутимо спрашивает блондин, улыбаясь во все зубы. Он и сам разглядывал его, как какого-то необычного зверька, но тот, наверное, и не замечал этого. А, возможно, просто делал вид, что не замечал. У него такая прекрасная внешность, что он хотел бы функцию скриншота в собственных глазах. Запечатлеть его — и всю жизнь рассматривать. Настолько он казался ему необычным, западающим в душу, разрывающем сердце в бешеном стуке. — Так сильно нравлюсь, мм? Шатен медленно повернул на него голову и сузил свои глаза, которые буквально блестели во тьме. Они сидели практически в полной темноте, если не обращать внимания на очень плохой свет фонарика телефона, но он мог поклясться, что видел яркие лучики в глазах своего Сынмина. Его взгляд превратился в игривый, пока Хван рассматривал свичение его зрачков. — Какой же ты скромный, знаешь ведь? Просто хочу прокусить твою губу, — и после этих слов Хёнджин чуть не открыл рот, но вовремя принял это за какой-то очень откровенный для Сынмина комплимент. Неожиданно, но в животе будто что-то сжалось, пульсируя, и отдавая прямо в голову. — Эй, нет, мальчик мой, мои губы мне слишком дороги. Их бы где-то в музее поставить — пусть рассматривают, — и он послал шатену воздушный поцелуй, снова делая затяжку, слегка закашливаясь. Сынминх нахмурился, чувствуя горький дым, но это была не единственная причина.  — Нет. Это ещё кто-то, кроме меня, будет на них смотреть? — Ревнуешь? — отходя от горького кашля, спрашивает блондин и следит за эмоциями Кима. Тот лишь присаживается удобнее, обнимая свои колени руками. Он снова отворачивает голову в сторону и видит приземляющийся листок, который аккуратно приземлился возле его ноги. Парень аккуратно берёт его, ощупывая, будто это первый увиденный им листок за всю жизнь. — Ревнуешь, — утвердил тот факт Хёнджин, пересаживаясь прямо напротив Кима. Его руки аккуратно легли на колени парня, он удобно уместил на них свою голову, рассматривая парня в профиль — ведь тот просто боялся повернуть на него покрасневшее лицо. Между ними витал табачный дым, который заставлял Кима поморщиться и всё же повернуться на блондина. Они играли в эти гляделки, как настоящие мастера. И сейчас их глаза словно пытались съесть друг друга. Сынмин не выдержал — просто опустил взгляд куда-то вниз, замечая практически выпавшую пачку сигарет из джинсов блондина.  — Выбрось эти сигареты, — произнёс он ровно, рассматривая пачку яда для лёгких с прищуром. — Они ужасно воняют. — Кто же просил выдохнуть их дым прямо ему в рот? — его руки начали медленно проскальзывать к талии Сынмина, стараясь как можно ближе оказаться к нему. Он так ценил все эти лёгкие прикосновения, что просто прилипнуть был готов. Но, наверное, это не лучшее решение — никто такого не поймёт. Он лишь столкнулся бы с осуждающими, ненавистными взглядами, если бы провернул что-то подобное при посторонних людях.— Я могу сейчас сделать это. — Ой, нет, тогда я, видимо, был под чем-то, — и тогда Сынмин аккуратно коснулся его лица, проводя холодными пальцами по скулам, переходя  на губы. Потом пальцы Кима аккуратно нырнули в волосы Хвана, заводя их ему за уши. — Наверное, под твоей красотой. Ты такой милый. Он продолжил заправлять пряди волос, пока руки Хёнджина не коснулись его собственных. Он положил свои пальцы сверху пальцев Кима, перемещая руки с волос, на свои щеки. — Мистер Ким, сегодня вы решили задарить меня комплиментами. Не должен ли я отплатить вам тем же? — и он дрожит от этих касаний, когда Сынмин гладит его лицо, проводя подушечками пальцев по проколотой брови. — Только предпочитая не слова, а действия. И Хван протягивает его за колени ещё ближе к себе, резко оказываясь экстремально близко. Сокращается расстояние до минимума, они могут дышать друг другом — только с привкусом горькой вишни. Их разделяли пару сантиметров, которые казались целой пропастью. Хотелось быть ещё ближе… Но насколько это возможно? Наверное, настолько, насколько сам его шатен позволит. — Дрожишь так, — шепчет Хван, проводя руками по чужим коленям. — Замёрз? Сынмин лишь кивнул, рассматривая блондина в темноте, которой их наградил вечер. Хван скинул с себя куртку, аккуратно набрасывая её на чужие плечи.  — Так то лучшее. — Дурачина, тебе же холодно будет, — он уже хотел стягивать её с себя, но Хёнджин вновь накрыл его руки своими, останавливая его действия. — Ты такой придурок… Заболеешь же. — А ты согрей меня. Вызов. Просто вызов. Сынмин быстро, невероятно быстро, обхватывает его ногами, пододвигая к себе вплотную. Он забрасывает свои руки на плечи парня, начиная импульсивно его целовать. Губы были холодными и сухими, но он будто пытался их согреть. Такие невыносимые поцелуи и такой ураган внутри. Хван сейчас улыбался как настоящий кот, пытаясь полностью насладиться таким прекрасным моментом. Руки шатена переходят на шею, аккуратно поглаживая её. Хвану сейчас снесёт башку, а Сынмин это чувствует — ведь он так любил именно это касание. Шея — его уязвимое место и визитная карточка Кима. — Убиваешь меня, — проговорил шёпотом Хёнджин сквозь поцелуи, обнимая шатена ещё крепче, чем до этого. — Такой смертью и умирать не стыдно. — Фигню говоришь. Ты мне нужен, — они касаются друг друга лбами и нервно дышат. Воздуха критически не хватало, но это не мешало им не отстраняться. — Ты никуда от меня не уйдешь. — А я собирался? — он смеётся, когда ему прилетает кулаком по спине. — Какой же ты у меня красивый и сильный, Ким Сынмин…Даже очень сильный.  Хван старается разглядеть парня чётче, но просто ужасное освещение никак не могло подарить ему этого. Он хотел бы чётко увидеть его красные губы — и запомнить это. Они целовались много раз. Но тогда они прятались, стараясь не попасться на глаза другим. А тут — их место. Место, которое давало возможность наслаждаться их такой правильной любовью. Такой нежной. Такой дарующей надежой. Их любовью. — Такой идеальный. Идеальные глаза, губы, всё, — блондин был готов молиться на него. Ким Сынмин — настоящая икона, воплощение бога в человека. — Ты весь такой… — Закрой рот, Хёнджина. Или я реально прокушу тебе губу, — со смешком произнёс шатен, просто стараясь не утонуть в краске. Он благодарил бога, что сейчас на улице темно, и Хван не увидит его красные щёки. Темно. На улице до жути темно. — Чёрт, мама точно не пустит меня домой. Я сново подвожу её. Сынмин аккуратно разъединил их лбы, оставляя на краешке губ блондина тёплый поцелуй. Хёнджин бы желал остаться с ним, но всё же хотел, чтоб его идеальный Ким Сынмин переночевал в тепле,  а не на заброшенном балконе многоэтажки. — Немного задержался на дополнительных занятиях, просто там был очень глупый ученик, и ты ему усердно помогал, — на ходу придумывал Хёнджин, стараясь успокоить Кима перед походом домой. — Этот ученик бы не справился без тебя, да и учитель уже ушёл. Не мог же ты его оставить в беде, верно? Ты жу самый умный ученик классе, Ким Сынмин, разве я не прав? Помочь какому-то безмозглому ученику - не проблема для тебя?   — Смотря, кто этот ученик, — закатил глаза шатен, улыбаясь от гениальности молодого человека перед ним.  — А у нас в классе много Хван Хёнджинов? — О, это тот наглый парень, который похитил меня с последнего урока, даже не посетив те самые дополнительные, и которого я зацеловал прямо на этом полу? И он совсем не безмозглый, он просто…Наглый! Именно. Но каким бы он наглецом ни был — пусть знает, что мне понравилось, и я бы повторил это несколько миллионов раз. Передай это обязательно, — саркастично произнёс шатен и ухмыльнулся. — иначе больше с ним я не буду проводить дополнительные занятия по… — Биологии. Это ты хотел сказал? — Да, именно так. Он очень способный в этой теме, можно сказать, растет на глазах. Я бы заметил несколько уроков в школе, на занятия с этим способным учеником.  — Он тебя уже услышал, запомнил и предпримет меры. Когда это мой парень стал таким прогульщиком? — блондин медленно поднялся и протянул свою руку шатену. — Было с кого брать пример, — Ким сразу нащупал тёплую ладонь и быстро встал за парнем. Они стояли друг напротив друга, чувствуя, как их обдувает ледяной ветер. Почему-то они не ощущали этого за поцелуями. Всё-таки удалось Сынмину выполнить вызов Хёнджина — и согреть их. Руки Хвана ощупали шатена и быстро застегнули на нём свою куртку. — Теперь, как новенький.  — Дурачина ты, сам пойдёшь в одной кофте. Хён, я так не могу и не хочу, — он хотел начать расстёгивать, но парень схватил его руки и спрятал их за спиной. — Мне не холодно, честное слово. А вот тебе я заболеть не дам, ты у меня мерзляк, — в ответ он услышал привычное фырканье. — Давай пошли уже, или мне тоже влетит не по-детски. — Ничего не влетит! Тогда я твоего папу лично… — Конечно, конечно, — засмеялся Хёнджин, трепая его волосы. Сжимая его руку в своей. Крепко. Они шагали на выход из своего укрытия, и между их ладонями билось что-то живое. Что-то очень хрупкое, почти невидимое — но самое важное. Любовь. Которая будто не могла успокоиться в их сердцах.  Балкон остался за их спинами — тёплый, родной, но теперь впитавший в себя ещё одну их встречу. Листья продолжали падать, словно укрывая воспоминания, пока они медленно спускались по лестнице, стараясь не шуметь. Хёнджин всё ещё держал его за руку. Так крепко, будто боялся отпустить — и потерять. Сынмин шёл рядом, молча. Он любил тишину, но именно с ним — она не была гнетущей. Она была наполнена. В этой тишине билось сердце. Его. А, может, их обоих. — Знаешь, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Мне всегда казалось, что мы… будто в фильме. Только с очень хреновым концом. Хёнджин резко остановился. Его рука сжалась сильнее. — Почему? — Потому что у таких, как мы… — он сглотнул. — У нас не бывает хэппи-эндов. Он сказал это тихо. Слишком тихо. Будто боялся, что тьма услышит и согласится. Хёнджин подошёл ближе и аккуратно обнял его сзади. Уткнулся носом в шею. — А если я хочу переписать сценарий? — А если тебе не позволят его переписать?  — Тогда я буду держаться за тебя до последнего кадра, — Хёнджин шепнул это ему в ухо, словно обещание, не предназначенное для мира. Только для него. Только для Сынмина. — До последнего секунды моей роли, Ким Сынмин. Парень выдохнул. Медленно. Глубоко. Этот ответ будто снял с него груз — хоть и ненадолго.  Дорога домой была пугающе пустой. Только свет от фонарей и тихие шаги. Они дошли к дома Сынмина слишком быстро, хотя шагали достаточно медленно, будто оттягивая прибытие. И вот — знакомая улица, знакомый подъезд. Сынмин остановился у самой двери, аккуратно поднимая взгляд на парня. Он закусил губу, рассматривая его под светом фонаря. — Мне нужно идти, — произнёс он, не выпуская руки Хёнджина.  — Я знаю, — Хван улыбнулся, но в глазах читалось: я не хочу отпускать. — Позвони мне, когда зайдёшь. Или просто пришли точку, ладно? — Как в секретной мисси?  — Так и есть. Ты у нас секретный агент по внедрению в мою жизнь, мистер Ким. Сынмин усмехнулся. Его руки аккуратно потянулись к лицу Хёнджина, он аккуратно начал гладить его щеки большими пальцами.  — Не боишься, что твоя мама нас увидит, о великий агент, Ким Сынмин? — тихо прошептал Хёнджин, но даже не имел малейшего желания останавливать его. Просто он очень сильно переживал, чтобы мать его парня, не устроила ему невероятного масштаба проблем. ю — Наши окна выходят в другую сторону. — шатен ухмыльнулся, протягивая Хвана в быстрый поцелуй.  Чувственный, легкий, нежный, ласковый. Этот поцелуй так много показал, хоть и длился совсем быстро. — Я вернусь. Даже если не позволят. Даже если мир будет против. Ты меня слышишь? — Всегда, — Хёнджин прикрыл глаза, словно запоминая вкус этого мгновения. — Я люблю тебя. — тихо прошептал парень, чтобы услышал только Хван.  Он смотрел, как Сынмин заходит в подъезд. Дверь тихо захлопнулась. Тишина. — И я люблю тебя.  А сердце всё ещё грохотало в груди. От нежности. От страха. От желания бороться за них двоих. Хёнджин остался стоять, вглядываясь в окна. Где-то там — его целый мир. Его Сынмин. А завтра снова школа. Снова чужие взгляды. Снова нужно будет делать вид, что между ними ничего нет. Что они просто одноклассники. Но он готов. Готов играть любую роль. Лишь бы не потерять главного героя своей жизни. ⸻ Он максимально тихо, будто крадущийся вор, попытался открыть входную дверь. Дрогнули пальцы на ручке, замирая в надежде, что металл не предаст. Но тщетно — ржавые и старые петли заскрипели, как будто нарочно, с особым садизмом, пронзительно и мерзко, будто смеялись над его жалкой попыткой скрыться.  Этот звук стал приговором. Он задержал дыхание, на секунду надеясь, что этого никто не услышал. Но стоило лишь сделать шаг внутрь, как на пороге коридора его встретила мать. Она стояла в полумраке, облокотившись на стену, будто ждала, что он вот-вот войдёт. Лицо её было недвижимо, но взгляд — тяжелый, обжигающий, как будто в нём пылала вся накопленная за годы ярость. Она не кричала — она просто смотрела, и этого было достаточно, чтобы в груди что-то схлопнулось. Он машинально начал расстёгивать куртку, которую на него нацепил Хёнджин. Сердце билось так, что в ушах стоял гул. Он знал, что сейчас начнётся. Он уже знал каждое слово, которое она скажет, как будто по сценарию старого спектакля, который каждый вечер играется на одной и той же кухне, с теми же актёрами и финалом. Из-за угла показался Джисон. Старший брат, любимец семьи. Его губы были изогнуты в едва заметной ухмылке, в глазах сверкало то самое предвкушение — как у зрителя в первом ряду перед началом драмы. Он любил это шоу. Любил, когда Сынмин превращался в посмешище. Сколько раз это уже повторялось? Сколько лет один и тот же круг ада? — Ну что? — голос матери звучал как плеть. — Чем на этот раз оправдываться будешь? Опять помогал учителям? Или переводил бабушек через дорогу, уже десятый, мать его, раз? Она шагнула ближе, и в этот момент Сынмин почувствовал, как его спина напряглась, будто тело инстинктивно готовилось к удару. Удары были разными. Иногда пощёчины. Иногда кулаки. Иногда — слова. Эти были хуже. Слова не проходили. Слова не умирали. Они цеплялись, как занозы под кожей. Гнили изнутри. — Я уже звонила в школу, — продолжала она, не мигая, вдавливая каждое слово. — Они уведомили меня, что ты в очередной раз не пришёл на дополнительные. Зачем ты так со мной, а? Хочешь, чтобы меня приняли за непутевую мать? Браво. Ты получил своё. Позорище. Её голос дрожал, но не от боли. От злости. От обиды, которую она не умела выражать иначе. И Сынмин это знал. Но легче от этого не становилось. — Хочешь быть, как твой отец? — прошипела она. — Тот же урод, такая же тварь. Бездарность. Мразь. Думаешь, я не вижу, как ты его копируешь? Он чувствовал, как пальцы сводит — кулаки сжались сами. Это было не злость. Это было бессилие. Он не такой, как он. Он никогда не хотел быть таким. И всё же… И всё же он помнит, как отец уходил. Как мама рыдала на полу, цеплялась за его ноги, как утопающая, а тот только фыркнул и вышел. А он, Сынмин, тогда просто стоял, обняв мягкую игрушку и не зная, что делать.  И сейчас, спустя годы, у него то же чувство — он не знает, что делать. Не знает, кем быть, чтобы его не сравнивали. Чтобы ему просто дали быть собой. Мама уже шла на него. Готовая сорваться. Как всегда. Но вдруг её остановил Джисон. Вот это было странно. Он никогда не вмешивался. Он был на стороне матери. Он её поддакиватель. Он её любимец, её помощник. Но сейчас он остановил её — и не потому, что хотел помочь брату, а потому, что хотел всё испортить по-своему. — Мне кажется, — протянул Джисон, театрально сложив руки на груди, — мой братик стал… другим. Ты заметила, мам? Он не просто сбегает с занятий. Он общается с плохой компанией, если мне правильно известно. Сынмин напрягся. — Я уже говорил тебн про про того мальчика… Хван Хёнджина? Да? Сынмин, исправь меня если я не прав. Он рисует на стенах, дерётся. Прогуливает уроки. Может, Сынмин у него научился? А может, у них там что-то… личное? Холод пробежал по позвоночнику. Он даже не понял сразу, откуда — от страха, от гнева или от чувства, что их мир треснул пополам.   « А может, у них там что-то… личное?» — звучало странным гулом в голове. На что он пытался намекнуть? Он что-то знал? Что-то чувствовал? Нет, не может быть.  Но вдруг — резкий, сухой, почти истеричный смех. Рваный, будто застрявший в горле, как у куклы с разорванным механизмом. Мама. Она стояла в полумраке, и на секунду показалось, что у неё лицо перекошено — не злостью даже, а каким-то безумием. Её трясло от смеха, но в глазах — ни капли веселья. Одни только острые грани ненависти. — Говоришь, не такой, как он? — её голос стал тише, будто ядовитее. — А по той же дорожке топаешь. Один в один. Сначала плохая компанмя, потом сигареты, а дальше, что? Таблетки, шприцы, дно? Она сделала шаг ближе, и Сынмин инстинктивно отступил. — Твой отец хоть сбежал красиво. Умело. Украл у меня всё, что мог, и исчез. А ты даже этого не сможешь. Тебя я не отпущу. У тебя нет выхода, понял? — лицо её стало чужим, будто пластмассовым. Она выдохнула, как перед ударом. — Я тебя просто убью, слышишь? Убью, если осмелишься быть как он. Её губы дрогнули. На мгновение показалось, что она сейчас расплачется. Но нет. Она просто отвернулась. И ушла. Неспешно. Как будто вычеркнула его из своей жизни — ровным, уверенным движением. В воздухе остался только едкий запах её духов, будто шлейф от выстрела. А за ней — тишина. Пугающе плотная. Беззвучная. Безжизненная. Как будто она не просто ушла — а вынесла приговор. И этот дом, когда-то называвшийся домом, стал пеплом. Он не шелохнулся. Казалось, даже сердце перестало стучать. Где-то внутри — не боль, даже не страх. Там было что-то более липкое. Что-то, что медленно растекалось по нему, будто ядовитый дым. Сынмин чувствовал себя прозрачным. Не человеком. Просто… пятном на стене. Воздухом, который она выдохнула с отвращением. Ничтожеством. Ему стало страшно. Не за себя. За Хёнджина. За то, что когда-нибудь мама действительноможет сделать что-то ужасное. Ведь в её глазах уже не было матери. Только чудовище, которое слишком долго держали в клетке, и теперь оно вышло наружу. Руки тряслись. Он даже не сразу понял, что весь сжался. Плечи горели от напряжения, а в горле стоял сухой ком. Он не мог ни заплакать, ни закричать. Только стоял, пока на губах не появилось солоноватое послевкусие — он прикусил их до крови. И всё, что держало его на ногах — это голос в голове. «Ты не такой. Ты не как он. Не как она. Веришь мне?» Голос Хёнджина в голове звучал почти шёпотом, но бил куда сильнее крика. Словно ласковая ладонь сквозь шторм. Словно спасение, которое осталось в другой комнате, в другой жизни, далеко за стенами этого проклятого дома. Сынмин тяжело опустился на пол, колени подкосились. Прислонил дрожащие ладони к вискам, сжал голову, будто пытался остановить нескончаемый поток боли, навязчивых мыслей, злых слов, криков. Хотел бы он провалиться сквозь пол, исчезнуть — стать воздухом, пылью, грязным пятном на чужой подошве. Проснуться в другом теле, другом городе, в другой семье, где мать — это любовь, а не яд. Он представлял, как идёт по улице. Просто идёт. Мимо людей, которых не знает. Мимо дверей, за которыми нет крика. Мимо витрин, в которых он не отражается. Потому что его не существует.  Но он всё ещё был здесь. Всё ещё в этом доме, полном тухлого дыхания, сигаретного запаха, холода и гнили, в которой его держали, как пленника. Он думал, что хуже быть не может, что тишина — уже вершина боли. Но он забыл об одном. Джисон. Он был здесь. Всё это время. Наблюдал. Слушал. Ждал. Словно хищник. И вот теперь, в этой затяжной, будто затхлой тишине, Сынмин почувствовал, как брат приближается. Шаги тяжёлые. Медленные. Будто нарочно тянут время. Он сел на корточки напротив, искажённый свет из лампы на потолке исказил черты его лица, сделав их змееподобными. — Ну что, педик? — процедил он почти с удовольствием, тянуще, как будто ждал этого всю свою жизнь. — Тебе повезло, что мать подумала про наркотики. Ведь я говорил совершенно не о них. Сынмин не ответил. Просто закрыл глаза. Он знал — сейчас любое слово может стать спичкой. И если он вспыхнет — сгорит дотла. — На девочек не тянет же? — Джисон наклонился ближе, его голос стал более низким, почти шёпотом. — Ну же, скажи. Признайся. Мамочка будет рада. Может, в следующий раз не просто пригрозит убить. Я вижу вижу, что ты с этим отбросом потрахушки устраиваешь. Фу, мне даже представлять мерзко. А тебе как, нормально? Чувствуешь удовольствие, когда тебя ебет какой-то нарик?  Кулаки Сынмина сжались так, что костяшки побелели. В голове будто вспыхнули искры — короткие, яркие, опасные. Он на секунду представил, как бьёт Джисона. Снова и снова. До тех пор, пока тот больше никогда не скажет ни слова. Но вместо этого — выдох. — Закрой свою пасть. — процедил Сынмин, поднимая свой мрачный взгляд на брата.  — Говоришь так, будто я не прав.  — Продолжай говорить все что душе угодно на меня, но его не трогай. — постарался так же ядовито сказать Ким.  На лице Джисона появилась та самая улыбка, которую Сынмин ненавидел с детства. Холодная. Издевательская. Он всегда улыбался, когда причинял боль. — О, значит, попал в точку? — ехидно прошипел он. — Ты думаешь, Хёнджин для тебя спасение? Он тебя бросит. Когда папаша его узнает, что ему не девочки нравятся — он из него всю дурь выбьет. А ты? Ты станешь ещё одной ошибкой. Пятном на его холсте. Нет, он говорит полный бред, Сынмин, не слушай его.  — Котись к черту, Джисон. — глухо бросил Сынмин. Его голос дрожал, но глаза оставались холодными.  — Жаль, что ты не видишь правду, все такой же дурак, как и в детстве. — проговорил брюнет, удаляющему в свою комнату Сынмину. — Я докажу матери, что нужно от тебя избавиться. Он шагал в комната все быстрее. Он не собирался кормить волка. Не собирался плакать при нём. Он просто дышал. Через силу. Сквозь обиду. Сквозь страх. Сквозь кровь, которую чувствовал под языком — он кусал себя, чтобы не сорваться. Не дай им победить. Не дай им, не дай… Он вспоминал лицо Хёнджина. Его руки, пахнущие краской и табаком. Его спокойствие. Его голос, который гасил пожар в груди. Его губы, которыми он шептал: «Ты — мой.» И тут — вибрация. Телефон ожил в кармане, выдернув его из мрака, как луч сквозь толстые тучи. Сынмин достал его с такой жадностью, будто в этом — его спасение. Вся его суть. Последний шанс не утонуть. На экране: «Сынмин, помоги мне.» Он перечитал. Один раз. Второй. Третий. Пальцы задрожали. Мгновенно. Сердце сжалось — нет, не от страха. От тревоги. Мир качнулся. Пол ушёл из-под ног. Дом больше не чувствовался как дом — он стал клеткой, выжженной пустотой. И где-то, в другом конце города, его художник — сейчас нуждался в помощи. И ради него — он встанет. Он вытер слёзы тыльной стороной ладони. Кожа под глазами была горячей, будто обожжённой — от слёз, от унижения, от слов, которые звенели в голове, как ржавые гвозди. Он не плакал. Он горел. Он дрожал. Но он не мог остаться. Резким движением накинул куртку Хвана на себя. Она была тонкой, почти ненужной в этот момент, но теперь — как доспех. Плотно застегнул молнию до горла, как будто это могло уберечь его от чего-то. От боли. От самого себя. Он подошёл к двери своей комнаты и тихо её прикрыл. Не захлопнул, не хлопнул — прикрыл, с той осторожностью, как будто боялся разбудить само зло. Этот дом слишком хорошо знал, как ломать — и слишком быстро просыпался, если кто-то пытался спастись. Шагнул к окну. Оно скрипело. Он знал этот звук. Когда-то он пугал его. Теперь — успокаивал. Каждый раз, когда они с Хёнджином сбегали ночью, он выбирался здесь, через это маленькое, грязное, выцарапанное временем окно. Это был их путь к свободе, хоть на пару часов. Он кратко и быстро написал ответ на сообщения Хвана. «Встретимся возле твоего двора, я скоро буду.» Руками надавил на раму, приподнял. Воздух ночи ворвался в комнату, ледяной, терпкий, пахнущий мокрой землей. Где-то вдалеке проехала машина, в окне мелькнули огни. И всё равно — казалось, весь мир затаил дыхание. Он поставил ногу на подоконник, опёрся плечом, перехватил край оконной рамы. Тело всё ещё дрожало — от злости, от холода, от бессилия. Но в этих движениях было что-то решительное, почти взрослое. Не мальчишка — беглец. Спаситель. Тот, кто идёт туда, где его ждут. Сынмин спрыгнул вниз, мягко приземлившись на землю. Первый этаж — всего ничего, но падение всё равно кольнуло коленями. Он не почувствовал боли. Только землю. Сырость. Реальность. Двор был тихим. Деревья стояли, как молчаливые свидетели, их ветви гнулись, шептались друг с другом. Луна пряталась за тучами, как будто и она не хотела видеть, как ребёнок сбегает из дома, где ему не оставили выбора. Сынмин пошёл вперёд, быстрым, почти бесшумным шагом. Сердце колотилось в груди, выбивая ритм — не страха, а спешки.  И ради одного короткого сообщения — «Сынмин, помоги мне» — он мог бы пробежать весь город. Хоть босиком. Хоть по битому стеклу. Хоть по лезвию. Потому что боль — это ничто, когда на другом конце её стоит любовь.