We Were His Home

Зима держала дом за горло. Он будто сжался — не от холода, а от тишины. От того, что все в нём говорили шёпотом. Даже плита щёлкала аккуратнее, будто тоже знала: в этом доме кто-то умирает, но никто не признаётся. Катрина проснулась рано. Слишком рано — как бывает, когда спать больше невыносимо, а бодрствовать больно. Она не смотрела в окно, потому что знала — там будет снег. Он шёл всю ночь. Наверное, будет тихим. Слишком красивым для такого дня. Кухня встретила её ледяным воздухом и запахом заварки. Она поставила чайник. Без магии. Руками. Так тише. Взяла кружку, ту, которую всегда выбирал отец — чёрную, с вытертой эмблемой Слизерина. Папа говорил, что она «неподходящая для травяного чая». Но пил только из неё. На стол легла открытая тетрадь. Её пальцы сжались на ручке, но писать она не стала. Пока нет. — Ты опять рано встала, — голос был сдержанным, чуть охрипшим. Катрина не обернулась. Она знала — Тимоти стоит в дверях, растрёпанный, в футболке с короткими рукавами, несмотря на декабрь. — Папа плохо спал, — сказала она тихо. — Он плохо спит последние два месяца. Это новость? Катрина наливала кипяток в кружку медленно, как будто от точности движения зависело, доживёт ли утро до конца. — Он просил чай с липой. — Он не пьёт липу. Он ненавидел липу. — Сейчас пьёт. Тимоти прошёл мимо, зацепив плечом её локоть. Сел. Поставил ноги на стул напротив. Зябко вздохнул, но не попросил плед. Катрина поставила перед ним чашку. Он не смотрел. — Ты уже написала ему что-то? — спросил он. Она кивнула. — Но не отдала. Он был уставший вчера. — Он всегда уставший, — отрезал Тимоти. — Мы делаем вид, что не замечаем. Джеймс притворяется. Ты..ты вообще пишешь, как будто это помогает. Катрина крепче сжала кружку. — А ты молчишь, как будто это делает тебя сильнее. Пауза. Он смотрел на стол. Она — на чай. А где-то наверху, за тонкими стенами, тихо скрипнула кровать. — Я сегодня к нему зайду, — сказала Катрина. — Не надо, — ответил Тимоти. — Он всё равно притворится, что всё в порядке. — Я хочу, чтобы он хотя бы знал, что мы помним. Что мы рядом. — Он знает. Мы просто..боимся сказать это вслух. Катрина впервые подняла взгляд. — Ты боишься? Тимоти хотел ответить резко. Укусить. Отколоться. Но его губы сжались. Он сглотнул. — Я боюсь, что..если я скажу, что он умирает — он умрёт прямо в этот момент. Будто это произнесёт конец. И всё. Катрина кивнула. Очень медленно. — Я тоже. На кухне повисла тишина. Только чайник булькал где-то в глубине, а на окне снег начал таять от их дыхания. Регулус Блэк был ещё жив. Катрина снова села. Чай остыл. Тимоти пил свой, не глядя в кружку — как будто вкус был чем-то лишним. — Ты был у него вчера? — спросила она, не поднимая глаз. — Зашёл на минуту. Сказал, что Тонкс прислала новость из департамента. — Что он ответил? — Что она всегда была громкой. — Это.. В его стиле. Тимоти кивнул. — Он шутит. Всё ещё. Даже когда..ну. — Я знаю, — Катрина выдохнула. — Он не хочет, чтобы мы боялись. — А мы всё равно боимся. На мгновение оба замолчали. Катрина снова провела пальцем по ободку чашки. — А если он не проснётся? Сегодня. Завтра. Вот просто.. — Не говори так. — Но если.. — Не говори. Его голос стал жёстче. Резче. Он посмотрел на неё, и в глазах было не злость — отчаяние, которому не дали формы. — Если ты скажешь это вслух, — продолжил он тише, — это как будто разрешишь этому случиться. — Это и так случается, Тим. — …Я знаю. Катрина посмотрела на него впервые за утро — долго. Тимоти выглядел как взрослый, но сидел, прижав колени к груди, будто всё ещё был ребёнком. И он дрожал. Она протянула руку — легонько, пальцами к пальцам. Он не отстранился. Только сжал её руку в своей. — Ты ненавидишь, что я молчу, — сказал он. — А ты ненавидишь, что я пишу. — И всё равно мы здесь. Вместе. — Потому что он всё ещё дышит. В этот момент дверь скрипнула. Они не вздрогнули. Просто посмотрели — почти одновременно. На пороге стоял Джеймс. В мятой рубашке, волосы растрёпаны, лицо усталое, но глаза пытались быть мягкими. — Доброе утро, — сказал он. Голос был ровным. Слишком ровным. Катрина встала. — Он спал? — Почти не спал. — Ты был рядом? Джеймс кивнул. — Всю ночь. Он..просил, чтобы я не оставлял. Тимоти отвёл взгляд. — Он что-то сказал? Пауза. — Он сказал: «Я не хочу, чтобы они помнили меня больным.» —..поздно, — прошептал Тимоти. — Мы уже это помним. Джеймс подошёл. Встал между ними, не зная — сесть, уйти, обнять. Он выбрал ничего. — Я сварю суп. Он, может, захочет позже. — Мы уже заварили ему чай, — сказала Катрина. — Из липы, — добавил Тимоти. — Он её ненавидел, — Джеймс слабо усмехнулся. — А теперь пьёт, — хором сказали дети. И в этот момент, короткий, почти смешной — они все улыбнулись. Тихо. Скорбно. Но вместе. Его комната была полутёмной. Зелёные шторы пропускали немного света — достаточно, чтобы видеть силуэты, но не лица. Регулус лежал, не двигаясь, как будто боялся разбудить собственное тело. Джеймс сидел рядом. На его коленях — одеяло, а руки лежали поверх постели, не касаясь. Контакт — иногда слишком. Иногда — единственное, что ещё спасало. — Ты уснул, — тихо сказал Джеймс. — Я слышал снег, — прошептал Регулус. Голос был слабее, чем вчера. Не хриплый. Просто..меньше. — Его много. Катрина хочет слепить сову во дворе. — Это хорошо. Пусть лепит. — Тимоти говорит, что это бессмысленно. — Он всегда всё усложняет. Пауза. Джеймс слегка кивнул, хоть Регулус не смотрел. — Ты снова забыл своё имя утром, — сказал Джеймс, почти без укоров. — Я вспомнил. Сначала назвал себя Сириусом. — Это всё ещё лучше, чем "мистер Снейп". — Боже, ты это помнишь? — Конечно. Я не забываю вещи, которые ты предпочёл бы стереть. На миг — почти улыбка. Почти. — Джеймс… — Мм? — Они..как? — Катрина держится. Тимоти молчит. — Значит, всё хуже, чем я думал. — Да. Регулус с трудом повернул голову, глаза медленно нашли взгляд Джеймса. — Они будут жить. Без меня? Джеймс замер. Потом выдохнул. — Да. Будут. — Без..срывов? — Без тебя — да. Без боли — нет. Регулус кивнул. Очень слабо. — Я хотел бы остаться. — Я знаю. — Но ты ведь тоже… — Что? — Хотел бы, чтобы я остался? Молчание. — Да, — сказал Джеймс. — Честно, я бы хотел остаться рядом с тобой даже тогда, когда ты уже не помнишь, как меня зовут. Хоть всю жизнь. — Даже если я назову тебя Поттером? — Даже если ты будешь звать меня Пивзом. Регулус усмехнулся — чуть. Потом поморщился. Усмешка быстро ушла с лица. Он прикрыл глаза. — Я устал. — Лежи. Отдыхай.  — Скажи детям… — Сам скажешь. Потом. — Джеймс. — М? Регулус открыл глаза снова. Очень тихо: — Я боюсь за них больше, чем за себя. Джеймс протянул руку. Коснулся пальцами его запястья. — А я боюсь за тебя. — Глупый. — Твой. Регулус закрыл глаза. — Разбуди меня… — Когда? — Когда я снова стану собой. *** Комната Тимоти была тёмной, хотя день уже шел к полудню. Он не зажигал свет. Только сдвинул штору на пару сантиметров, чтобы видеть снег — он падал бесшумно, будто боялся потревожить чью-то боль. На коленях у него — дневник. Старый, с треснутым корешком, зачарованный так, чтобы открываться только от отпечатка его пальцев. Одна страница была пустой. На другой — имя: Дамиан. Тимоти держал перо в пальцах, сжал его слишком крепко. Пальцы были белыми. Губы — сжаты. Глаза — сухие. Он начал писать. Привет. Я не знаю, зачем пишу. Наверное, потому что ты единственный, кому можно это всё сказать, не ожидая сочувствия или ответа вроде: “держись”. Папа умирает. Не так, как в книгах. Не трагично. Не героически. Просто — уходит. Медленно. И самое паршивое — никто этого не говорит вслух. Катрина варит ему чай, будто травы могут заменить время. Джеймс шутит, как будто если будет смеяться громко, смерть оглохнет и пройдёт мимо. А я? Я просто сижу. Смотрю на него и думаю, как я буду дышать, когда он перестанет. Папа. Регулус. Человек, который учил меня чистить палочку и говорить “нет”. Который обнимал меня, как будто боялся раздавить. Который смотрел — и я знал, что я не один. А теперь я один. Он ещё здесь, а я уже чувствую, что остаётся только пустое кресло. И знаешь, что самое страшное? Мне не хочется, чтобы он умер — но мне ещё страшнее, что он будет страдать.И я не знаю, кого просить: пусть уйдёт быстро? Или пусть задержится хоть на день? Я пишу тебе, потому что ты — реальный. Ты не будешь говорить “это пройдёт” или “будь сильным”. Ты просто — прочитаешь. И, может быть, если ты это прочитаешь — я не развалюсь сегодня. — Тим. Он не перечитывал. Просто зачаровал страницу. Словно выпустил из себя что-то, что иначе бы его сожгло. А за окном снег всё ещё падал. И где-то в другой части дома, в полусне, Регулус тихо шептал имя, которое никто не расслышал. *** Катрина закрыла дверь в комнату и повернула замок. Не потому что боялась, что кто-то войдёт. А потому что ей нужно было быть одной, хотя бы десять минут. Села на пол, облокотившись спиной о шкаф. Колени подтянула к груди. Руки дрожали. Но она не плакала сразу. Она просто сидела. И дышала. Как будто если не двигаться — сердце не разобьётся. На полу перед ней — листы с домашкой. Книжка с заметками по чарам. И чашка с недопитым ромашковым чаем. Остывшим. Как всё в этом доме. Её губы дрогнули. Ресницы защипало. Она потянулась к полке, достала из ящика тетрадь. Ту самую. Где “не для школы. Для себя”. Где только для него. Открыла. Начала писать. Почти сразу — рука сорвалась, чернила пошли криво, одна капля упала — это была не чернила. Слеза. Пап, Я не умею об этом говорить. Даже внутри. Даже здесь. Все говорят шёпотом. Ты молчишь. Джеймс улыбается. Тимми не смотрит в глаза. А я..я просто хочу, чтобы ты сказал мне “всё нормально, Катрина”. Как раньше. Ты даже не знаешь, что я слышала вчера. Как Джеймс сказал, что “осталось не так много времени”. Он говорил это, будто обсуждает прогноз погоды. А я держу себя за рот, когда одна. Потому что если  начну — не остановлюсь. Ты всё ещё тут. Но я уже скучаю. Скучаю по тебе, который пил кофе и забывал про сахар. По тебе, который чесал затылок, когда не знал, как хвалить. Я не хочу, чтобы ты умер. Но я не знаю, как жить, когда ты умрёшь. И мне никто не скажет, как. — Катрина Когда она закончила, тетрадь легла на пол. Катрина прижалась лбом к коленям. Слёзы шли долго. Не всхлипывая. Не крича. Просто капали. Одна за одной. И никого рядом не было. И это было и страшно, и нужно. *** Прошло несколько дней. Дом жил на замедленном дыхании. Тимоти почти не выходил из комнаты. Джеймс — наоборот, почти не заходил в дом. Катрина..Катрина просто делала всё, что могла. Готовила. Застилала постель. Читала вслух. Прятала свои слёзы в ванной, под звуки воды. Регулус всё чаще спал. Долго. Без снов. Он говорил мало. А иногда, когда открывал глаза — казалось, что уже издалека.  В то утро было особенно тихо. Снег лёг плотно, без звука. Воздух в доме — словно не двигался. Даже магия, казалось, притихла. Катрина взяла чашку с мятой. Поднималась по лестнице, медленно. Стараясь не расплескать. Стараясь быть полезной. Она дошла до двери спальни. Постояла. Постучала — легко. Три раза. — Папа? — спросила она почти шёпотом. — Я..я принесла тебе чай. Ответа не было. Но это уже бывало. Катрина повернула ручку. Открыла дверь. В комнате было прохладно. Зелёные шторы чуть колыхались от сквозняка. Воздух пах тем, как пахнут комнаты, в которых долго спали — травой, телом, и чем-то… неживым. Он лежал спокойно. На спине. Руки — поверх одеяла. Грудь..не поднималась. Катрина вошла ближе. — Папа? — голос дрогнул. Чашка в руке стала слишком тяжёлой. Она поставила её на стол. Подошла вплотную. Его лицо было ровным. Без боли. Без выражения. Как будто он уснул во сне. Катрина стояла так долго. Просто смотрела. Потом медленно села на край кровати. Очень осторожно. Протянула руку. Коснулась его ладони. Холодная. Но не страшная. Просто..уже не его. — Ты..не сказал “прощай”. — Ты обещал, что я услышу..что ты меня помнишь. Катрина наклонилась, положила лоб к его плечу. И только тогда — всё внутри сорвалось. Она  сидела на кровати. Ладонь на его руке. Голова склонилась к плечу. Сначала она просто дышала. Ровно. Тихо. Как будто пыталась убедить себя: “Он просто спит. Он просто… отдыхает.” Но тело уже знало. Холод был не тот. Покой — не живой. И пустота в комнате — безвозвратная. — Папа? — выдох. — Ну давай. Пожалуйста. Дыши. Просто..вдохни. Молчание. — Папа..пожалуйста, ну же.. Она стиснула зубы. Слёзы хлынули резко. Горячие, плотные. Щёки горели. И вдруг — всё обрушилось. Катрина вскочила. — Ты не мог. Ты НЕ МОГ так просто уйти. — Я же была здесь! Я же пришла! Почему ты не подождал?! Она схватила чашку с чаем — и с размаху бросила в стену. Она разлетелась на осколки. Звон был оглушительным. Словно мир треснул вместе с ней. — Ты обещал! Ты сказал  ещё не скоро! Катрина упала на колени у края кровати. Сжала простыню в кулаках. Головой — к животу. И просто кричала. Ни слов. Ни фраз. Только звук. Сырой, рваный, без воздуха. Это был не плач. Это было горе. Она била по матрасу. Снова. Снова. Джеймс подскочил со стула в гостиной. Тимоти выбежал из своей комнаты одновременно. — Катрина? — Джеймс срывался.  Они оба взлетели по лестнице. Раскрыли дверь почти одновременно. И замерли. Катрина сидела на полу. Вся скукоженная. Спиной к кровати. Лицо в руках. Плечи — в рывках. Вокруг — осколки чашки. Пятна чая на полу. Сбитый плед. А на кровати — Регулус. Спокойный. Тихий. Ушедший. Джеймс застыл. На мгновение — просто стоял. Потом резко, шаг за шагом, подошёл к кровати. — Реджи.. Он коснулся его щеки. И сразу отдёрнул руку. Медленно опустился на край кровати. Сгорбился. Смотрел в никуда. Тимоти стоял у двери. Глаза расширены. Он не верил. Он не хотел верить. — Папа?.. Он сделал шаг. Потом ещё. Но не подошёл к кровати. Он опустился рядом с Катриной. — Катрин.. Солнце… Он обнял её. Сначала она билась в его руках. Кричала. Срывалась. А потом — просто прижалась. Они сидели на полу. Сцепленные. Джеймс — у постели. Без движения. Катрина — в истерике. Тимоти — дрожал, но держал её крепко. И в этой комнате было только одно ощущение: Он ушёл. Пока мы не смотрели. Комната напоминала стекло после удара. Треснула — но ещё держалась. Катрина лежала, прижавшись к Тимоти. Она уже не кричала. Но каждое её всхлипывание звучало так, будто внутри что-то рвалось заново. Тимоти сидел на полу, руки вокруг её плеч. Он не плакал. Но лицо его стало каменным. И в глазах — не слёзы, а огонь. Он смотрел вперёд. На кровать. На Регулуса. На отца. Который больше не дышал. Который всегда был там, где надо. Пока вдруг не стал там, откуда не вернуться. Катрина слабо сжала его руку. — Он обещал, что будет говорить со мной, даже если станет хуже, — прошептала она. — Он сказал, что я услышу, когда он..когда… Голос сорвался. Она попыталась подняться — не получилось. Просто опустила голову на плечо брата. Тимоти не ответил. Он сглотнул. И вдруг прошептал: — Он ушёл не сказав ни слова. Катрина замерла. А потом снова заплакала — тихо, с приглушёнными всхлипами, как будто стыдилась. Но он не отстранился. Просто гладил её по спине. Медленно. Ровно. Так, как гладил её отец.  У кровати всё ещё сидел Джеймс. Он не двигался. Руки лежали на его коленях. Голова опущена. Плечи — недвижимы. — Я сидел рядом всю ночь, — сказал он наконец. Тихо. — А потом на минуту..на минуту я вышел, Катрина. Я хотел просто воды. Одну минуту. Они не ответили. Джеймс поднял взгляд. В голосе не было обвинения. Только пустота: — Он ушёл, пока я наливал воду. Он встал. Медленно подошёл. Встал рядом с детьми. Опустился на пол. — Я не успел сказать ему, что он сделал всё правильно. Что он..что он был хорошим отцом. Катрина посмотрела на него сквозь слёзы. — Он знал. Он знал это. Джеймс покачал головой. — А если не знал? А если он ушёл с чувством, что всё испортил? Что не был с вами до конца? Тимоти наконец заговорил. Голос был тихим. Но железным. — Он был с нами. До самого последнего вздоха. Даже если мы его не услышали. Молчание. Катрина между ними. Тимоти — справа. Джеймс — слева. Они сидели на полу. Рядом с кроватью. С телом. Без голоса. Без слёз. Без времени. И в этой комнате, в этой минуте, в этом дом — больше не было “потом”. Комната медленно остывала. Окна запотели от дыхания. И даже смерть казалась здесь очень живой — потому что всё ещё кто-то шептал, кто-то дышал, кто-то смотрел. Катрина всё тише вздрагивала у него в руках. Слёзы больше не шли. Грудь тяжело поднималась. И где-то между очередным всхлипом — она уснула. Не резко. Не “выключилась”. Просто затихла, как если бы внутри неё всё сдалось. Тимоти почувствовал, как её вес стал полным. Как руки ослабли. Он заглянул в её лицо. Смятые ресницы. Слёзы на висках. Открытые губы. Он не стал звать. Не стал будить. Он просто поднял её на руки. Осторожно. Почти по-детски. Катрина была лёгкая. И в этот момент — маленькая.Как когда-то в детстве, когда он нёс её с сада, потому что она уснула у него на коленях. Он вынес её из комнаты. Медленно. Тихо. Шаг за шагом, как будто каждый метр — обрыв. Джеймс не пошёл за ним. Только встал у двери спальни. Смотрел. Тимоти открыл дверь в её комнату. Аккуратно опустил Катрину на кровать. Плечи дрожали, но не от веса. Он накрыл её пледом. Зажёг небольшую лампу. И задержался. Смотрел на неё. На то, как она свернулась. Как будто, если спрятаться — всё можно отменить. Он наклонился, поправил выбившийся локон. И прошептал — еле слышно: — Папа бы гордился тобой. Потом вышел. Закрыл за собой. И не пошёл в свою комнату. Не к Джеймсу. А в сад. Снег всё ещё падал. Медленно. Чисто. Как будто мир хотел быть слишком белым, чтобы его испачкали эмоции. Он прошёл до скамейки. Сел. Опустил голову. И только тогда — всё вырвалось. Он закрыл лицо руками. Впился ногтями в щёки. Рычал — глухо, в ладони, как будто его рвало. Это было не “плакать”. Это было: "отдай, что держал в себе всё это время". Он ударил кулаком по деревянной спинке. Один. Ещё. Он шептал: — Ты должен был остаться. Я же не спросил у тебя всё. Я.. я..папа, блядь, ты СЛЫШИШЬ?! Я НЕ СПРОСИЛ! И снег падал на плечи. И волосы прилипали к вискам. И дыхание вырывалось белым. А Тимоти, впервые, не прятался. Он сидел на скамейке в саду, его тело слегка дрожало от холода, но не только от него. Весь мир вокруг будто замер, а он, словно стоял на краю пропасти, не зная, как дальше дышать. Всё, что случилось за последние дни, было настолько тяжёлым, что он даже не мог найти слов, чтобы это выразить. Сердце болело, было словно что-то тяжёлое, застрявшее внутри. Тимоти вытер глаза, но слёзы снова хлынули, безостановочно. Он не мог остановиться. Это было слишком тяжело — слишком неоправданно. Как могло всё закончиться так быстро? Как он мог не успеть сказать всё, что нужно было Тимоти снова закрыл лицо руками, снова сдавив виски. Почти что в отчаянии, он всхлипывал, как если бы слёзы могли хотя бы немного облегчить эту боль. Но ничего не облегчало. Всё оставалось. Папа. Почему ты ушёл? Почему так внезапно? Почему я не успел? Почему ты не сказал мне, что ты уйдёшь? Он опустил голову, давая слёзам покатиться по лицу, и в какой-то момент, не выдержав всего, что накопилось, Тимоти рухнул на колени в снег. Тело словно разом ослабло, его хватка на мире ослабла. Он был один. Совсем один. — Я не могу... — прошептал он, почти не в силах поверить в происходящее.  Он не мог поверить, что его отец был мёртв. Что он уже не вернётся. Его грудь сжалась от боли, а внутренний мир как будто разломался на части. Тимоти опустил голову, взгляд бессильный и размытый, будто мир стал лишённым смысла. Он, сын Регулуса, сидел один в снегу, и все чувства, которые он пытался скрывать, теперь накрыли его с головой. Он почувствовал тяжёлую, душащую пустоту. — Мне нужен Дамиан... — выдохнул он сквозь всхлипы, как будто его слова могли вернуть хоть немного покоя. Тимоти не знал, как долго он сидел там, но на какой-то момент ему стало легче, как будто, наконец, он позволил себе эту слабость — он позволил себе чувствовать. Он снова склонился, всхлипывая, но вдруг, словно по интуиции, он сделал нечто, что могло стать его спасением. Тимоти вытер лицо, сосредоточился и глубоко вдохнул. Его слова, полные боли, прозвучали снова. — Дамиан... мне нужно, чтобы ты был рядом. Никаких сомнений. Он знал, что должен быть рядом с ним, и что именно он может сейчас дать Тимоти хоть немного утешения. Он не раздумывал. Не думал. Он просто трансгрессировал, не оставив места для сомнений, в этот дом, к которому он так тянулся в эти моменты одиночества. В мгновение ока он оказался внутри. Стены вокруг казались ему чем-то гораздо теплее, чем то, что оставил позади. Дамиан. Там, где был он, всё становилось чуть более терпимым. Тимоти не успел осознать, как его тело перенесло через порог. Один момент — он был в саду, охваченный холодом и внутренним разрушением, а следующий — стоял в гостиной, едва ли замечая знакомые вещи вокруг. Дамиан сидел на диване, его глаза встретились с Тимоти, но тот даже не успел сказать ни слова. Он почувствовал, как его грудь сжалась, а из глаз снова потекли слёзы, неудержимые и горячие. Он не был готов, не был готов быть таким уязвимым, но эмоции накрыли его, и он рухнул на колени перед Дамианом, не в силах вымолвить и слова. Все, что он мог — это смотреть в глаза Дамиану, и слёзы катились, как будто не было конца. Он не знал, сколько времени прошло, и не знал, как и что сказать, чтобы хоть немного облегчить этот груз. Дамиан не сразу среагировал. Он сидел неподвижно, его глаза выражали смесь заботы и тревоги. Он видел, как сильно Тимоти разрушён. И без слов встал с места, подойдя к нему. Он опустился на колени, тоже перед ним, не нуждаясь в вопросах. — Тимоти, — его голос был тихим, но твердым. — Ты не один, ты слышишь? Тимоти не мог ответить. Он просто прижался к Дамиану, как будто в его руках могла быть хоть какая-то безопасность, хоть какое-то утешение. Дамиан обнял его крепко, поддерживая его лицо, потёр его волосы, как когда-то в детстве, когда тот был ещё совсем маленьким. — Мне так жаль. — Он прошептал, его голос дрожал. — Ты не один. Я рядом. Тимоти продолжал всхлипывать, обвив руки вокруг Дамиана. Он не знал, сколько времени прошло, но был уверен, что в этот момент ему не нужно слов, ему не нужно ничего, кроме этого тепла. Тимоти, ты не один. Я всегда буду рядом. Дамиан продолжал держать его в своих руках, давая ему время, давая ему то пространство, которое так необходимо для того, чтобы справиться с болью. Тимоти продолжал сидеть в объятиях Дамиана, его слёзы постепенно успокаивались, но внутренний груз не отпускал. Он не мог объяснить, что именно в нем так болит — возможно, это был страх, что всё изменилось, возможно, ощущение пустоты, которую оставил уход Регулуса. Но в данный момент ему не нужно было слов. Он просто держался за Дамиана, чувствуя его присутствие рядом. Дамиан держал его крепко, не отпуская, стараясь быть опорой, которой так не хватало в этот момент. Он понимал, как тяжело, как невозможно было принять происходящее. Его пальцы тихо играли с волосами Тимоти, успокаивая его, помогая вернуться хотя бы на секунду в реальность, где он не один. Поток слёз в какой-то момент начал замедляться, и в воздухе повисла тишина. Тимоти всё ещё не мог говорить, но всё, что ему было нужно — это ощущение того, что он не один в этом мире. Когда дверь в гостиную слегка приоткрылась, и на пороге появились Барти и Эван, они мгновенно поняли, что что-то произошло. Барти был первым, кто сделал шаг внутрь, его взгляд тут же устремился на Тимоти и Дамиана, сидящих на полу. Лицо Барти сразу стало серьёзным, но он постарался сохранить спокойствие, чтобы не усугубить и без того тяжёлую атмосферу. Эван последовал за ним, останавливаясь рядом с Барти и обводя взглядом комнату. Он не стал сразу говорить, чувствуя, что им нужно просто быть рядом. Эван всегда был тем, кто мог дать пространство для чувств, даже если сам переживал сильные эмоции. — Тимоти, — Барти подошёл к нему, опустился на колено рядом и осторожно положил руку на его плечо. — Мы все здесь для тебя, ты знаешь это, да? Тимоти, не поднимая головы, просто кивнул, его слёзы не прекращались, но он чувствовал, что не один. Эта поддержка, которая не требовала слов, была для него важной. Он ещё не мог собраться с силами, но ощущение того, что кто-то рядом, немного уменьшало боль. — Ты не один, Тим. Никогда не будешь один, — добавил Эван, подходя ближе.  Он присел на корточки перед ним, и хотя его лицо тоже было грустным, он постарался улыбнуться, чтобы поддержать, хоть и с трудом. — Мы все чувствуем твою боль. И ты можешь на нас рассчитывать в любой момент. Тимоти обнял себя за плечи и, наконец, поднял голову. Его глаза встретились с Эваном, и он почувствовал, как его грудь сжимается от эмоций. Он не мог ничего сказать, но в его взгляде читалась благодарность за их присутствие. Он был не один. Барти и Эван сели рядом, обвив руки вокруг Тимоти, поддерживая его в этом моменте. Прошло некоторое время, прежде чем слёзы начали утихать, и тишина заполнила комнату. Она была не мёртвой, а спокойной, даже если в ней было ощущение утраты. — Тимоти, — Барти сказал тихо, но с уверенностью, — ты очень сильный. И всё будет хорошо. Мы будем рядом. Тимоти не ответил, но его взгляд говорил сам за себя. Он не был готов принять всё до конца, но в этот момент, рядом с Дамианом и его родителями, он чувствовал, что не один в этом мире. *** Прошло три дня после похорон. Сад у заднего крыла дома стоял тише обычного. Даже магические птицы, живущие в кустах, не издавали звуков. Казалось, трава под ногами чувствовала, куда ведёт дорожка. И само небо над этим местом было… мягким. Не скорбным, нет — просто уставшим. Катрина сидела у надгробия. Колени поджаты,  куртка лежит комом рядом, как будто её больше не хочется носить. В руках — тетрадь. Та самая. На коленях — раскрытая страница. Почерк немного дрожит, но всё ещё прямой. Строчки написаны с перерывами, будто между ними кто-то дышал слишком медленно. "Пап, я знаю, что ты не услышишь это. Но я всё равно пишу тебе." "Сегодня я не смогла съесть утреннюю кашу. Джеймс сказал, что ты всегда настаивал на завтраке. Мне стало хуже от этого." "А потом я вспомнила, как ты однажды сказал: «Не запоминай меня больным». И я разозлилась. Потому что это всё, что теперь помню." "Я стараюсь, правда. Смотрю в зеркало и говорю себе — ты сильная, Катрина Поттер-Блэк. А потом думаю: ну и зачем мне быть сильной, если тебя нет, чтобы это увидеть?" Она перевернула страницу. Ветер чуть дёрнул уголок, но она придержала. Читала вслух. Не громко. Не плача. Просто шла по строчкам, как по лесу, в котором не было тропы, но было чувство: надо дойти. "Помнишь, как ты учил меня держать палочку? Говорил, что движение — это не просто форма, это чувство. Так вот. Все мои заклинания сейчас — пустые. Потому что ты больше не говоришь: «Молодец, Кэт»." "Я бы хотела, чтобы ты увидел, как я выросла. Не просто формой. А вот так — сидящей на земле, с разбитым сердцем, но не сломленной." Она закрыла тетрадь. Помолчала. Потом достала из внутреннего кармана маленький клочок пергамента. Её почерк — очень ранний. На нём всего три слова, криво, детской рукой: "Папа, я рядом." Катрина положила его к надгробию. Встала. — Я всё ещё рядом, — прошептала она. — Просто теперь мне будет сложнее доказать это. И ушла. Без пафоса. Без оборачивания. Просто пошла обратно. К тем, кто ещё остался. Чтобы продолжать. Для него. И в себе. Сад снова замер. Лучи солнца пробивались сквозь листву, ложились на мрамор так, будто кто-то хотел согреть его. Надгробие не было холодным. Оно было чужим. Как будто не могло до конца поверить, что на нём вырезано имя: РЕГУЛУС АРКТУРУС БЛЭК Любим. Упрям. Остался в нас. Через несколько минут после Катрин пришёл Джеймс. Он не нёс цветов. Он не нёс тетрадей, фотографий, шарфов. Он нёс молчание, которое давно уже не мог удержать. Он встал напротив камня. Руки в карманах. Взгляд — вниз. Плечи опущены. Он молчал долго. Слишком долго. Пока наконец голос не сорвался сам: — Придурок, — сказал он хрипло. — Ты..чёртов, упрямый, до боли правильный, закрытый человек. Я ненавижу, что ты ушёл раньше. Он провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть что-то. Может — всё. — Мы же договаривались, помнишь? Что старость будет твоей проблемой. Я — дурачусь, ты — нудишь. Я — забываю палочку, ты — шипишь: «Головой надо думать, Поттер». Это было правило. Он уселся на землю рядом, не обращая внимания на снег, на холод, на позу. Смотрел на надпись. Смотрел — и не видел. Слёзы застилали глаза. — Тимоти держится. Катрина… сильнее, чем я думал. Но они оба не говорят. Потому что я..не даю им. Я всё делаю, чтобы никто не почувствовал, как мне больно. Потому что я считал, что если я сломаюсь — они сломаются тоже. Он замолчал. А потом — выдохнул. И из него вырвался звук, которого боялся даже он сам. Он заплакал. Не одинокая слеза. Не тихо. По-настоящему. Слёзы потекли, подбородок задрожал, плечи сжались. Он опустил голову, вжал лицо в ладони. И впервые за всё это время не стал сдерживаться. — Мне страшно без тебя, Рег. Честно. Страшно, потому что никто больше не скажет, что я идиот — так, чтобы в этом была забота. Никто не будет ставить чай без сахара, потому что «сахар — яд». Никто не будет дышать рядом в постели так, что я успокаиваюсь. Никто..не будет тебя. Он вытянул руку, коснулся мрамора. — Я люблю тебя. Всё ещё. Всегда. Даже сейчас. Даже когда ты лежишь здесь, а я должен дальше — сам. Он провёл пальцем по имени. И прошептал, еле слышно: — Прости, что не успел тебя удержать. Ветер качнул ветви над ним. И ему показалось — это был вздох. Не одобрение. Не прощание. Просто — «я слышу». Джеймс остался там надолго. Молча. Слёзы утихли, но горло всё ещё болело. Но в груди стало немного легче. Потому что он наконец сказал. *** Солнце уже клонилось к закату, но сад был по-прежнему тёплым. Небо стало розовато-золотым, как будто кто-то хотел смягчить вечер. Тимоти шёл медленно. В руках — ничего. Он не знал, зачем идёт. Не знал, что скажет. Не знал, готов ли он вообще. Прошло 10 дней с похорон. Он видел, как Катрина уходит туда — регулярно. Как Джеймс возвращается поздно, с чуть более покрасневшими глазами. Как Сириус смотрит на него с сочувствием, а Дамиан..молча держит его руку дольше обычного. Но он сам — не приходил. До этого дня. Он остановился перед надгробием. Просто стоял. Долго. Потом опустился на колени, не сразу касаясь земли — будто боялся спугнуть что-то, что может быть рядом. Молча. Без вступлений. — Привет, — сказал он наконец. Голос дрогнул. Он тут же закашлялся, будто пытался вернуть себе звучание. — Я..не знал, как..ну..это вообще работает? — Он усмехнулся, без радости. — Я говорю, ты слушаешь? Или я просто..говорю себе? Он потёр руки, чтобы согреть ладони, хотя было тепло. Скосил взгляд в сторону, потом снова посмотрел на надпись. РЕГУЛУС АРКТУРУС БЛЭК. — Я злюсь. Очень. Он сглотнул. — Злюсь, потому что ты обещал, что нас ещё много всего ждёт. Что ты выживешь. Просто выдохнул. — Ты ушёл. Не сказав. Не попрощавшись. Только..вот эти твои взгляды, когда ты всё понимал, а мы делали вид, что не догадываемся. Это было хуже всего. Потому что ты… ты всё понимал. А я — не мог даже спросить, что мне делать, когда ты..исчезнешь. Он опустил голову. Плечи дрогнули. — Катрина… она сильная. Но знаешь, пап, она тоже ребёнок. И ты всегда говорил, что я должен быть примером. А я даже палочку свою сломал. В порыве. Как маленький. Слёзы не шли. Он будто уже выплакал всё. Но голос — хрипел. — Я скучаю. Чёрт, как я скучаю. Мне кажется, что если я сейчас скажу твоё имя слишком громко — оно порежет мне горло. Он поднял взгляд. И прошептал: — Папа.. Ветер мягко качнул траву. Он замолчал. Просто остался там. На земле. С руками, зарытыми в колени. С тем самым именем на губах. И с тишиной, в которой уже можно было дышать, даже если боль осталась.