Тот сумасшедший парень (그 미친 남자)

Он был слишком близко. Слишком настоящим. И слишком неподходящим для того, чтобы её сердце билось так. Минхо наклоняется. Губы — на полпути. Но Нари вдруг делает то, чего он не ждал. Она поддаётся. Лоб к лбу. Сама. Закрывает глаза. Доверие. Тихое. Ранимое. Беспощадное. Он замирает. Пару секунд — просто не понимает, что она не оттолкнула. Что не испугалась. Что осталась. — Ты... — выдыхает он. Голос будто сбивается. Он теряет контроль — ненадолго, но это случается. Он улыбается криво. Сдержанно, — Ты даже не представляешь, насколько глупо ты сейчас поступаешь, малышка. Она не открывает глаз. — Я знаю, — шепчет. — Но не могу иначе. Он закрывает глаза тоже. Нос к носу. Щека к щеке. Тело напряжено, как перед прыжком. — Почему ты не боишься меня? — Боюсь. Просто… я больше не хочу убегать. Он вдыхает глубже. Рука скользит по её щеке. Словно запоминает. Словно прощается — или остаётся. — Ты глупая. — Знаю. — Я всё ещё могу тебя сломать. — Но пока ты рядом — не ломай. И тогда он просто лежит с ней. Лоб к лбу. Минуту. Может две. Это не страсть. Это не атака. Это молчаливый, упрямый способ сказать: "я не понял, что потерял тебя, пока ты не отдала себя сама." — Неудобно, — вдруг говорит он. Голос низкий, чуть хриплый. В его глазах снова эта тень — не опасности, а желания. Нари открывает глаза, и прежде чем что-то сказать, его руки уже на её талии. — Подожди, что ты.. — Удобнее будет так, — усмехается Минхо. И легко, слишком легко, садит её себе на колени. Сердце срывается с ритма. Она теперь ближе, чем когда-либо. Её ноги по обе стороны от него, его руки всё ещё на её талии. Они замирают. Пара секунд. Может, вечность. Он смотрит ей в глаза. Долго. Без слов. И медленно, как будто не верит, что может, наклоняется. Никаких предупреждений. Никаких “можно?”. Его губы — на её губах. Мягко. С нажимом. С жадностью. Словно он так долго этого ждал, что теперь — не остановить. Нари сначала замирает. Потом тает. Руки всё ещё на его шее, теперь пальцы сжимаются — не отпустить. Минхо будто ломается внутри. Целует глубже. Смелее. Слишком уверенно, слишком горячо, как будто весь ад был в нём, а она — его единственный рай. Он отрывается через несколько долгих секунд. Дышит тяжело. И смотрит на неё. — Вот теперь ты совсем моя, — шепчет. Он сидит на кресле, она — на нём. Тонкая ткань её пижамы почти ничего не скрывает. Он чувствует каждое движение её тела. Каждое дрожание. Она наклоняется. Медленно. Так, будто во вселенной больше нет времени. Губы касаются его шеи. Один поцелуй — медленный. Второй — чуть глубже, ближе к ключице. Третий. Она не спешит. Как будто рисует на нём карту. Запоминает — на вкус. Он тихо, хрипло выдыхает: — Блядь… — и его рука невольно сжимает её бедро, — Ты понятия не имеешь, что творишь. Её пальцы зарываются в его волосы. Оттягивают назад. Он поддаётся. — Мне всё нравится, — шепчет он. Голос дрожит, — Когда ты подо мной… Он проводит пальцами по её спине, — Или над. Его ладони снова на её бёдрах. Сжимает. — Вообще всё, — усмехается. — Когда ты есть — я ебанутый счастливчик. Она вздрагивает от этих слов. Неприлично приятно. — А ты... — он скользит губами по её щеке к уху. — Ты теперь знаешь, как звучишь, когда с ума сводишь? Он облизывает мочку. — Как кусок рая, в который мне никогда не попасть. Нари — будто горит. Каждое слово — как электричество под кожей. Губы снова на его шее, уже с нажимом. Она хочет оставить следы. Хочет, чтобы он не смог забыть. Он стонет. Голова откинута назад. Он не пытается остановить её. — Так и продолжай… — выдыхает он, — Бля, я тебя никуда уже не отпущу. Она улыбается. Губами. Теплом тела. Тем, как держит его крепче, ближе. Он сжимает её, усаживая удобнее, чтобы она сидела прямо у него на тазе. Её бёдра сжимают его бёдра, грудь касается его груди. — Видишь? — снова его голос. Сумасшедший, бархатный, горячий, — Ты создана, чтоб сидеть именно вот так. Она не отвечает. Но внутри — всё кричит. Да. Это нравится. Её губы снова на его коже. А его руки — на ней. Их уже не оторвать. Он молчит. Но взгляд — как у хищника перед прыжком. Глаза темнеют. Зрачки расширяются. В них — жажда. Жажда её. Он опускает её на кровать, словно перо, но с внутренней яростью, сдерживаемой с трудом. Нависает. Тень от его тела полностью поглощает её. Рубашка на ней — ночная, белая, чуть сползла с плеч. Он скользит пальцами по пуговицам. Щелчок. Второй. Третий. Он будто считает каждую секунду между прикосновениями. И наслаждается тем, как она замирает. Пальцы ложатся на её грудь. Сначала просто лежат. Потом сжимаются — чуть-чуть. Пульс между её рёбрами бьётся быстро. Он это чувствует. — Знаешь, что мне нравится больше всего? — глубокий, чуть с хрипотцой голос. Он ближе к уху. — Когда ты подо мной. Когда ты злишься и всё равно трясёшься от прикосновений. Она выдыхает. Руки в его волосах. Тянет. Он — только хмыкает, морщит нос. Слишком сильно — но ему нравится. Она шепчет что-то колкое. Он прикусывает губу. Её — нет. Свою. И это почему-то ещё горячее. Но — звонок. Резко. Реально вырезает воздух ножом. Он вздрагивает, срывается на локоть. — Блядь! — шипит. — Да что ж вы, твари, за тайминг ловите… Рыкает. Мат перемешивается с тяжёлым дыханием. Хватает телефон. Смотрит. Губы превращаются в одну злую линию. Кулак сжимается. Он отвечает коротко, зло. — Через десять минут. Не раньше. Живи пока. Кидает телефон на стол. Опускает глаза на неё. И вдруг… замолкает. Вся его жестокость, хищность, резкость — стирается. Остаётся только он. Минхо. Он смотрит на неё. Долго. Внимательно. Как будто хочет запомнить каждую черту. — Вот чёрт… — выдыхает тихо, будто сам себе. Подходит ближе. Опускается на колени. Хватает её лицо обеими руками. Бережно. Мягко. Но прочно. — Ты… Ты, блин, мой самый опасный наркотик. Губы дрожат. Глаза — стеклянные, но живые. — И если ты меня сожжёшь — я, мать его, не против. Он целует её в висок. Долго. Тепло. Почти с мольбой, скрытой под слоем безумия. И перед тем как уйти, говорит шёпотом, уже у двери: — Не скучай, кукла. А то вернусь и сожру тебя целиком. — Но... с любовью, разумеется. Он исчезает. А она остаётся. С пульсом в ушах, тату всё ещё горит от его поцелуя, и внутри — одна мысль: "Он другой. Но кто он на самом деле?"

Утро.

Блеклое. Слишком тихое. Слишком реальное. Солнце слабо касается подоконника, а в палате — всё ещё остатки её сна. Горячего. Безумного. Слишком настоящего. Она открывает глаза. И сначала кажется, что ничего не изменилось. Пока не видит его. Там, на тумбочке. Кольцо. Металл тёмный, почти чёрный. Тяжёлое, мужское. Внутри гравировка: Min. Просто и коротко. Но ей не нужно больше, она и так знает, чьё оно. — …Что? — шепчет она. Пальцы тянутся сами. Оно тёплое. Будто он только что снял его. Будто передумал. Но всё равно оставил. Она медленно надевает. На средний палец. Чуть больше, чем нужно, но всё равно — по ней. Он носил его на мизинце. Она помнит. Только один раз видела — мельком, когда он держал оружие. Когда всё вокруг горело. А он улыбался. И теперь оно — у неё. Она держит руку у лица. Смотрит. Губы трясутся. Он не сказал, что оставил. Он не обещал вернуться. Он вообще ничего не обещает. Но оставил кольцо. Метка. Связь. Якорь. Он не всегда говорит словами. Иногда — жестами. Иногда — следами на коже. И иногда — вот так. Нари опускает руку на грудь. Прямо туда, где — тату. Где он поцеловал. Где всё началось. И шепчет, почти не слышно: — Сумасшедший. Но в этом слове нет злости. Есть... привязанность. И что-то опасно похожее на нежность.

Прошла неделя.

Больница — стерильная, белая, спокойная. Всё слишком ровно, слишком безвкусно. И слишком без него. Он не пришёл. За это время её навестили все. Отец — трижды. Всегда с одинаковым выражением лица: суровый взгляд, но в нём — боль за дочь, такую упрямую, такую уязвимую. Мама — дважды. Приносила любимые фрукты, одеяло из дома, крем для рук и тепло. Хаён — каждый день. Со смехом. С пирожками. С глупостями. С любовью. А он — просто исчез. Ни звонка. Ни намёка. Ни следа. Нари сидела у окна. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую ночь. Говорила себе: «Я просто смотрю на улицу.» «Просто интересно, какая сегодня погода.» «Я же не жду.» Но глаза цеплялись за каждую тень. За каждый силуэт. За каждый звук шагов в коридоре. Он не приходил. И это почему-то болело сильнее, чем ушибы, шрамы и даже флешка. Иногда она просыпалась — и в груди было это тянущее чувство: будто кто-то должен был быть рядом. Но рядом — только белые простыни и тишина. Она не спрашивала у отца. Не говорила маме. Хаён — и так бы всё поняла. Просто молчала. Смотрела. Ждала. Но не признавала. Она ведь сильная. Она ведь не влюбилась. Это же было просто... случайность. Адреналин. Одержимость. И немного страсти. Просто игра. Правда? Утро началось с солнца. Такого настоящего, тёплого, домашнего. Не белого света ламп в палате, а солнечных пятен на покрывале. И с отца. Он зашёл в палату — в своём неизменном чёрном пальто, с серьёзным лицом и чашкой кофе в руке. — Готовься, — сказал он. — Пора домой. Нари замерла на секунду. Потом резко подскочила, почти сбила стул, подскочила к нему и обняла. Он не отстранился. Только тихо сказал: — Не прыгай, у тебя ещё синяк на боку. Она всё равно прыгала. Радость была громкая, настоящая. Долгожданная. --- Они ехали молча. Но это молчание было другим. Тёплым. Отец вёл машину уверенно, как всегда. Нари сидела, прижимая к груди подаренный ещё в больнице медвежонок от Хаён. Он был нелепый. Но теперь — важный. Когда машина подъехала к воротам, отец заглушил двигатель, но не открыл дверь. — У меня... сюрприз, — сказал он. И взглянул на неё сбоку. В его глазах была редкая, почти незаметная, но настоящая мягкость. — Какой? — Нари прищурилась. — Папа... — Иди. Увидишь. Она выбежала из машины. Двор, такой знакомый, снова казался новым. Шаги — по дорожке, по лестнице, по крыльцу. Она врывается в дом: — Маама! Я дома! Тишина. Потом — глубокий, хриплый голос: — Не ори так, сумасшедшая. Нари замирает. А потом — — ЫНВО!!! — вскрикивает она, и буквально взлетает к нему. Брат — высокий, в тёмной рубашке, волосы чуть растрёпаны, взгляд — усталый, но весёлый. Он ловит её в полёте, крепко обнимает и кружит. — Сколько ж ты весишь, а? — бурчит он. — Я тебя задушу! — кричит она, смеясь и почти плача. — Слишком поздно, я уже задушен. Он ставит её на землю и треплет волосы. По-семейному. По-настоящему. — Ты не изменилась. — А ты постарел. — Ближе к мудрости, сестрёнка. И смех. Громкий. Домашний. Настоящий. Дом снова наполнился жизнью. Кастрюли кипели. Печь работала. Мама носилась между плитой и столом, Нари помогала — то резала, то пробовала, то просто стояла и смеялась. Отец сидел в углу, читал что-то с планшета, но не пропускал ни одной реплики. А Ынво сидел за столом, как король: рука за спинку стула, в другой — чай. — Как я соскучился по настоящей еде... — сказал он, вдыхая аромат маминых кимпабов. — Ты даже по моим макаронам соскучился, — подколола Нари. — Не начинай, — ухмыльнулся брат. — У меня шрамы от них до сих пор. Смех. Лёгкий. Настоящий. Домашний. Они сели за стол. Мама поставила горячий суп, Нари достала рис, а отец — разлил чай. Разговоры перетекали один в другой — о том, как Хаён сдаёт сессию, о новом коде системы защиты, о том, кто впервые попробовал фугу и выжил. И тут — между рисом и кимчи, между смехом и чаем — Нари, жуя, вдруг сказала: — А я, кстати, прыгнула с третьего этажа. Тишина. Мама замерла с ложкой на полпути. Отец поднял бровь, но не удивлённо — он знал. А Ынво... Просто уставился на неё. — Извините, что ты сделала? — Ну… прыгнула, — пожала плечами Нари. — Тогда, когда уходила от одного психа. У него был пистолет и сильные руки, а у меня только окно. — Третьего. Э-тажа. — повторил брат, медленно. — Ну да. Я ноги почти не сломала. Зато ушла. — Почти. — Он повернулся к родителям. — Вы знали? — Мы знали, — спокойно сказал отец. — Ты не злишься? — ошарашенно спросил Ынво. — Злюсь. Но горжусь больше. Он снова посмотрел на сестру. — Ты... ты ненормальная. — Я — Вышшая, — с ухмылкой ответила Нари. — Не оправдание! Ты могла... Ты... Он запнулся, потом вздохнул. — Ладно. Я всё равно рад, что ты цела. — И на месте, — добавила мама, целуя её в макушку. — И со странной тягой к каскадёрским трюкам, — буркнул брат. Снова смех. Но теперь — с дрожью. Со слезой в углу глаза, которую никто не выдал. Стол почти пустой — остатки кимчи, рис с корочкой, и недопитый чай. Они всё ещё сидели, растянувшись за ужином, улыбались, рассказывали, перебивали друг друга. Нари на секунду замерла. Её взгляд опустился вниз — на пальцы. На кольцо. Чёрное, массивное. На нём — тонкая гравировка: "Min." Простая. Но для неё — огонь. Она улыбнулась. Легко, будто никто не заметил. И взяла ещё кусок курицы. Спустя пару минут, когда все уже расслабились, Ынво откинулся на спинку стула, глядя на сестру. — А тот псих... Он нарочито произнёс слово псих, сдержанно. — Он… всё ещё рядом? Нари приподняла бровь. — А с чего ты взял, что он рядом? — Просто чувствую. Ты как будто... изменилась. Отец перевёл взгляд со своего планшета. Ничего не сказал. Но слышал. Мама тихо наливала чай. — Всё в порядке, — сказала Нари. — Правда. — Я слежу, — спокойно добавил отец. Ынво кивнул. — Хорошо. Но если он ещё раз появится, ты знаешь, кому звонить первым. Нари только усмехнулась. Позже. Гостиная. Тёплый плед. На экране — старый корейский фильм. Отец смотрел с полузакрытыми глазами, мама — уже уснула у него на плече. Нари зевнула, когда экран её телефона мигнул. Хаён — Завтра у меня ночёвка. Будет пицца, я и подушки. И ты. Она улыбнулась. Посмотрела на родителей. Отец поднял взгляд. Кивнул, чуть улыбнулся. Она написала: — Я буду. — Кто это? — спросил Ынво, не отрываясь от экрана. — Хаён. Завтра к ней. — Скажи ей, чтоб угостила тебя чем-то нормальным, а не её лапшой из ада. — Это РАМЁН, гений. — Нари фыркнула. Смех. Лёгкий. Родной. Фильм шёл. Время текло медленно. И только кольцо на её пальце — напоминало: Он был. Он где-то. Он оставил его. Утро выдалось лёгким. Нари стояла у зеркала, застёгивая браслет. Сумка у двери. Пижама для ночёвки внутри, заколки, духи. И то самое кольцо — на пальце. Она не сняла его. — Ты уверена, что хочешь туда идти? — Голос за спиной — упрямый, как и всегда. Ынво. Облокотился на дверной косяк, сложив руки. — А ты опять собрался читать мне лекцию? — Она повернулась, чуть прищурившись. — Не лекцию. Просто... Будь осторожна. Она смотрела на него. Потом улыбнулась. — Я буду. Обещаю. Хаён жила в квартире на 13 этаже. Старая панелька, но с крутым видом на город. — НААРИИИИ! — Хаён буквально втащила её внутрь. — У нас есть всё! Я купила лапшу, сладкое, воду, острую лапшу, пижамы в полоску и плейлист с драматичной музыкой. Мы будем страдать красиво! Они включили музыку, прыгали на кровати, танцевали, как будто завтра не наступит. Смех, растрёпанные волосы, подушки в воздухе. Потом настал момент еды. Рамён. Чипсы. Тонкая корейская газировка. Нари сидела, подогнув ноги, футболка села свободно на плечах. — Слушай… — Хаён вдруг замерла, — А ты его не видела с тех пор? Нари на секунду опустила взгляд. — Минхо? — Угу. — Нет… Уже больше недели. Он как будто исчез. Но... не похоже на него. — Он... странный. — Хаён надула щёки, — Пугающий. Но ты говорила, что он… как будто не совсем чужой. — Он другой, — тихо призналась Нари. — И это пугает. Хаён уже хотела что-то сказать, но вдруг остановилась. Её глаза расширились, она указала пальцем на руку Нари. — ЭТО… Это КОЛЬЦО?! — Это его, да?! Ты серьёзно?! Нари аж отшатнулась. — Что? Нет... ну... — Не ври мне, я видела его на его мизинце! Ты что… Ты НОСИШЬ ЕГО КОЛЬЦО?! Нари покраснела. — Оно… само осталось. Я... просто... — АГА! Хаён вскочила. — Ты влюблена в психа! Ооо, Нари, ты невыносима! Ну конечно, как же иначе! Нари закрыла лицо руками. — Ты орёшь, как будто я замуж за него вышла. — А надо? Обе захохотали. Но внутри — что-то дрогнуло. У Нари — под рёбрами. Потому что Хаён не ошиблась.