Коалиция

Когда звучит финальное «Всё! Снято!», Антон выдыхает с настоящим облегчением. В голове маячит уже наизусть выученный номер такси, настойчиво вырисовываются стены собственной квартиры, а мягкую подушку с таким же тёплым и мягким одеялом можно мысленно прочувствовать буквально всем телом. Рядом мельтешат пацаны и операторы, бегает кто-то из команды. Стас что-то воодушевлённо говорит, но Антон почти ничего не слышит и вокруг не замечает — слишком реалистична картина манящей кровати. Даже запах словно вмиг меняется. Вместо съёмочной площадки, пахнущей кучей народа, аппаратурой, свежим деревом и отчётливой усталостью, вдруг чуется совсем иное — лёгкая корица, яблоко и что-то третье, сладкое. Арсений как раз недавно купил домой новые аромапалочки и обтыкал ими абсолютно каждый закуток. Несмотря на все искренние поздравления и шутки, проигрывать всё равно жутко неприятно. Арсений всё подбадривал его, весело упоминая, что сезон этот создали специально для одного Антона. Чтобы тот, наконец, уже отметил, вырвал давно заслуженную и запоздалую победу, и забрал себе те самые «шесть сотен тысяч ка». Вот только вновь назло звёзды что-то не сошлись, правильно на небе не сложились. Фишек в сундучке оказалось намного больше, чем Антон первоначально предполагал, учитывая то, как буллили и попрекали его всё время пацаны. Последний кубик отчаянно сражался один на один с бесконечной удачей Серёжи, снова и снова выдавал нужные значения и упрямо всё продолжал оставаться в игре, черпая силы из азартности Антона и громкой поддержки Арсения и Димы. Но даже этого в итоге оказалось недостаточно. Обидно, конечно. С другой стороны, а чего он хотел? Правда пойти против Серёжи — главного везунчика всея столетия? Смешно. К тому же... Как там говорят? Не везёт в картах, значит, повезёт в любви? Антон с этим более чем согласен: в любви ему действительно очень сильно повезло. Все потихоньку разбредаются. Дима уже успел спокойно уехать, шустро прыгнув в такси и пообещав обязательно подробно всё обсудить на утро, напоследок как-то слишком загадочно улыбнувшись. Серёжа тоже время зря совсем не теряет — бегает по всей площадке, вещи свои потихоньку отыскивает. И явно врёт, когда Антон интересуется, не видел ли тот где-нибудь Арсения. — Вы мне как деньги отдали, так я ни с кем из вас и не разговаривал, — отвечает тот, отворачиваясь и не смотря в глаза. Антон с подозрением щурится. Хотя, наверное, ещё и с некой толикой раздражения: на часах чёрт пойми какое время суток, мышцы ноют от стольких часов почти непрерывной работы, а машину вызвать всё никак не получается — Арсения же рядом нет, а без него никуда уезжать Антон не собирается. — Точно не видел? — Точно. — Клянёшься? Шестьсот тысяч ставишь? Серёжа вздыхает. — Шаст, ну отстань уже, а. Пожалуйста. — Не отстану — я же вижу, что ты мне пиздишь. Где этот яркий кабан? Где мой вонючий, современный муж? Серёжа смешно брякает что-то явно нечленораздельное и резко поднимает взгляд. — Муж? — Ну да. Из игры какой-то. Забыл, что ли, уже? — Антон с сочувствием покачивает головой. — Серёж, таблетки точно какие-то пропей, я серьёзно начинаю переживать на твоё здоровье. Перед носом резко взмахивает красноречиво оттопыренный средний палец, от которого Антон так же красноречиво тут же отмахивается. — Иди в жопу, Шаст. Не видел я твоего графа. В гримёрке посмотри или тут жди, не знаю. Всё равно рано или поздно объявится, это же Арсений. — В том-то и дело, что рано или поздно, — Антон специально выделяет слово «поздно». — Я спать уже хочу, а он шляется где-то, загадочный синий кюрасао. — Уверен, там обязательно есть весомая причина. И моментально смывается прочь, так же, как и Позов, бросив в его сторону странную ухмылку. И если в первый раз это можно было спихнуть на происки утомлённого мозга, убедив себя, что показалось, то во второй Антон уже знает точно: ничего ему не показалось. Эти трое явно о чём-то договорились и теперь вместе мутят воду. Ещё и в тайне от него! Это что, какой-то заговор? Коварный план? Месть за просьбы просто играть честно? Насупившись, Антон грузно присаживается на диван и скрещивает руки. Всё равно выбора никакого нет — только покорно ждать. А параллельно с этим и обдумывать пошаговую встречную расправу — мстительную и неотвратимую. Когда спустя ещё пятнадцать минут вокруг не остаётся ни души, Арсений, наконец-то, выплывает из своего укрытия. — О, Шаст, а я тебя везде ищу, — весело говорит он. — Чего домой не едешь? Или ты тут ночевать хочешь? Учти, вдвоём здесь мы не поместимся, так что выбирай. Антон откладывает телефон в карман и поднимается на ноги. — Арс, я, между прочим, тебя жду! Посмотри, — разводит руками, — все свалили уже давно. Серёга с Позом вообще уехали почти сразу. Где тебя только носит, а? Пошли давай. — А затем тут же присматривается: — Ты что, ещё даже не переоделся? Ну Арс! — Тих-тих-тих-тих-тих, — на одном дыхании бормочет он с улыбкой, ласково поглаживая плечи Антона руками. — Не успел. Дела были. — Какие ещё у тебя дела в половине четвёртого утра? — Такие. Например, искал везде третий конверт. Всё перерыл, пока его нашёл, как специально спрятали! Представляешь? — Какой ещё третий конверт? — недоумевая, переспрашивает Антон. — Их всего два было. — Нет, три. Я точно знаю, что три. Просто третий был... — Арсений выдерживает небольшую паузу. — Секретный. — Хочешь сказать, Стас забыл о какой-то важной части игры? Нам что, переснимать теперь придётся? — От одной только мысли хочется удариться с размаху обо что-то головой — если они и правда налажали со сценарием всего сезона и потраченное время было зря, то кто-то точно завтра об этом сильно пожалеет. Арсений же отрицательно качает головой. — Нет, ничего переснимать не нужно. Этот конверт к «Тейбл Тайму» вообще никак не относится. Вернее, да, относится, наверное, но в выпуск его всё равно не вставили бы. Да и нечего пацанам тоже знать, что там внутри. Завидовать ещё будут. Подерутся, отберут. Оно нам надо? — Да что там в этом твоём конверте? Арсений берёт его за руку, переплетая пальцы, и тянет обратно в сторону стола. — Подожди. Так я тебе и сказал, ага, конечно. Давай сначала сядем на места свои, представим, что рядом камеры, вон, сбоку Димка что-то очередное ворчит, Серёжа опять мухлюет и старательно склеивает порванные сто тыщ. Давай-давай, садись. Камеры и правда до сих пор стоят, только выключенные и без операторов. Нет вокруг людей, ответственных за грим, за игры, за звук. Нет даже Стаса, которому постоянно что-то не подходит и приходится подстраиваться под его ритм, а не следовать их общему — одному на всех четверых. В целом новом павильоне лишь они вдвоём — Антон и вечно что-то промышляющий Арсений. — Ты сел не туда, — шутит Антон, указывая головой на стул Серёжи, на котором свободно умастился Арсений. — Нарушаешь, Арс. Сейчас весь мир как — бац! — и схлопнется. — Мне пересесть? — ведёт тот бровью. Антон же машет головой. — Нет. Мне так даже больше нравится. Вон, лягнуть ногой, наконец, тебя могу. — Не может — Арсений и с такого мизерного расстояния каким-то волшебным образом умудряется ловко увернуться. — Блин. Ну и ладно. Может, хоть в следующем сезоне Стас всё-таки разрешит нам сидеть вместе? Арсений в ответ на это только мягко смеётся — его смех приятно щекочет слух и что-то в груди, в районе сердца. — Боюсь, у него выпадут последние волосы. — Скинемся на новые. На операцию в Турции. — Я скидываться не буду. — Тогда я сам скинусь за нас обоих — всё равно бюджет общий. — Вот именно поэтому ты скидываться не будешь тоже — потому что бюджет у нас с тобой общий и вообще, какого чёрта мы должны оплачивать Стасу косметические процедуры? Сам пускай зарабатывает и катается потом, куда захочет. — Ну всё-всё. Не ворчи только, а то сразу как дед старый. — Ты собираешься на других мужиков деньги наши тратить, а я что, должен мирно молчать? Ага, бегу и волосы назад. — Зачем мне другие мужики, когда у меня есть ты? Ты точно лучше других мужиков. — Точно лучше? — Конечно. Вон, у тебя даже волосы шикарные свои ещё — на Турцию скидываться не придётся. А после сорока такое — редкость. Арсений щурится, но, скорее, игриво, нежели обидчиво — губы всё равно дёргаются в слабой улыбке. — Давай конверт открывай, — бросает он, кладя тот прямо перед Антоном. — Читай уже, что там написано. — А после домой? — А после домой, — кивает. — Во всяком случае, я надеюсь. — Это что ещё значит? — Неважно. Читай давай. Время сидит и тянет здесь. — Ты мне решил индивидуальную игру устроить? Утешительный приз для проигравшего? — Антон берёт в руки протянутый конверт и внимательно рассматривает, крутит между пальцев. Внешне тот ничем не отличается от тех, что подготовили им четвертым для съёмок: такой же чёрный, без каких-либо опознавательных знаков по типу подписей или наклеек. Даже адресата нет — только чистая, никем не тронутая бумага. — Маску не наденешь ту, стрёмную? Не скажешь томным голосом: «Я хочу сыграть с тобой в игру»? Взгляд Арсения пристально следит за тем, как Антон разбирается с конвертом, а сам он вдруг нервно ёрзает на стуле. — Не скажу, Шаст. Давай читай. — А до дома не дотерпит? — Нет. Тут хочу. — Почему? — Атмосферно. На самом деле Антону и самому уже было невтерпёж узнать, что же там секретное хранится внутри этого конверта. И даже прежняя усталость отошла на второй план, уступая место пылкому любопытству. — А вдруг я плохо прочитаю? — Нормально ты всё прочитаешь. Открывай. — Вы сами весь день мне говорили, что я плохо читаю. — Мы шутили. Открывай. — Точно? На шутки совсем не похоже было. — Антон! — На этот раз Арсений не выдерживает и поднимает глаза, встречаясь с ним взглядом. У переносицы сформировалась говорящая морщина, уголки губ явно поджались, осуждая. Вздох выходит тоже чересчур тяжёлым. — Не беси меня. После этих слов бесить Арсения хочется лишь ещё больше. — Почему? — Потому что. — Нет, ну почему? Конверт, что ли, отберёшь? — Именно. Арсений уже наклоняется вперёд, чтобы дотянуться, но Антон, наоборот, уворачивается и выше заносит над головой чёрный прямоугольничек. — Э-э, куда? Хрен тебе. Моё. — Тогда читай, пока я не передумал. — А что, можешь? — До этого момента был уверен, что нет. А вот последние минут пять уже раздумываю. — Хрен тебе, — повторяет Антон, по-детски показывая язык, и спешно отклеивает специальный краешек. Внутри лежит обычное письмо. Оно не было оформлено, как все предыдущие письма-инструкции, которые они все вместе лицезрели буквально целый день. Ни с одной из сторон не виделось ни картинок, ни таблиц, ни каких-либо прочих закорючек или же простых рисунков, наталкивающих на содержание игры и намекающих на юбилейный сезон. Вместо этого бумага была чистой, аккуратно сложенной в несколько раз, чтобы поместиться. Сквозь лист слабо просвечиваются синие чернила — не привычные печатные буквы, а чей-то красиво выведенный почерк, который Антон узнаёт не сразу, давно привыкнув видеть тот, скорее, размашистым и очень спешным. Сейчас же перед ним его полная противоположность — словно Арсений специально сидел и тщательно выписывал каждое слово хвостик к хвостику. Антон поднимает на Арсения вопросительный взгляд. Но тот в ответ только кусает губы и снова ёрзает на стуле, кивая подбородком обратно на письмо. — Что смотришь на меня? Читай. — Это же ты написал? — на всякий случай уточняет. — Да. Читай, Антон. — Вслух? — Как хочешь. Можешь вслух. Я всё равно весь текст уже наизусть запомнил. — Арсений подпирает голову рукой. От этой фразы сердце в груди вмиг бьётся в несколько раз чаще. Антон разглаживает лист и прочищает горло: — «Здравствуйте, многоуважаемые участники нового сезона «Тейбл Тайма» и в особенности мой самый любимый сокомандник! — начинает он торжественно, но уже под конец первой фразы расплывается в фырчащей улыбке от прочитанного. — Сегодня был сложный и длинный день, частично даже ночь, полная разнообразных игр, шуток, разговоров, успехов и падений. И, что главное, радости. Потому что любая минута, проведённая с вами вместе, для меня ценна, ведь она всегда пронизана счастьем и уютом. Особенно, если минута эта проходит рядом с очень важным для меня человеком. Антон, жизнь с тобой — это настоящее приключение. Мы познакомились случайно, внезапно. И с самой первой нашей встречи я тут же почувствовал между нами ту самую искру. Она зажглась так стремительно, так ярко, грела своим теплом и с каждым днём разгоралась лишь сильнее, пуще, больше. И разгорается во мне до сих пор. До тебя я даже не знал, что это возможно — быть настолько влюблённым. Ты понимаешь меня с полуслова, полувзгляда, с полувздоха. Ты поддерживаешь меня там, где прочие смеются, где я сам начинаю задавать себе вопросы «а правильно ли я поступаю?», «а стоит ли оно того?», «а справлюсь ли я с этой ролью, смогу ли воплотить задуманное в жизнь?». И каждый раз ты останавливаешь меня, присаживаешься со мной вместе и, крепко взяв за руку, убеждаешь, что да, всё правильно; да, оно того стоит; да, я всё смогу. Ведь у меня есть ты. А когда ты рядом, то нестрашны абсолютно никакие сложности...» С новым словом, с новым предложением сердце пуще отбивает ритм. Антон боится оторвать взгляда от письма, боится пробежать им случайно между строк и что-то упустить. А ещё боится поднять глаза на Арсения, потому что прекрасно знает — если сейчас на него посмотрит, увидит его лицо, брови, нос, волосы, что угодно, то точно расчувствуется и даст волю бурлящим в нём эмоциям, отвратительно шмыгая носом. — «...Ты — замечательный. Ты замечательный друг, который всегда придёт на помощь. Замечательный и талантливый импровизатор и ведущий, способный вывернуть сюжет в сумасшедшее русло, способный одной лишь фразой расположить к себе даже самого недружелюбного гостя. Ты замечательный сын, безмерно любящий свою такую же замечательную маму и готовый ради своей семьи на всё, сделать для близкого всё, что угодно. И ты просто замечательный мужчина, благодаря которому я принял себя так, как никогда раньше. Благодаря которому мне хочется творить, любить и развиваться. Хочется по-настоящему жить. Рядом с которым я чувствую себя самым особенным и самым любимым. Антон, я обожаю твой смех, как ты, не в силах удержаться, падаешь мне на плечо или ярко топаешь по земле ногами. Обожаю твои безмерно красивые глаза, цвет которых напоминает мне самые чистые поля, природу и тёплое, яркое лето. Обожаю твои кудряшки — такие мягкие на ощупь и которые вечно настойчиво лезут мне в нос, когда мы с тобой обнимаемся, лёжа на кровати. Обожаю, каким заспанным ты выглядишь по утрам, как бормочешь что-то нечленораздельное спросонья. Как забираешь якобы случайно мои вещи и ходишь в них так гордо, словно они сшиты все для тебя. Как ты загораешься, когда пишешь музыку или рассказываешь мне про свою очередную идею, как буквально весь вибрируешь в эти моменты — я сам весь моментально таю, наблюдая за тобой таким со стороны. Я люблю тебя любым: с холодными руками и ногами, которыми ты жмёшься ко мне в попытках самому согреться; с уставшими глазами после сложного рабочего дня; с отросшей бородой и спутанными волосами, потому что у тебя отпуск, и ты отказываешься идти к парикмахеру; с сопливым носом и температурой, ведь ты до чёртиков ответственный и ни за что не подведёшь команду; с абсолютно глупыми шутками, с забавными рожицами, с высоким или низким голосом — неважно. Потому что я люблю тебя всего без всяких исключений...» Антон останавливается и делает рванный и глубокий вдох. Чернила перед глазами пляшут. Они вдруг теряют чёткость, размываются, плывут куда-то далеко и так быстро, что Антон не успевает ухватиться за их аккуратные, вычурные хвостики. И носом шмыгает он точно отвратительно и чересчур громко. — «...Эти годы, что мы провели вместе, были для меня самыми счастливыми. Потому что я мог, наконец, целовать тебя столько, сколько пожелаю, трогать тебя, обнимать, спать с тобой в одной квартире и в одной постели. Просыпаться и первым делом видеть тебя, чувствовать тебя, дышать только тобой. И очень сильно хочется надеяться, что с твоей стороны всё это тоже максимально взаимно. Ведь я планирую провести с тобой весь остаток своей жизни. А теперь, пожалуйста, посмотри на меня». Антон вновь хлюпает носом, вытирает спешно глаза обратной стороной ладони и поднимает на Арсения свой взгляд. Он выглядит абсолютно так же, как Антон себя сейчас ощущает — и наверняка так же, как и сам смотрится со стороны. На слегка покрасневшем лице расписаны все мысли, все эмоции: нежность, чувственность, уязвимость, открытость. Словно буквально выведены цветной ручкой. Антону жутко хочется прижаться и Арсения поцеловать. — Арс... — Стой, — мягко перебивает тот. И голос у него такой тихий и едва слышный, что внутри всё снова горит и бушует. — Сначала ответь мне на один вопрос, ладно? — Ладно. — Всё, что я написал, я написал от чистого сердца. Ты же знаешь? — Ну конечно же, знаю, Арс. И я тоже тебя безумно сильно люблю, слышишь? — Антон всё же не выдерживает и накрывает руку Арсения своими, поднося чужое-родное запястье к губам и целуя. Арсений криво улыбается, зачёсывает ласково второй рукой выбившиеся у Антона кудряшки. — Слышу. — Точно? Я могу ещё хоть сотню раз повторить: люблю, люблю, люблю... — и каждое «люблю» сопровождает новым поцелуем. — Я и без сотни слов прекрасно вижу всё глазами и ощущаю сердцем. — Тогда чего тянешь с вопросом? Я тут, между прочим, не молодею. А ты — так тем более. Они оба мокро смеются. — Извини, — фыркает Арсений, пробегая кончиками пальцев по влажной щеке. — Что это я действительно... Совсем не следую уже своему сценарию. — Он тянется в карман и достаёт оттуда маленькую вельветовую коробочку, которая совсем слабо, но дрожит, восседая на ладони. Кольцо внутри переливается ярким блеском даже в обычном свете ламп. — Антон. Ты выйдешь за меня? Затаив дыхание, Антон сглатывает слюну. — Да, — выдыхает он и хихикает. — Да, Арс. Да. Абсолютное и бесповоротное да. И, наплевав на все приличия, врезается в Арсения губами. Пальцы путаются в волосах и больно тянут, а зубы неприятно ударяются друг о друга — к чёрту. Сейчас это неважно. Потому что Арсений остервенело целует его в ответ, жмётся ближе, сопит облегчённо и — самое главное — широко улыбается. Вместе они дышат одним на двоих воздухом, трутся носами, пуще размазывая по щекам общие слёзы. В голове набатом звучат все слова Арсения, которые тот аккуратно вывел на бумаге, и Антон плывёт, теряется, растворяется в собственных переполняющих его эмоциях, в чужом-родном одеколоне, в ощущении чужой-родной хлопковой рубашки на своей же коже, в звуках любимого голоса. В какой-то момент Арсений отстраняется. Но прежде чем Антон успевает возмутиться, на безымянный палец опускается кольцо: широкое, усыпанное по краям мелкими светло-голубыми камнями и замысловатыми узорами. Пускай Серёжа и выиграл целый сезон, пускай забрал себе те шестьсот тысяч. Антон же получил нечто в разы ценнее — намного лучше, в сотни, тысячи, миллионы раз. И если ради этого счастья придётся проиграть в настолки снова — он сделает это даже не задумываясь.