Тот сумасшедший парень (그 미친 남자)

Ночь. Зал давно опустел. Они спят по углам, на одеялах, на холодном полу, на подушках, которые уже пахнут страхом. Нари лежала, не закрывая глаз. Считала удары сердца Хаён — она прижалась к ней, как ребёнок. Тишина. Но в какой-то момент — пришло это. Гул. Писк. Еле слышный, словно в голове. Как радио, пойманное внутри черепа. Она знала этот звук. Но лицо — ни на секунду не изменилось. Она просто медленно моргнула. И выдохнула ровно. — Всё хорошо, — прошептала она Хаён. Больше — себе. Секунда. Другая. Вспышка света — улица. Синее, мигающее. Свет проникает сквозь щели оконных ставень. Полиция. Или… кто-то. И тогда — всё взрывается. Крики. Шаги. Лязг оружия. Двери с грохотом распахиваются. — ВСЕМ ОСТАТЬСЯ НА МЕСТАХ! Но никто не слушает. Они бегут. Они ломятся к выходу. Их немного. Только несколько человек изнутри. И… им разрешили. Или не помешали. Паника. Смятение. --- Нари остаётся сидеть. Лицо спокойное, но глаза — холодные. Сосредоточенные. Хаён хватается за неё: — Полиция! Мы спасены! Нари не отвечает. Она знает, что это только начало. Кто-то крикнул — и мир рухнул. — Хватайте всех, кто попадётся, — голос выстрелил сквозь зал, как нож сквозь стекло. Он стоял в центре — спокоен, даже довольный. Как будто наблюдал за цирком. — Время валить, — добавил с ленцой. — Сцену закрываем. Их руки схватили студентов, как тряпичных кукол. Один из них — ухватил Хаён. — Нет. Нет, стойте! Нари рванулась вперёд — вгрызлась в пространство, вцепилась в рукав Хаён. — НАРИ! — кричала та. — Нари, не отпускай! Она не отпустила. Но её оторвали. — Пустите! Она… она ни при чём! Ответом был удар. Жгучий. Тупой. По скуле. Она пошатнулась, упала на колени. Кровь — горячая, солёная, как слёзы. Хаён исчезла. Словно унесло. Он подошёл, как тень. Без резких движений. Без крика. Нагнулся, пальцы коснулись подбородка Нари — нежно, почти заботливо. Поднял её лицо вверх. Глаза к глазам. — Ты опять осталась, маленькая. Она дышала тяжело. В глазах — страх, но он знал: не только страх. Выстрел. Крики. Люди в чёрном врываются. Молча. Быстро. Они не террористы. Но и не спасители. — О, — Он усмехнулся, — вот и “герои”. Он резко дёргает Нари вверх, рывок — она в его руках. Нож — у горла. Но… Он не прячет её. Он держит её. Как свою. Как сокровище. Как куклу. Рука с ножом — на груди. А вторая… ползёт по её животу. Поднимает майку. Пальцы скользят по коже. Большой палец — проводит вдоль линии ребер. Медленно. Тепло. Она замирает. Не от ужаса. От жара. Он нагибается к уху. — Ни шагу, — говорит он людям в чёрном. — Или она… исчезнет. Молчание. Напряжение, как натянутая струна. И тогда он делает то, что никто не ждал. Он наклоняется… и целует её в висок. Не быстро. Не грубо. А будто она — подарок. Или победа. — Ты не спасёшься, маленькая, — шепчет он ей. — Потому что ты уже выбрала. Она не двигается. И она не отрицает. Свет от фонарей превращал стены в щепки. Люди в чёрном кричали, кто-то отдал приказ, всё было на грани — но Он не торопился. Он держал её — спокойно. Как будто у него было время. — Отпусти её! — кто-то выкрикнул. Он усмехнулся. Нож всё ещё был у её горла. А его вторая рука — под её майкой, на животе. Пульс под пальцами. Он чувствовал, как она жива. — Говорите тише, — почти шепчет он. — Она может испугаться. Нари молчит. Она не шевелится. Не сопротивляется. Он смотрит в глаза ближайшему из них. Пальцы сдвигаются… Резкий жест — и нож слегка царапает её ключицу. Тонкая, ровная линия крови. Она не вскрикнула. Только вдохнула тише. — Это просто напоминание, — говорит он. — О том, кто здесь решает. Они не стреляют. Не двигаются. Кто-то хочет подойти — он смотрит. Просто смотрит, и тот — замирает. — Ещё шаг — и следующий след останется не на коже, а глубже. Он наклоняется к уху Нари. Голос ниже. Холоднее. — Скажи им, что не хочешь уходить. — … Она смотрит на того, кто ближе всех. Не говорит. Но и не зовёт на помощь. Он улыбается. — Вот видите? Он уходит. Просто поворачивается и уводит её. Она идёт. Нож всё ещё у плеча. Тепло руки всё ещё под её майкой. Но… ноги двигаются сами. — Ты не понял, — бросает он напоследок. — Она — не твоя. Она — моя. Коридоры были тёмными, но он двигался, будто знал каждый сантиметр. Он вцепился в её руку. Не сжал — вырезал на коже хватом. — Куда… — начала она. — Тихо, — прошипел он. Он вёл её быстро. Почти волоком. Куда-то вниз. Сквозь лестничные пролёты, мимо разбитых окон. Они свернули, и он вдруг остановился. Рывком притянул её к стене, спиной к бетону. Сам — рядом. Грудь к её плечу. Он прикрыл её полностью. Тишина. Только гул крови в ушах. И тут — шаги. Много. Нари замерла. Они пробежали мимо. Ровно там, где они были минуту назад. Он знал. Он знал, что их будут искать именно там. Она повернулась к нему — вопрос в глазах, недоумение, напряжение. А он посмотрел спокойно. — Умные. Но не умнее меня. Он оттолкнулся от стены. — Пошли. --- Во дворе — старая калитка. Тихий поворот ключа. И вот они уже рядом с джипом. Чёрный. Без номеров. Пыльный. Дверь открылась. Внутри — четверо. Двое спереди. Двое сзади. Все — молчаливые, собранные. Без лишних эмоций. Он бросил взгляд — и выплюнул короткий, хриплый мат. — Четверо? Серьёзно? А где остальные? Те промолчали. Он щёлкнул языком, словно раздражён. Потом открыл заднюю дверь. И — не спрашивая — усадил её к себе на колени. Не рядом. Не напротив. На. Себя. Обе руки обвили её талию. Она застыла. Её спина прижата к его груди. Нож всё ещё был при нём — рядом с бедром. Он склонился к её уху. — Расслабься. Здесь только свои. Он замолчал, потом добавил: — А ты теперь — тоже. Пыль. Глушь. Луна отражается в лезвии. Он остановился первым. — Выходи. Он сказал это с таким ленивым удовлетворением, как будто просил не выйти, а раздеться. Нари подчинилась. Ветер щекотал шею. Она чувствовала, как его взгляд скользит по ней сзади. — Сюда. Он повёл её в сторону. Захват не грубый, но без выбора. Пальцы чуть выше локтя — крепко, сухо, цепко. Они остановились у бетонной стены. Мрак. Ночь почти тихая. Только дыхание. Его — ровное, контролируемое. Её — сбитое. — Знаешь, — его голос был лёгкий, почти игривый, — Ты всё это время думала, что обманываешь меня? Он склонился ближе. Тёплое дыхание на шее. — А у самой — сюрприз за ушком. Маленький. Мерцающий. Она вздрогнула. Пальцы у шеи. Осторожные. Затем — прохладное касание стали. Он достал нож. — Не бойся. Я хирург от природы. Он рассмеялся, как будто пошутил о любимом хобби. Она сделала шаг назад. Он тут же прижал её к стене. Почти нежно. Почти. — Не шевелись, маленькая. Он смотрел в глаза. Близко. Лезвие коснулось кожи под ухом. Она сжала зубы. Он вёл нож медленно, почти изящно. — Тише, тише, — шепнул он. — Сейчас будет... красиво. Первая капля крови. Горячая. Она дёрнулась. Он поймал её запястья, прижал к стене. Лицо рядом. Губы почти у виска. — Ого. Задрожала? Он вытащил имплант. Маленький. Мокрый. Посмотрел на него, как на секретный трофей. Затем на неё. — Теперь ты настоящая. Без навигации. И тогда — он провёл пальцем по её шее, по тонкой линии крови. Поднял его к глазам. — Хм… Он лизнул палец. Медленно. Затем посмотрел на нож. И — тоже лизнул. Лезвие. Её кровь. — Вкус у тебя... опасный. Глаза блестели. Он наслаждался моментом. Не как убийца. Как гурман. — Знаешь, что самое странное? Он наклонился ближе. — Я всё больше хочу узнать, на что ты способна. Без папы. Без жучков. Только ты. И я. Она молчала. Но его близость прожигала кожу. Он чувствовал это. Видел. Он провёл ножом по её животу — не раня, только холодное прикосновение стали под майкой. — Расслабься. Сейчас я не режу. Сейчас я просто… …знакомлюсь. Он поцеловал её в висок. Нежно. Противно нежно. И отступил. — Пойдём. Я ещё не закончил восхищаться. Ночь будто сжалась, став тесной, как воздух в груди. Они вышли из тени зданий. Перед ними — чёрный джип. Двигатель работал. Фары не горели. Он первым подошёл к задней дверце. Открыл. Окинул взглядом салон. — Ты. Вон. Один из мужчин, уже сидящий на заднем сиденье, замер. — Но… — Вон, — спокойно, с ленивой улыбкой. — Я не повторяю. Тот выбрался. Не споря. Он кивнул Нари. — Прошу. Он легко подтолкнул её к машине — рука на пояснице. Слишком мягко, чтобы казаться нормальным. Слишком крепко, чтобы сопротивляться. Она села. Посередине. Слева — Он. Справа — мужчина. Грубое лицо, щетина, взгляд — слишком голодный. Её майка была поднята. Где нож коснулся кожи, теперь тянуло и пекло. И холод воздуха… …и тепло чужих тел по бокам. — Ну, — пробормотал мужчина справа, явно довольный, — вот это поворот. Нари посмотрела вперёд. Словно не слышала. Но напряглась. Вся. Он повернулся к ней. Ловко, будто услышал мысли. — Тесновато, да? Он протянул руку, обнял её за плечи — не нежно, а притягивающе. Властью. Пальцы чуть скользнули по её коже, где раньше был порез. — Нравится тебе мой друг? Он бросил взгляд на мужика справа. — Красивый, да? Мужик замер. Нари почувствовала, как плечо Минхо напряглось. Но его лицо… всё то же. Улыбка. Глаза щурятся от удовольствия. — Только смотри. Не дыши слишком громко. Он почти шепчет. — Она пугается… а я не люблю, когда мои игрушки пугаются от кого-то, кроме меня. Мужчина отводит взгляд. В салоне становится холоднее. Тише. Нари не двигается. Но её дыхание выдает тревогу. Он смотрит прямо на неё. — Расслабься, маленькая. Я же рядом. И, наклонившись к самому уху, добавляет: — А когда я рядом… никто тебя не тронет. Только я. Машина шла по пустынной дороге. Свет фар вырывал куски ландшафта. В салоне стояла тишина. Лишь хриплая рация иногда шептала чужие голоса. Он полуспит. Голова откинута назад, веки опущены. Ладонь лежит на её бедре — лёгко, как будто бы невесомо. Он не сжимает — только присутствует. И от этого становится только хуже. Мужик справа начал с мелочей. Плечом — как бы случайно. Потом локтем — "нечаянно в повороте". Нари молчит. Дышит чаще. Он не двигается. Потом — рука. Медленно. Как будто лениво. Опускается ей на колено. Нари вздрагивает. Поворачивает лицо — не к тому, кто трогает. А к нему. И как будто… тянется ближе к нему. Молча. Рука мужика не двигается. Но присутствие её — обжигает. И тут… Он поворачивает голову. Медленно. Без слов. Глаза приоткрыты — и в них нет ни капли сна. Только холод. — Ты решил умереть тихо? Голос — сонный, ровный. Почти ленивый. Но машина будто на секунду замерла. Мужик отдёргивает руку. Пытается отшутиться. — Да я… просто… Он не смотрит на него. Он притягивает Нари к себе. Резко. Но без боли. Её голова у него на груди. — Спи. Тихо, почти ласково. — Пока я позволяю. Он гладит её волосы. Медленно. Слишком медленно. Потом закрывает глаза. — А ты, если хочешь жить — не трогай её больше. Голос всё тот же. Улыбка на губах. Но больше не по себе от неё. Снаружи ночь — чернильная, с редкими лужами света от фар. Машина несёт их в никуда. Внутри тепло и душно. Слишком близко. Слишком тихо. Нари сидит между ним и другим мужчиной, но граница тела — вся принадлежит ему. Он чуть развернут к ней, вальяжно. Нога касается её бедра. Ладонь — под её майкой. Он положил её туда не сразу — медленно, как будто проверял границы. Теперь — двигается. Пальцы скользят по животу, будто запоминают. Он касается её так, как будто она — не человек, а механизм, и он ищет, куда вставить ключ. Медленно. Горячо. Нари почти не дышит. Внутри всё сжимается, но… не от страха. От того, как сильно она чувствует его. Он надавливает. Чуть-чуть. Под ребрами, ближе к поясу. Боль. Мимолётная. Но странно... сладкая. Он чувствует, как она напряглась. И улыбается. — Больно? Нари не отвечает. Он медленно наклоняется, его губы почти касаются её уха. Дыхание — как удар молнии по коже. — Скажи "да", и я остановлюсь. — … — Вот и нет, — он шепчет, скользя пальцами вверх. По коже. Медленно. Затягивая прикосновение. Их взгляды встречаются. Нари не отводит глаз. Но её зрачки расширены. Щёки — горячие. — Ты не дрожишь, — говорит он. Слова звучат лениво, почти скучающе. Но пальцы на её коже не скучают. — Обычно, когда я так делаю… меня просят остановиться. А ты… Он чуть надавливает снова. Она замирает. И не отстраняется. — Ты странная, малышка. — Я просто… не умею бояться правильно. Он смеётся. Тихо, один вдох. Улыбка — безжалостная. — Нет. Ты просто хочешь, чтобы я сделал больше. Он берёт её за подбородок, поворачивает к себе. Целует в висок. Медленно, как будто ставит метку. — Засни. Пока я всё ещё хочу тебя держать, а не разорвать. Старый санаторий. Стены обглоданы временем, плесень душит запахом мокрой пыли. Трава пробивается сквозь камень, как будто хочет вытеснить всё живое. Джип глохнет. Тишина сразу становится гулкой, почти враждебной. Снаружи — только ветер. Сквозняк шуршит по битому стеклу в оконных проёмах. Водитель выходит первым. Потом второй, третий. Они молчат. Только оружие глухо звякает о плечи. Нари выходит последней. Майка прилипла к телу, на ногах — царапины, синяки. Холод касается кожи, как насмешка. Вся в чужом запахе, в тишине. Обнажена, хоть и не раздетая. Мужчина с шрамом у губ смотрит на неё — долго. Слишком долго. В его взгляде нет похоти. Хуже — интерес. Хищный, беззастенчивый. Она чувствует его взгляд на ключице. На животе. На бедрах. И тогда из машины выходит Он. Медленно. Он оглядывается. И почти сразу — замечает. Сначала он не смотрит на Нари. Он смотрит — на того мужчину. И не отводит глаз. Тот под его взглядом отступает на шаг. Но уже поздно. Он подходит к Нари. Без спешки. Тело напряжено, но лицо — почти ленивое. Он останавливается перед ней. Ближе, чем надо. И вдруг поднимает руку — не чтобы тронуть, а чтобы удержать. Берёт её за подбородок. Пальцы сухие, горячие. Поднимает её лицо — медленно, будто бы всё остальное в мире исчезло. И смотрит. В глаза. Глубоко. Без тени мягкости. — Так на тебя нельзя смотреть, — говорит он низко. Её губы едва дрожат. Она не знает, что сказать. Но всё же: — Но ведь смотрят... — Потому что ты слишком голая. — У меня нет другого. Он долго молчит. Потом — снимает с себя рубашку. Грубая, пахнет железом, потом и его кожей. Он не бросает, а почти кладёт её ей в руки. — Надень. Голос — глухой, близкий. — Мне не нравится, когда на моё дышат чужие. Он разворачивается и делает два шага. И тогда — раздаётся тот голос. Глухой, с насмешкой. — Скажи ещё, в чём вина, если мясо само висит на крюке… Тишина. Минхо останавливается. Поворачивает голову. Только голову. Все замирают. Нари чувствует, как сердце пропускает удар. Она знает. Сейчас будет что-то страшное. Он возвращается. Идёт — как будто просто решил что-то поправить. Мужик уже поднял руки. — Я пошутил… Он не успевает договорить. Удар. Быстрый, точный. Ладонью — в висок. Без размашистости, без ярости. Как будто… просто исправил ошибку. Тот падает. Глухой звук тела по пыльному бетону. Нари вздрагивает. Всё сжимается внутри. Страх, настоящий. Не за того — за себя. Потому что он может. Потому что он её держал — так же просто, как ударил. Он поворачивается. Видит её. Смотрит. Она отступает на полшага. Он это замечает. Приближается. И делает нечто простое. Но от этого — страшнее. Берёт её за затылок. Плотно. Контролирующе. Прижимает лоб к её лбу. Плотно. Глаза к глазам. — Боишься меня? Она молчит. Слишком близко. Слишком жарко. Слишком всё. — Хорошо, — говорит он. Дыхание обжигает. — Потому что страх — это прививка. Чтобы ты знала, где предел. И кто его ставит. Он отстраняется. — Надень рубашку, маленькая. Я не люблю, когда ты выглядишь чужой. Он разворачивается. Уходит. И больше никто не смотрит на неё. Дверь захлопнулась за их спинами. Щелчок замка — глухой, как выстрел в ухо. Они вошли в здание. Старое, с облезшими стенами, пахнущее ржавчиной, плесенью и чем-то… мертвым. Коридоры длинные, закрученные, словно вывернутые кишки. Где-то капает вода. Где-то — кто-то кашляет. Или смеётся. Тихо, неясно. Будто из подвала. Нари идёт за ним. На ней — его рубашка. Слишком большая, но она греет. И душит. Он не смотрит на неё. Только слышит — шаги. Дыхание. Контролирует без оглядки. — Сюда, — бросает он, и поворачивает влево. Дверь. Обычная. Металлическая. Потёртая. Он открывает её ногой. Комната… пуста. Голые бетонные стены. Пол — пыль, трещины, один сломанный стул в углу. Нет ни кровати, ни окна, ни света. Только лампа над входом — тусклая, мигающая. Нари останавливается. Смотрит. — Здесь? Он оборачивается. Смотрит на неё. — Здесь. И заходит первым. Поворачивается, ждёт. Она заходит следом. Он закрывает дверь. Тихо. Без щелчка. Теперь — только они. И пыль. И напряжение, которое почти звенит в воздухе. Она делает шаг в сторону, к стене. Обнимает себя руками. Он стоит в центре комнаты, как хозяин пустоты. — Почему здесь ничего нет? — спрашивает она. Он улыбается. Беззвучно. — Потому что здесь не нужно. Ты здесь — и этого достаточно. Тишина. Он подходит ближе. Медленно, размеренно. Как будто в комнате не пусто, а наоборот — слишком тесно от того, сколько в нём. Она не отступает. Но взгляд — напряжён. Он это видит. Подходит ближе. Берёт её за руку. Не мягко — владеюще. Смотрит на пальцы, скользит большим по её запястью. — Здесь ты будешь спать. Здесь ты будешь есть. Здесь ты будешь моей. Он говорит не грубо. Даже спокойно. Но голос звучит так, будто решение уже впаяно в стены. Нари сглатывает. Хочет что-то сказать — но слова глохнут. Внутри всё сжалось. Он наклоняется. Рядом. Слишком рядом. — Не бойся. Я тебя не сломаю. Пауза. — Только если сама захочешь. И тогда он делает то, что пугает её сильнее слов. Он садится прямо на пол. Прислоняется к стене. И смотрит на неё. Спокойно. Долго. — Иди сюда, — говорит он. Не приказывает. Но выбора нет.