капитан хрупкого ветра

— Эй, детка! — голос Сокджина тонет в грохоте ночного Итэвона, но Чонгук все равно слышит. Слышит сквозь смех, музыку, скрежет шин и гул города — слышит, как собственный пульс, как биение неспокойного сердца. Потому что этот голос — якорь, острое воспоминание о чем-то, что давно следует забыть. Он оборачивается и ловит на себе его взгляд — теплый, настойчивый, всегда слишком заботливый. В этом взгляде — утопление. Медленное, тягучее, будто падаешь в густой мед и не хочешь оттуда выбираться. Итэвон бурлит вокруг: пятничный хохот, раскаленный воздух, запах алкоголя, сладкий дым кальянов, фонари, мечущие цветные блики по мокрому асфальту от недавно прошедшего дождя. Жар улиц липнет к коже, будто чужие руки, будто поцелуи, которых явно не просили. И люди безостановочно снуют туда-сюда, будто волны: красивые, опасные, но отчего-то бездушные, безликие. Город дышит под кожей — тяжело, жадно, как зверь, и Чон чувствует это пульсирующее дыхание у себя в венах. — Не меньше трехсот, помнишь? Старший лениво облокачивается локтем на открытую дверь черной машины. Тень скользит по его лицу, но свет от ярких вывесок выхватывает детали — высокие скулы, пухлые губы, которые сейчас изогнуты в ленивой, почти дразнящей улыбке. Чонгук сжимает кулаки. Не от злости — чтобы не шагнуть ближе. Он не видит марку машины. Неоновая лихорадка пляшет перед глазами, все рябит и мерцает, как в бреду. Но он знает, кто за рулем. Намджун. Постоянный. Один из тех, о ком шепчутся на улицах, между чужими поцелуями и запудренными синяками. Один из тех, кто оставляет след — не на теле. Под кожей. Чонгук знает о нем — не из слухов, не с улицы. От самого Сокджина. Вечерами, когда город немного выдыхается, когда не нужно торопиться, и можно просто молчать рядом, прислонившись спиной к холодной стене. Когда слова не важны, но все равно звучат. Обрывками. Через легкий смех и слишком длинные паузы. Он ловит то, что остается между строк. Теплую, почти детскую улыбку, не похожую на ту, которую Джин показывает клиентам. Ее не видно, если не знать, куда смотреть. Легкие морщинки у глаз, что собираются, когда он говорит о нем. А еще — тот особенный свет в глазах. Не от витрин. Изнутри. Из прошлого. Или из мечты, которую он, кажется, даже себе боится озвучить. И дыхание. Сбивчивое, неровное, как будто слово «он» каждый раз застревает в горле. Тонет в тишине, где все уже сказано, но еще не понято. Чонгук видит, как Джин смотрит на Намджуна — не так, как смотрят на обычного клиента. Не так, как на прохожего, даже не как на спасителя. А как на того, кому давно уже отдано все — только не сказано вслух. Как на дом, в который нельзя вернуться, но в котором все еще, в надежде, горит свет. И все внутри Чонгука с треском ломается. Потому что он не понимает. Если Джин любит — по-настоящему, трепетно, как умеют только такие, как он — тогда почему он все еще не там. Почему не рядом с Намджуном — не в машине, не дома, не в их общем утре. Почему все еще здесь, среди лязгающих дверей, дешевых сигарет, криков за стенами и одиночества, которое пахнет чужими руками. Почему он не отпускает прошлое, которое выжигает его изнутри. Все это застревает комом в горле невысказанными вопросами раз за разом, когда старший скрывается в черном салоне дорогого автомобиля. Чон кивает — едва заметно. Волны угольно-черных волос ложатся на лоб неряшливо, словно ветер сам старательно взъерошивает их. Он пятерней зачесывает непослушные пряди назад и прячет руки в карманах кожаной куртки. — Увидимся завтра, — бросает Сокджин, прежде чем сесть в автомобиль. Младший только улыбается в ответ — по-настоящему, мягко, с теплом, которое не требует ничего взамен. Улыбка эта почти домашняя, и на секунду кажется, что Сокджин задерживается, что-то хочет сказать — но все-таки прячется в темноте салона. Дверца тихо захлопывается, и неон снова размазывается по тонированному стеклу. Чонгук отступает назад, к привычной прохладе кирпичной стены. Прислоняется лопатками, вытягивает шею, как будто пытается стряхнуть что-то с себя. Смотрит вперед, на улицу. На людей. Их много и все куда-то спешат, перетекают мимо — отражения в лужах, силуэты в витринах. Иногда кто-то из них бросает взгляд в его сторону. Слишком долгий. Слишком цепкий. Ему такие не нравятся. Будто его уже раздевают, разбирают по частям, складывая в карман. Отворачивается, но не прячется. В который раз глотает едва не вырвавшиеся наружу едкие замечания.

🩹

В салоне «Генезиса» пахнет кожей, дорогим парфюмом и чем-то еще — расплавленной усталостью, сдавленным напряжением, которое никак не находит выхода. Тэхен ведет машину одной рукой. Вторая — покоится на бедре, чуть постукивая пальцами в такт неслышимому ритму. Он едет неспешно, словно не торопится туда, где его ждут. Или туда, откуда собирается уйти. Ночной город Киму нравится больше, чем суетной дневной. Сейчас не чувствуется напряжения — только вязкая тишина между фарами, блеск мокрого асфальта и редкие силуэты на тротуарах, уставшие, будто стертые до полупрозрачности. Все здесь будто дышит в такт его собственному сердцу — медленно, сдержанно, с глухим эхом. Он сворачивает с темных тихих улиц на Итэвон — и все меняется сразу. Звук. Свет. Люди. Гомон. Веселье, будто выставленное на витрину. Смех — громкий, пьяный, липкий. Все слишком яркое, слишком резкое. Как четкий прицельный выстрел в грудь. Резкий запах алкоголя, пряных духов и пота врывается в салон, едва он опускает окно на несколько сантиметров. На тротуарах толпа — кто-то смеется, кто-то курит, кто-то дерется или обнимается — все вперемешку. Тэхен медленно едет сквозь эту пульсирующую жизнь. Не спеша. Почти как турист в городе, который когда-то знал наизусть, а теперь узнает заново. Он не ищет никого. Но глаза все равно цепляются — за профили, за чужие движения, за пустоты между ними. Где-то здесь всегда можно найти то, что отвлечет. Или то, от чего станет хуже. Иногда — это одно и то же. Экран телефона мерцает. Имя, которое до недавнего времени вызывало у него мягкость в груди, теперь отзывается лишь легкой пульсацией в висках. Он проводит пальцем по дисплею. Голос с того конца немного сонный, будто не подозревающий. Или всего-то делающий вид. — Тэхен-а, ты когда приедешь домой? Он не сразу отвечает. Привычно ведет плечами, будто сбрасывает с них невидимый груз. Вздыхает и говорит голосом, в котором совершенно не слышится укор. — Еще не скоро. Ты один? — Что за вопрос... конечно. — Я был сегодня в офисе на Каннаме, — как бы между делом говорит Тэхен и немного сбавляет скорость — чуть дальше ярким красным загорается светофор. — Зашел в кофейню. Там бариста оказался разговорчивым. Говорит, видел тебя вчера с каким-то мужчиной. Вы держались за руки. Молчание. Липкое, тяжелое. Потом — тихий выдох. — Э-это ничего не значит. Он просто… мой знакомый. Ким усмехается. Не весело, не горько. Просто — как будто внутри все встает на свои места. — Ты мог сказать мне, если тебе стало тесно со мной. Я не тот, кто держит насильно. — Подожди. Я не хотел... это все вышло как-то… — Я не устраиваю сцены, — перебивает он, все тем же ровным, даже нежным тоном. — Но ты соберешь свои вещи. Сегодня. — Тэхен-а… — голос становится тише. Почти жалобным. — Не так. Давай не так. Мы можем... — Не заставляй меня повторять дважды. Ты знаешь — я это не люблю. Я взрослый человек. И ты, надеюсь, тоже. Он слышит тихие всхлипы. Мягкие, сдавленные. Когда-то давно Тэхен бы сорвался, бросил все и вернулся домой, чтобы прижать к груди, утешить. Но сейчас в нем — зияющая дыра, пустота. Досада на самого себя, что так долго не замечал очевидного. Тэхен тянется к бардачку, шарит там рукой в поисках пачки сигарет. Однако, когда находит, упирается взглядом в пустую коробку. — Черт, — только и говорит. Не злобно — скорее, раздраженно, как человек, которого вытаскивают из раздумий на мелочи. — Прекращай реветь, Джехек. У тебя есть два часа. Просто оставь ключ у охраны. Я потом заберу. Палец без колебаний нажимает на красную кнопку — точно, будто репетировал этот момент не раз. Щелчок. И все. Простое движение, чтобы закончить то, что давно просилось к завершению. Тихое прощание без лишних и никому не нужных слов, без хлопков дверей, без сцен. Вновь вспоминая о пустой пачке в руках, Тэхен запускает навигатор, прокручивает список — ближайший круглосуточный совсем рядом. Пара кварталов. Он трогается с места, чтобы уже через пару минут припарковаться напротив выбранного магазина. Выходит, хлопнув негромко дверью, и оглядывается по сторонам, ловя некоторые заинтересованные взгляды в свою сторону. Подходит ближе — и только тогда замечает табличку на стекле: «Закрыто по техническим причинам». Тэхен молча смотрит на нее несколько секунд, будто ждет очередного подвоха. Вздыхает. — Прекрасно, — произносит почти шепотом, в пустоту. И сам усмехается. Глухо, без веселья. — Угостить сигаретой? Ким вздрагивает от внезапного голоса, хрипловатого, низкого. Он оборачивается. Перед ним стоит парень, чуть ниже ростом, но с той дерзкой уверенностью, которая мгновенно обращает на себя внимание. Растрепанные черные волосы чуть падают на лоб, свет витрин цепляется за многочисленные серьги в ушах и пирсинг в нижней губе. Синие джинсы с грубо выдранными коленями, белый кроп-топ, едва касающийся тонкой линии живота, и черная кожаная куртка, будто снятая с какого-то крупного байкера. Чонгук вытягивает руку, в которой поблескивает серебряная зажигалка и начатая пачка сигарет. — У вас вид как у человека, которому кровь из носу нужно покурить, — он улыбается одними уголками губ. — А у меня как раз есть лишняя. Тэхен секунду медлит — оценивает его цепким взглядом. Точно таким же, каким и Чон смотрит на него в ответ — спокойно, дерзко, ничуть не уступая. Мужчина стоит перед ним — уверенный, спокойный, словно из другого мира. Черный костюм сидит на нем безупречно: строгие линии пиджака подчеркивают широкие плечи, галстук лежит аккуратно, как будто и не сдвинулся ни на миллиметр за весь день. На шее — тугой узел, почти вызывающий, будто нарочно небрежно оставленный, чтобы притягивать взгляд. И Чонгук действительно не может не смотреть. Острые черты лица Тэхена кажутся вырезанными умелым скульптором: прямой нос, высокие скулы. В его внешности есть что-то одновременно и хищное, и невозможное — как будто он не совсем реальный, а сошедший со страниц дорогого глянца. И, возможно, именно потому так хочется разглядеть каждую деталь. Глаза цепляются за волосы — серебристые, уложенные назад с тщательной, почти демонстративной аккуратностью. Они чем-то напоминают металл и придают всему облику Тэхена ледяной оттенок. Холодная эстетика, от которой Чонгуку почему-то становится жарко. — А ты не слишком щедрый для незнакомца? — отзывается Ким, все же беря протянутую сигарету. Они не касаются друг друга, но в воздухе словно вспыхивает короткая искра. Парень чиркает зажигалкой. Пламя так близко, что Тэхен ощущает тепло не только на кончике сигареты. — Я щедрый, когда есть с кем поделиться, — отвечает Чон и делает короткий шаг назад, оглядываясь по сторонам. — Здесь негусто с интересными людьми. Но вы выглядите… занятно. Точно не из этих мест. — Ты со всеми такой болтливый? — Тэхен щурится, затягиваясь и пропуская едкий дым в легкие. Слух режет вежливое обращение, но оно и понятно — парню на вид лет восемнадцать, когда Киму полгода назад исполнилось тридцать шесть. — Только с теми, кто не выглядит скучно. А вы, — он все же делает смелый шаг ближе, не нарушая границ, но отчетливо заполняя собой пространство, — выглядите еще и как человек, который заскучал. И давно. — А ты выглядишь как человек, который не знает, когда лучше промолчать. — Ну, тут уж извините, — Чонгук наклоняется, глаза щурятся с едва заметной насмешкой. — Мне за молчание не платят. — И за что же тебе платят? Чонгук делает вид, что задумывается. — За хорошую компанию. Ненавязчивость. И кое-какие… бонусы. — Ты ведь даже не спросил, хочу ли я компанию. — А зачем спрашивать? — Он смотрит на него снизу вверх, дерзко. — Вы бы не остались стоять здесь, если бы не хотели моей компании. Тэхен смеется — тихо, коротко. — Самоуверенность — плохой советчик. — Лучше самоуверенность, чем откровенная скука, — Чонгук нарочно тянет последнее слово, почти мурлычет, и улыбается, невинно пожимая плечами. Он поворачивается, делает пару шагов в сторону — не спешит, дает выбор. — Я не навязываюсь. Просто говорю, что умею делать вечер лучше. Особенно, если он у кого-то пошел под откос. Тэхен смотрит на него, не сводя пристального взгляда. На его лице — ни улыбки, ни раздражения. Только сдержанный интерес. Он тушит окурок об урну и делает шаг в сторону припаркованной на обочине машины. — Подожду, пока ты покажешь, что умеешь. Не люблю голословные обещания. Чонгук задерживается на месте, как будто что-то взвешивает. Потом — неторопливо — идет следом. Его шаги неуверенные, но не от страха. От дерзкой игры, в которую он сам себя втягивает. Тэхен подходит к машине и не оборачивается. Просто открывает пассажирскую дверь — без лишних слов, как будто все остальное уже сказано. И в этой тишине есть разрешение. Чонгук останавливается рядом, смотрит на него. На долю секунды их взгляды встречаются — и этого становится достаточно. Он опускается в кресло машины плавно, будто так и было задумано. Без слов. Без лишних жестов.

🩹

— Господин Ким, мы подготовили все, как вы и просили. Хотите что-нибудь еще заказать в номер? Услужливый менеджер отеля приторно улыбается, следуя за Тэхеном по пятам. На нем идеально выглаженный черный костюм, белоснежная рубашка и галстук, затянутый туже, чем следовало бы — словно он не просто работает здесь, а сдает экзамен на «идеальный обслуживающий персонал». Тэхен не сразу отвечает. Он идет размеренно, пряча руки в карманах классических брюк. Рядом с ним, ничуть не отставая — Чонгук. Тот смотрит без стеснения, без попытки скрыть явный интерес. Он изучает мужчину рядом при ярком свете, то, что не смог изучить в машине  — мягкую походку, идеальную осанку, острую линию челюсти. И чем дольше смотрит, тем больше на его губах проявляется что-то, что нельзя назвать просто улыбкой. Это — предвкушение. Ким чувствует его взгляд. Останавливается и медленно поворачивает голову к своему спутнику, будто дает ему шанс отвести взгляд. Тот не отводит. — Ты голодный? — спрашивает мужчина негромко. Чонгук качает головой и отвечает почти шепотом, с легкой усмешкой: — Нет. Менеджер застывает рядом в ожидании. Перед ними уже блестят в стене массивные двери лифта — без кнопок на панели вызова, только какой-то новомодный сканер. Чон понимает — закрытый доступ, верхние этажи, особые условия. — Ничего не нужно, — говорит Тэхен не глядя на сотрудника. Тот низко кланяется и исчезает так же бесшумно, как и появился ранее, оставляя за собой тонкий шлейф дешевого парфюма и излишней вежливости. Лифт открывается плавно, беззвучно. Просторный, отделанный светлым деревом и матовым металлом, он выглядит скорее как личный кабинет, чем кабина. Зеркала по бокам поглощают их отражения — мягко, ненавязчиво. Чонгук скользит взглядом по стенам, по панелям, по зеркалу — и все это отражает не столько интерьер, сколько его собственную неуверенность, спрятанную под ухмылкой. Он чувствует, как в груди едва заметно стягивает. — Не думал, что будет так… роскошно, — бросает он, пряча в голосе нервный смешок. — Вы, случайно, не владелец? — Владелец, — отвечает Тэхен, не оборачиваясь, просто нажимая нужную кнопку. — Этого и еще пары. Чонгук чуть вскидывает брови, но не смеется. Вместо этого делает полшага ближе. — Интересно, вы всегда приглашаете незнакомцев в личные отели… или я просто выгляжу как исключение? — Ты выглядишь как кто-то, кого приятно исключать из правил. Тэхен произносит это без нажима, как факт. Потом, медленно, будто между прочим, кладет ладонь на его спину — туда, где кожа открыта между ремнем джинс и кроп-топом. Касается прохладными кончиками пальцев — скользит вверх по позвоночнику слишком медленно, тягуче, будто пробует на вкус. Мурашки накрывают Чонгука мгновенно, от поясницы до затылка. Он не двигается. Только поднимает глаза. В этот раз — не с вызовом, с какой-то тихой уязвимостью. И то, как Тэхен смотрит на него в ответ — не просто взгляд. Изучение: прицельное, осторожное, медленное. Глаза у него такие, что хочется отвернуться — не от страха, а потому что в них слишком много понимания. Будто Тэхен за несколько секунд прочитал все его слабые места и ни на одно не нажал — однако запомнил каждое. — Вы так… уверенно касаетесь, — выдыхает Чон. — Как будто знаете, что мне это понравится. Тэхен не убирает руку. Только чуть сжимает нежную кожу пальцами — почти незаметно, чтобы не оставить после себя грубых следов. — Я просто умею слушать тело. Твое говорит очень громко. Воздух между ними будто щелкает — напряжением, возможностью, опасной границей. Щелкает одновременно с характерной мелодией из скрытых в металлическом корпусе динамиков — их доставили до места назначения. Тэхен аккуратно подталкивает парня к раскрывшимся дверям — те сразу пропускают гостей прямиком в номер. Их встречает коридор с мягким светом, разлитым в пространстве с высокими потолками. Никакой вычурной роскоши — только минимализм, подчеркнутый теплыми оттенками дерева и прохладным камнем пола. Белые стены, огромные панорамные окна, через которые ночной город мерцает далекими огнями. Все остальное — намеки: дорогие ткани, техника, ощущение пространства и воздуха с примесью ненавязчивых ароматов. Чонгук заходит первым, и шум города за стеклом кажется уже не таким громким. Слышно только его дыхание — и шелест собственного сердца. В центре комнаты, на низком столике у окна, уже ждут бутылка явно дорогого шампанского, большая серебристая чаша с льдом и тонкий поднос с клубникой и другими нарезанными фруктами. Тэхен сзади подходит практически бесшумно — будто тигр, крадущийся к жертве — со стола берет бутылку идеально охлажденного игристого, осторожно снимает фольгу и проворачивает пробку с точностью хирурга — медленно, без резких движений. Та выходит с мягким щелчком, и воздух наполняется тихим, мерцающим ароматом. Мужчина не спеша разливает шампанское по бокалам, тонкая пена ползет по стеклу, а звенящая тишина между ними набирает обороты. Чонгук берет свой бокал, пальцы обхватывают тонкую и хрупкую ножку. Не выдерживает. — Ух ты, — тянет он, и в голосе звучит едва заметный смешок. — Знаете, если хотели впечатлить, то у вас получилось. Парень слегка склоняет голову, темные волосы падают на лоб. Он облизывает губы — не спеша, будто пробует шампанское еще до первого глотка. — Рад, что понравилось, — спокойно отвечает Ким, ставя бутылку в серебристое ведерко со льдом. Он не спешит, двигается размеренно, словно знает, что время — на его стороне. Делая аккуратный глоток игристого, он смотрит на парня поверх бокала — взгляд расслабленный, а в уголках губ играет ленивая, почти хищная улыбка. — Кстати, — произносит Тэхен медленно, словно о чем-то глубоко задумывается, — я помню, что ты сказал в машине. Триста тысяч за час. Чонгук улыбается — медленно, с лукавым прищуром, и в этой улыбке больше нет ни капли смущения. Только дерзкое свечение в глазах. Его взгляд скользит по Тэхену, как по витрине с чем-то запретно-сладким — тем, что хочется прямо сейчас, без промедлений. — Я много чего говорил в машине, — тянет он, и голос становится мягким, почти мурлыкающим. Тэхен чуть щурится, взгляд становится острее. Он делает еще один глоток, крепко обхватывая длинными пальцами ножку бокала. — Сколько будет стоить ночь? — спрашивает он просто, но в этой простоте — вызов, яркая искра. Чонгук делает шаг в сторону, отходит — как будто ускользает, а на самом деле только еще больше подзадоривает. Он ставит бокал на столик, берет ягоду клубники — красную, сочную — проводит ею по нижней губе, оставляя на ней алый сок. Он на мужчину не смотрит — взглядом упирается в яркие огни за окном и прячет ягоду во рту, чувствуя как та там чуть ли не тает. — Два миллиона, — говорит медленно, и слова скользят в воздухе подобно музыке. — За всю ночь. Тэхен следом ставит свой бокал на стол, и звук стекла в тишине кажется почти торжественным. Он подходит к Чонгуку — неторопливо, но с таким напором, что воздух между ними будто начинает вибрировать. И, остановившись у того за спиной, мужчина чувствует, как тепло чужого тела обжигает даже сквозь несколько слоев одежды. Чонгук не спешит отстраняться — наоборот, делает аккуратный шаг назад, чтобы прижаться спиной к чужой груди. Каждой клеточкой чувствует, как тот наклоняется ниже — губы почти касаются уха, обжигая кожу горячим дыханием. — Я согласен, — произносит тихо, вкрадчиво. — На всю ночь. По телу Чона будто бежит разряд — кончики пальцев приятно покалывает. Он чувствует короткий поцелуй за ухом — настолько интимный, что внизу живота в миг все стягивает прочным узлом. Тэхен медленно ведет ладонями по плечам Чонгука, ловя пальцами гладкую кожу под краем черной куртки. Он снимает ее медленно, как будто тянет время — и с каждым движением возникает тихий шелест. Куртка соскальзывает с чужих плеч, и едва прохладный воздух касается оголенной кожи. Тэхен осторожно целует Чонгука в висок — губы касаются кожи едва заметно. Потом спускается ниже — короткие, осторожные прикосновения к шее, будто он рисует на ней свои секретные узоры. Каждый поцелуй — как крохотный взрыв внутри, и Чонгук чувствует, что завтра себя же будет собирать по маленьким кусочкам. Он не сдерживает шумных выдохов — каждый вырывается невольно, коротко, хрипловато. Ким улавливает их и, будто в ответ, целует плечо — ласково и осторожно. Каждое прикосновение не пошло, не грубо — наоборот, в них удивительная забота, которой Чонгук раньше никогда не знал. Он открывает глаза и видит перед собой лишь расплывчатый силуэт города в окне — огни, играющие в ночи. Но важнее — ощущение того, будто мир сужается до двух тел в комнате с приглушенным светом, до оставшейся на теле уже ненужной одежды и горячего дыхания, практически обжигающего, но совершенно не пугающего. Чонгук поворачивается к Тэхену — глаза темнеют, зрачки расширяются. Он медленно поднимает руки и пальцы замирают на галстуке — прохладной шелковой полоске, которую так и хочется поскорее сорвать. И все же, чуть осмелев, тянет за него, чувствуя, как биение собственного сердца отзывается где-то в горле. Галстук сдается легко — развязывается, будто сам поддается этой дерзкой ласке. Чонгук отбрасывает его в сторону. Следом — пиджак. Ткань мягко скользит по рукам, и эти звуки — едва слышимый шорох и шелест — кажутся ему слишком громкими в этой тишине. Чонгук проводит ладонями по груди Тэхена, по белой рубашке, где каждая пуговица кажется преградой, которую так хочется преодолеть. Он чувствует — под тонкой тканью скрыта сила, уверенность, и это заставляет внутри все сжиматься и пульсировать. Его пальцы чуть дрожат, когда он отстраняется на полшага, поднимая глаза, чтобы встретить пристальный взгляд мужчины. Тэхен смотрит на него спокойно, но в этой спокойной глубине таится что-то притягательное — Чонгук не может отвести взгляда. Он тянется к нему, мягко касается губами чужих губ, словно спрашивая: «Могу ли я?». Но, прежде чем он успевает усомниться в спонтанном решении, пальцы Тэхена ложатся на его талию — цепко и уверенно. И в этом прикосновении — молчаливое, но твердое «Да». Поцелуй сначала осторожный — легкое прикосновение, проба, от которой по позвоночнику Чона пробегает горячая искра. Он вздыхает — чуть шумно, с легкой дрожью, потому что все кажется таким неожиданно правильным. Тэхен прижимает его к себе ближе, и неторопливый поцелуй сменяется другим — в нем уже нет сдержанности, только тихая, горько-сладкая страсть. Чонгук жмурит глаза, сердце стучит так громко, что кажется, оно заглушает весь мир. Ему нравится как Тэхен целует его в уголки губ, словно играет с ним. И как потом смелеет, становится настойчивым, пробуждая внутри жаркое, незнакомое желание. Парень почти тает под этим прикосновением — потому что здесь нет привычной грубости. Все будто соткано из предвкушения. Пальцы Чонгука скользят вверх, сжимают рубашку Тэхена и беспощадно мнут ее, оставляя некрасивые складки. Тэхен, почувствовав, как юноша почти дрожит в его руках, опускает взгляд вниз — на ту тонкую ткань кроп топа, что едва прикрывает стройный торс. С ловкой, почти небрежной уверенностью он подцепляет пальцами край, и одним движением стягивает его с него, словно раскрывая долгожданный подарок. Ткань падает на пол рядом с пиджаком, открывая взору гладкую кожу и четко очерченные кубики пресса. Взгляд становится тяжелее. Мужчина скользит им по телу Чонгука — медленно, неторопливо, словно смакует каждый изгиб, каждую тень. В уголках губ появляется слабая, хищная улыбка. Чонгук смеется, когда его подхватывают на руки — коротко, звонко, чуть запрокидывая голову. В этом смехе столько задора, столько дерзкого веселья, что Тэхен едва сдерживается, чтобы не прижать его к себе еще крепче. Чонгук в ответ вцепляется в его плечи, щеки слегка розовеют от смеси смущения и нетерпеливого предвкушения. Тэхен заносит его в спальню — огромную, с мягким, теплым светом и такими же панорамными окнами, как в гостиной. Он осторожно опускает Чона на широкую, идеально застеленную кровать — так, будто обращается с чем-то хрупким и ценным, с редким сокровищем. И только в этот момент Чонгук вдруг по-настоящему замечает — как много в Тэхене силы, как он шире в плечах, как легко держит его, словно парень невесом. Мужчина склоняется над ним, закрывая собой весь свет, и в этом приближении — осознание, насколько он властно занимает все пространство вокруг, заставляя сердце биться чаще и громче. А в голове Тэхена без остановки крутятся мысли — как Чонгук ложится в его ладони, будто создан именно для того, чтобы быть здесь. Ему нравится это — нравится, как податливо, с легкой дрожью, тот отзывается на каждое движение, на каждый почти ленивый, но цепкий поцелуй. И нравится, как шумно выдыхает, словно не может сдержаться — этот звук, этот стон, заставляет самого Тэхена чувствовать, как жар медленно нарастает в груди. Губы мужчины вновь находят шею юноши — мягко, осторожно, словно исследуя каждый миллиметр нежной кожи. Горячим дыханием обжигает, заставляя Чонгука прижаться ближе. Каждый поцелуй — как легкий ток, пробегающий по телу, и дрожь вспыхивает под кожей, там, где проходят чужие пальцы. Глаза Чонгука прикрываются, ресницы вздрагивают, а пальцы сжимают простыни — так сильно, словно пытается отчаянно удержаться в этом моменте. Губы Тэхена двигаются медленно, с едва заметной улыбкой, точно зная, какое удовольствие приносят — и каждый раз, когда они касаются новой точки, по телу под ним разливается сладкая истома, от которого перехватывает дыхание. Чонгук тихо стонет — коротко, почти удивленно, будто не ожидал, что ласка может быть настолько мягкой. Каждое движение — будто волна, несущая с собой желание, и Чонгук теряется в нахлынувших ощущениях, жадно вбирая каждое новое прикосновение. Когда губы мужчины доходят до груди, парень невольно выгибается ему навстречу. Его тело откликается легко, податливо, словно говорит: «Еще». И Тэхен слышит это — понимает без слов, отвечая новым, чуть более настойчивым поцелуем, скользящим к животу. В этот момент Чонгуку кажется, что он дышит только ради того, чтобы чувствовать — каждый вдох становится горячим, каждый выдох — прерывистым, нетерпеливым. В груди все сжимается сладким узлом, а по телу пробегают легкие мурашки, когда пальцы Тэхена медленно, но уверенно исследуют его, останавливаясь на ключицах, на изгибе талии. Чонгук шепчет что-то неслышное — может, имя Тэхена, а может, просьбу не останавливаться. И для мужчины это звучит лучше любой музыки. В ответ он дарит ему горячее дыхание, чуть более требовательные поцелуи, и видит — по тому, как парень снова выгибается и в который раз пытается схватиться за простыни, — что Чонгуку это нужно так же, как ему самому. Ким на миг отстраняется, его взгляд останавливается на Чонгуке с каким-то тихим восхищением. Он медленно выпрямляется, колени упираются в мягкий матрас — Чон невольно замирает, чувствуя себя притянутым этой энергией, словно невидимой нитью. И не может устоять. Он тянется к мужчине — пальцы дрожат, когда он расстегивает пуговицы его рубашки одну за другой. И с каждым новым открытым кусочком кожи дыхание становится все более сбивчивым. Легкая улыбка появляется на губах Чонгука, но в глазах горит совсем другое — нетерпеливое желание, которое будто разливается по венам огнем. Он стягивает с Тэхена рубашку и тут же приникает губами к обнаженной груди. Целует медленно, почти благоговейно, повторяя на коже те же узоры, что когда-то мужчина оставлял на нем — как будто возвращая то, что оказался должен. Когда Чонгук спускается ниже, проводя языком по теплой коже живота, из уст Тэхена вырываются тихие, низкие стоны.             beneld — bury — feel (sped up) Но потом — внезапно — движение. Тэхен мягко, но настойчиво толкает его в плечо, укладывая обратно на простыни. Его пальцы высвобождают пуговку из петельки на джинсах, раздается звук расстегивающейся металлической молнии. И Чонгук замирает, чувствуя, как горячая рука снимает с него последнюю одежду вместе с нижним бельем. Взгляд парня застилает томное смущение, но губы растягиваются в слабой, светлой улыбке. На мгновение он видит в глазах Кима огонь — сильный, властный, который разом тело согревает и безжалостно сжигает. И когда тот с приглушенным выдохом отдает свой тихий приказ, Чонгук замирает. — Перевернись на живот. Парень сглатывает, обжигаясь этим взглядом, и безмолвно подчиняется — переворачивается на живот, прижимаясь щекой к прохладной простыне, чувствует как внутри все сжимается в холодный ком. Губы его приоткрыты, дыхание становится чуть слышнее, а в голове все путается. Образы прошлого всплывают яркими картинками — те, кто не церемонился, кто не спрашивал, просто брал — сзади, потому что так проще. Так не нужно смотреть в глаза, не нужно видеть в человеке больше, чем просто тело для часового развлечения. Он думал, что Тэхен другой. Думал, что в его касаниях есть что-то большее, чем желание. Но его слова звучат слишком похоже на те, которые он слышал раньше. Чонгук чувствует, как страх ползет по позвоночнику, как внутри все сжимается — он боится, что ошибся. Боится, что это будет как всегда. Однако Тэхен удивляет. Чонгук не в состоянии сдержать громкого стона, когда чужие руки раздвигают в стороны его ягодицы, а язык влажно, широким мазком, проходится между ними. Он тычется лицом в подушку и жмурит глаза так сильно, что в кромешной темноте под веками появляются белые точки. Тэхен времени не теряет — останавливается у раскрытого ануса и языком ведет по колечку мышц, смачивая слюной. Он горячим дыханием обдает влажную кожу, отчего по телу Чонгука бежит едва заметная дрожь. Но когда Ким толкается внутрь языком, юноша заводит руку назад в панике, пытаясь оттолкнуть от себя мужчину. — А-ах, господин! О-остановитесь! — Что случилось? Больно? Тэхен, облизываясь, отрывается от него нехотя — смотрит на раскрасневшееся лицо Чонгука, когда тот к нему оборачивается, замечает в уголках глаз капельки слез. Он привстает на руках и нависает над ним, не сводя своего пристального взгляда, чтобы не упустить ни единой детали. — Нет. Не в э-этом дело, — стыдливо отводя в сторону взгляд, парень ежится, чувствуя как жаром полыхают щеки и мочки ушей. То, что делает с ним Тэхен — ново, немного пугающе, но слишком приятно и уж тем более не больно. — Тц, — Тэхен склоняется к Чонгуку ближе целует невесомо в плечо. — Останавливай меня только в том случае, если будет больно. В остальном же — получай удовольствие. — Но это я дол… — Слишком много болтаешь. Оставив горячий укус на шее — метку, как напоминание, как знак: ты мой, сейчас и здесь — Тэхен вновь скользит вниз, прокладывая дорожку поцелуев вдоль позвоночника, пока не добирается до округлостей ягодиц. Чонгуку остается только лишь приглушенно стонать и хныкать в подушку, когда чужой влажный язык снова медленно проникает внутрь — дразнит, заставляя тем самым тело парня мелко вибрировать. Чон буквально задыхается, когда Тэхен всасывает его нежную кожу, причмокивает, ласково покусывает, а потом снова кончиком языка проникает внутрь. Костяшки на чонгуковых руках белеют — так сильно сжимает дорогие ткани, что, кажется, будто они скоро треснут под таким напором. Киму нравится наблюдать за таким парнем — раскрасневшимся, нуждающимся, дрожащим в его руках. Нравится как тот, за собой не замечая, выгибает поясницу. Нравится, как подает назад бедра, будто прося больше, сильнее, глубже. И кто он такой, чтобы отказать? Мужчина пользуется моментом, когда Чонгук разводит ноги шире — просовывает руку между ними и обхватывает горячий, налитый возбуждением член. Большой палец скользит по чувствительной головке, собирая каплю прозрачной смазки. — А-ах! Нет, стойте! Я же так быстро кончу, — выдыхает Чонгук в подушку, голос дрожит и звучит практически умоляюще. Но Тэхен лишь усмехается, не прекращая движений — его пальцы уверенно сжимают, скользят вверх-вниз, дразня, обещая, но упрямо не давая разрядки. Он чувствует, как юноша изгибается под ним, как дрожат его бедра, будто в теле натянуты струны. Тогда мужчина замедляет темп, едва касаясь кожи, превращая каждое прикосновение в пытку наслаждения, — и в тот же миг, не отрывая ладони от члена, вновь проникает языком внутрь. Чонгук всхлипывает, совершенно беззащитный, распадающийся на атомы под каждым прикосновением. Он захлебывается в ощущениях: в жаре, во влажности, в этом бесконечном напряжении, что вот-вот выстрелит по нервам. — П-пожалуйста... — еле слышно срывается с его губ. И Ким улыбается — тянет удовольствие, как опытный дирижер тянет ноту, зная: самое красивое звучание рождается на грани. Тэхен чувствует, как тело под ним трясется — как Чонгук почти теряет контроль, как с каждым выдохом становится все более отчаянным. Он языком ведет от яиц до копчика, поднимается выше по чуть влажной от пота спине поцелуями-укусами, не прекращая движения рукой, и с явным удовольствием наблюдает. Чонгук слишком отчетливо ощущает приближение оргазма — пряча лицо в подушках, он закусывает ткань зубами и громко, отчаянно стонет, пачкая простынь и чужую руку в горячей сперме. — Хороший мальчик. Парень обмякает, словно лишенный костей — весь пульс, весь ритм его тела сбивается, растворяясь в этом разряде. Он дрожит, как лист под порывом сильного ветра, пытаясь хоть за что-то зацепиться, хоть как-то удержаться на поверхности реальности, но все вокруг — только Тэхен: его голос, его пальцы, его тепло, глубоко въевшееся под кожу. — Думаешь, на этом все? — Тэхен произносит это почти ласково, но голос его все же неумолимо тяжелеет. В нем сквозит хищное обещание, и Чонгук, даже не отвечая, уже знает — будет еще. Его трясет от послевкусия, но жар внутри не угасает, он лишь меняет форму: из режущего предвкушения превращается в мягкое, пульсирующее послушание. Тэхен медленно разворачивает его на спину, и Чонгук поддается без сопротивления — дыхание все еще рваное, взгляд затуманен. Он будто весь с обнаженными нервами под кожей. Губы приоткрыты, щеки пылают, ресницы дрожат от остатков блаженства, а в этом доверчивом взгляде — вся его суть: без остатка, без маски, без страха. Он красив до боли, до невозможности. Тэхен склоняется ближе, их лбы соприкасаются, дыхания смешиваются. Он целует его — тягуче, глубоко. В этом поцелуе нет спешки, нет власти — только нежность, расплавленная на языке, и обещание: я с тобой, я здесь, я не отпущу. И в эту секунду он понимает — теперь, когда Чонгук вот так открыт перед ним, он может вести его куда угодно. И Чонгук пойдет. Сам. С доверием, от которого замирает сердце. Медленно, не отрывая взгляда, Тэхен тянется к прикроватной тумбе, будто даже в этом движении хочет сохранить тепло прикосновения. Его пальцы нащупывают флакон и тонкую упаковку презерватива. Холод пластика режет контрастом, но вскоре исчезает, когда он выдавливает немного смазки себе на ладонь. Он разогревает ее между пальцами — медленно, с особой тщательностью, чтобы, когда коснется кожи, Чонгук почувствовал не резкий холод, а мягкое, теплое прикосновение. Пальцы Кима вновь скользят вниз — в промежность, между ягодиц. Один смело входит, без сопротивления, за ним второй — подготавливает, растягивает, дразнит. Чонгук тихо вскрикивает, задыхаясь, уже не в силах сдерживаться, и чувствует, как возбуждение, подобно лавине, накрывает его снова с головой. — Пожалуйста… войдите, — выдыхает Чон, не сводя с мужчины поплывшего взгляда. Голос у него хриплый, сбивчивый, будто каждый звук рвется сквозь жар желания. — Я… я больше не могу. Услышав это, Тэхен замирает всего на миг — не от сомнений, а от того, как сильно его цепляет эта податливость. Эта честность, обнаженная до предела. Он проводит ладонью по тонкой талии, крепко сжимает бедро, удерживая Чонгука на месте, и медленно, с контролем, входит — тугие стенки охотно поддаются — Тэхен постарался на славу. Чонгук мягко выдыхает, расслабляясь и принимая его глубоко, почти до самого конца. Все внутри будто откликается — горячо, плотно, до мурашек. Он чувствует, как дрожит, как дрожит и Тэхен — сдерживая толчок, чтобы не сорваться, чтобы не показаться излишне грубым. — Хорошо?.. — выдыхает Ким, склоняясь к его уху. Он останавливается на мгновение, давая Чонгуку время привыкнуть, позволить теплу заполнить все пространство внутри. Тот отвечает не словами, а движением — подается вперед, плавно, требовательно. И Тэхен больше не держит себя: начинает двигаться — медленно, с глубиной. Комната наполняется влажными звуками поцелуев, хрипами, сдавленными стонами, тихими шепотами. Чонгук сжимает простыни, захлебывается в удовольствии, уходит в него с головой. Все внутри — напряжение, жар, желание — сливается в одно, и кажется, будто весь мир сужается до этих толчков, до дыхания на шее, до чужих пальцев, что вновь обхватывают его член, работая в такт движениям бедер. — Да! Еще! — Чонгук уже не сдерживается. Влажный, взмокший, растрепанный, он весь в его руках. Тэхен отвечает глубоким, тихим рывком, вбирая в себя каждое движение, каждое прикосновение чужих рук, когда Чонгук обнимает его и царапает короткими ногтями спину. В этот момент они — одно целое, связанное невидимыми нитями дыхания и стонов. Его рука, сжимавшая чужой член, теперь движется чуть быстрее, сильнее, но по-прежнему нежно, словно изучая каждую тонкость тела, каждую реакцию. Чонгук выгибается навстречу, губы приоткрыты, глаза закрыты, но даже в темноте видно, как внутри него все пылает. Он не просто ощущает Тэхена, он растворяется в нем, отдает себя полностью, без остатка, в этом моменте абсолютной близости и доверия. — Не останавливайтесь... Дыхание становится все более прерывистым, губы непроизвольно шепчут, в голосе слышится и боль, и удовольствие, и отчаяние, и надежда — все смешивается в одном порыве, в одном крике души. Тэхен слышит это, впитывает каждое движение, и отвечает тем же — руки крепче сжимают, тело сильнее прижимается, толчки становятся глубже и решительнее. Их мир сужается до этих мгновений — до жара кожи, до влажности дыханий, до электричества, что бегает по венам. Время теряет смысл, меркнет все, кроме этого бесконечного потока ощущений, который накрывает их с головой. Чонгук кончает также ярко, как и в первый раз — удовольствие простреливает все тело, скручивая, не давая расслабиться. Все это ощущается как освобождение, как вспышка света после долгой темноты. Пачкая животы спермой, парень жмется к чужому крепкому телу ближе словно в отчаянии — цепляется руками за плечи, далеко от себя не отпускает. И Тэхен не выдерживает — чувствуя, как внутри парня все сжимается от нахлынувшего оргазма, он делает еще пару резких толчков, чтобы кончить следом. Они замирают, обессиленные, дыша в унисон. В груди у Чонгука все еще бушует эхо только что пережитого — сердце бьется будто не в ритме времени, а в ритме недавних касаний. Он чувствует, как Тэхен медленно отстраняется, осторожно выходит, будто боясь причинить дискомфорт — использованный презерватив оказывается где-то на полу, совершенно забытый в вихре ощущений. Мужчина возвращается к нему быстро, ложится рядом, не разрывая тонкой связи, что все еще тянется между ними. Его ладонь скользит по коже Чонгука — по груди, по талии — успокаивающе, тепло. — Все хорошо? — Ким говорит шепотом, почти неразличимо, как будто слова могут растревожить хрупкое послевкусие их близости. Чонгук не отвечает сразу — медленно поворачивается к нему лицом, глаза еще слегка затуманены, губы приоткрыты, но на лице — мягкая, искренняя улыбка. Он прижимается ближе, кладет голову на грудь Тэхена, будто ища там покой. — Прекрасно, — выдыхает тихо, с такой уверенностью, как будто в этот момент ничего важнее быть не может. Тишина окутывает их, уже не неловкая — теплая, принимающая. И в этой тишине Чонгук закрывает глаза, впервые за долгое время ощущая себя полностью в безопасности.

🩹

Чонгук просыпается, когда на улице еще темно. Комната погружена в мягкий полумрак, и лишь слабое свечение, пробивающееся сквозь щель между плотными шторами, намекает на приближающийся рассвет. Где-то за высотками, вдалеке, небо начинает окрашиваться в предутренний розово-фиолетовый. Он шевелится, приподнимаясь на локтях. Рядом в кровати пусто — простыня еще теплая, но Тэхена нет. Чонгук замирает, не сразу отрываясь от сна, а потом взглядом скользит по комнате, пока не находит его. Тэхен сидит за письменным столом спиной к окну, в белом халате, повязанном небрежно — так, что ткань разъезжается, обнажив ключицу и часть груди. На переносице очки для зрения в тонкой изящной оправе, в руках — пачка бумаг, которые он внимательно просматривает одну за другой, как будто от этих страниц зависит что-то важное. Свет настольной лампы очерчивает строгий изгиб его скул и легкую тень под глазами. — Не спится? — голос Чонгука звучит мягко, немного хрипло от сна. Мужчина отрывает взгляд от бумаг, смотрит через очки на него. Улыбается — сдержанно, ласково, но брови все еще нахмурены, взгляд напряжен. — Бессонница, — говорит он, — и голова болит. Он делает короткую паузу, будто вспоминает, и добавляет: — Деньги на столе. Там все, как договаривались. Чонгук молча кивает. Его взгляд скользит в сторону — к конверту рядом с ноутбуком. Он знает, что внутри — деньги за ночь. Честная сделка, никаких иллюзий. Но в груди что-то отзывается глухим, неприятным звуком. Он не тянется их забрать. Не хочет. Почему-то именно сейчас это кажется грязным, ненужным. С Тэхеном все было иначе. Мягче. Теплее. Не про расчет. Он медленно привстает, будто тело еще не до конца проснулось, и затем, не торопясь, устраивается в кровати удобнее — садится в полулежачее положение, опираясь спиной о мягкое изголовье. Будто бы так проще справиться с тем чувством, что сдавливает грудную клетку. Но оно все равно остается. — Идите сюда, — говорит он спокойно. — Я знаю, как снять боль. Тэхен хмыкает, коротко смеется. Качает головой, словно споря не столько с предложением, сколько с собой: — Сейчас не время для секса. — А я разве сказал про секс? — Чонгук цокает языком и, наконец, улыбается — лениво, с чуть заметной тенью удовлетворения в уголках губ. Тэхен медлит, затем откладывает бумаги на край стола, снимает очки, а потом и халат. Он остается в одних темных боксерах и босиком проходит к кровати, без слов ложась — точно, как и скомандовал Чонгук — спиной к нему, аккуратно укладывая голову на грудь. Пальцы Чонгука тут же зарываются в густые волосы Тэхена — слегка растрепанные, пахнущие чем-то знакомым, успокаивающим. Он медленно начинает массировать макушку, затем переходит к вискам, мягко надавливая подушечками пальцев. Каждое движение — неторопливое. Скользит вниз — по затылку, к основанию шеи, туда, где скапливается усталость. Тэхен едва слышно выдыхает и жмурится, будто изнутри его пронзает нечто вязкое и горячее, похожее на покой. Его тело сначала чуть вздрагивает, как от неожиданной ласки, а потом постепенно тяжелеет, становится вялым, послушным. Он расслабляется так, будто его собирали обратно из маленьких кусочков, и теперь каждый из них снова обретает необходимую форму. Эти прикосновения — не просто массаж. В них есть забота. В них — тихая, неозвученная нежность. И Тэхен, кажется, растворяется в них, как в воде, позволяя себе быть слабым хотя бы сейчас. — У тебя хорошо получается. Ты часто так делаешь? — глухо спрашивает он, не открывая глаз. — Если человек этого заслуживает, — отвечает Чонгук. — Я заслуживаю? — Сегодня — да. Тэхен усмехается, почти беззвучно. Он не открывает глаз, просто позволяет пальцам Чонгука продолжать их медленный, убаюкивающий танец. И с каждой минутой, с каждым мягким нажимом на висок или затылок, боль в голове отступает — будто растворяется в прикосновениях. Он чувствует, как напряжение уходит, как в висках перестает пульсировать, а мысли, наконец, замедляются. В ответ он медленно проводит ладонями по бедрам парня — от коленей до самого верха, лениво, будто сквозь сон. Это движение — благодарность, привычка, нужда быть ближе хотя бы на ощупь. Потом его руки замирают, а дыхание становится ровнее. Плечи тяжелеют, тело словно тонет в подаренном тепле. И вскоре он засыпает. Чонгук остается лежать, глядя в потолок, все также перебирая пряди чужих волос. Его движения становятся едва ощутимыми — он просто касается, словно пытается сохранить каждое прикосновение где-то глубоко под кожей, будто стремится увековечить их на кончиках пальцев. Он смотрит вниз. Лицо Тэхена расслаблено, черты мягкие во сне, будто стерлись все маски, которые тот носит днем. На губах — ни тени напряжения, только едва заметный изгиб, как послевкусие улыбки. Густые ресницы отбрасывают легкую тень на кожу. Родинка под нижним веком — крохотная, почти невидимая в темноте — кажется сейчас особенно трогательной. Как и та, что на кончике носа. Чонгуку нравится такой Тэхен — спокойный, уязвимый, настоящий. Ему нравятся эти черты — мягкие, живые. Нравится тепло его тела, близость, которая не требует слов. И это пугает. Но он не отводит взгляда. Время будто сдвигается — на несколько минут, на сотни ударов сердца. Тэхен, не просыпаясь, медленно съезжает с груди Чонгука, устраивается рядом, на подушке, лицом к нему. Его дыхание ровное, спокойное, губы чуть приоткрыты. Он спит, по-настоящему. И только тогда Чонгук решается. Осторожно, чтобы не потревожить, он убирает чужую руку со своей талии, приподнимается. Тихо соскальзывает с кровати, находит топ, джинсы — двигается быстро, но бесшумно, будто каждый шаг — часть ритуала прощания. Одевается в полумраке, не включая свет. У стола он замирает. Нерешительно берет конверт с деньгами, сжимает его в пальцах. Последний взгляд — на спящего. Такой близкий. И одновременно такой далекий. Чонгук наклоняется и касается губами его лба — едва ощутимо, как извинение, как молчаливое «прощай». И уходит. Дверь закрывается почти бесшумно. Комната вновь погружается в предрассветную тишину.

🩹

            переписка: https://t.me/cbcatharsis/369 Тэхен стоит у машины, прислонившись к холодному металлу кузова. Улицы Итэвона еще полупустые — вечерние огни мерцают сквозь легкий туман, а вдалеке шумят голоса и гул машин, словно город живет своей особенной, чуть таинственной жизнью. Он глубоко вдыхает дым сигареты — резкий, жгучий — и выпускает его, словно пытаясь вытолкнуть вместе с ним мысли, которые терзают голову. Уже полтора месяца, как Чонгук исчез из его жизни, оставив после себя лишь тонкую, болезненную нить надежды. Он приезжал сюда почти каждый день, когда позволял график, ожидая, что вдруг увидит знакомый силуэт в толпе, услышит знакомый смех или почувствует этот взгляд — тот самый, который не оставляет сомнений. Но каждый раз Итэвон оставался таким же чужим, таким же холодным и безжалостным. Час. Два. Три. Время будто растягивает, делая паузу между каждым вдохом, каждой сигаретой. Тэхен внимательно всматривается в лица прохожих, словно ища среди них знакомого. Его пальцы нервно сжимают зажигалку, потом переходят к сигарете — та становится ритуалом, попыткой сохранить хотя бы иллюзию контроля. Он чувствует приближение и поворачивает голову. Рядом с ним появляется мужчина, чуть выше и старше Чонгука. Темные волосы, уверенный взгляд и легкая ухмылка, словно он знает нечто, что остается скрытым для Тэхена. Мужчина облокачивается на машину, скрестив руки на груди. — Ты что, ждешь кого-то или просто любуешься ночным городом? — в его голосе сквозит скрытая игра. Тэхен не стал сразу отвечает, лишь сдержанно смотрит на незнакомца и снова втягивает дым. Затем отворачивается, будто закрывая дверь, которую этот человек пытается открыть. — Это не твое дело, — говорит он коротко. Внезапно что-то в Тэхене меняется — будто напряжение внутри него сжимается и распускается одновременно. Он медленно поворачивается к мужчине, глядя прямо в глаза. — Ты знаешь парня… — его голос становится тверже, но в нем слышна едва скрытая надежда. — Темноволосого, с пирсингом... чуть ниже меня ростом. Джин усмехается, взгляд становится хитрым, как будто он знает, что играет с кем-то, кто слишком сильно хочет найти ответ. Он слегка наклоняет голову и говорит с иронией: — Здесь много таких, дружище. Похожих, темноволосых и с пирсингом... Полно таких. Тэхен вздыхает, его плечи опускаются, и он отводит взгляд, будто теряя ту нахлынувшую надежду. Он отмахивается рукой, словно пытаясь отогнать разочарование. — Забудь, — говорит он без особой убежденности. Джин улыбается — в этой улыбке есть нотка победы. Он достает телефон, листает папку с фотографиями и показывает одну Тэхену. — Это он? — спрашивает он, глядя внимательно. Тэхен медленно наклоняется к экрану, и его взгляд цепляется за лицо на фотографии. В глазах того парня — та же глубина, в которой прячется смесь упрямства и скрытой нежности. Он будто видит их впервые и одновременно помнит навсегда. Его грудь сжимается, дыхание на мгновение перехватывает, и он вынужден сделать несколько глубоких вдохов, чтобы вернуть себе контроль. Он замечает пухлые губы — такие же мягкие и немного приоткрытые, словно готовые вот-вот что-то сказать, но молчание говорит громче слов. И родинка под самой нижней губой, крошечная, почти незаметная, но для него — знак, который невозможно спутать ни с чем другим. Как будто судьба оставила на этом лице тайный отпечаток, знакомый и трогательный одновременно. — Да... это он. — Значит, я могу помочь, — говорит Джин, и голос его становится серьезнее. — Чонгук заболел. Температура, лежит дома. Но я знаю, где. Тэхен замолкает, в груди пульсирует смесь тревоги и облегчения. — Скажи, где, — наконец выдыхает он.             переписка: https://t.me/cbcatharsis/372

🩹

Тэхен едет к Чонгуку, держа руль чуть крепче, чем нужно. Город мелькает за окном огнями, минуты будто становятся длиннее. На соседнем сиденье — большой бумажный пакет, из которого выглядывает краешек упаковки с апельсинами. Перед тем как поехать, он заехал в аптеку, скупив все, что, по его мнению, может понадобиться больному: жаропонижающее, спрей для горла, витамины, капли от насморка, даже пачку согревающих пластырей. После — продуктовый. Он не стал экономить ни времени, ни средств. Взял клубнику, киви, апельсины, яблоки, мед, имбирь. Зеленый чай. Даже пару упаковок детского печенья с мягкой начинкой — просто потому что подумал, что Чонгук, возможно, любит сладкое. Он складывает все в один большой пакет и выходит к машине. Навигатор показывает: осталось ехать чуть больше пятнадцати минут. Он запускает двигатель и направляется к адресу, который дал ему Джин. Дом, в который он приезжает, — высотка, немного потрепанная временем. Панельный фасад, выгоревшие на солнце окна. Не тот район, где обычно бывает Тэхен. Но он не чувствует неловкости — только легкую тревогу, что-то между ожиданием и страхом. Он берет пакеты в обе руки и поднимается на седьмой этаж в старом лифте. Металлические двери дребезжат, и табло мигает цифрами. Сердце стучит громче с каждой секундой. Когда лифт останавливается, он выходит, оглядываясь по сторонам. Коридор тускло освещен, воздух здесь пахнет пылью и местами чем-то домашним. Квартира 7B. Он идет к ней медленно, будто давая себе время собраться. Возле двери останавливается, выдыхает, сжимает ручку пакета, переступает с ноги на ногу. И стучит. Не сразу, а после паузы, коротко, но решительно. Ответа нет. Он ждет, прислушивается. Внутри — тишина. Но через несколько секунд раздается легкий шорох, потом шаги. Замок щелкает, и дверь приоткрывается. Чонгук стоит в проеме — в мешковатой серой футболке и черных спортивных штанах. Никакой пижамы с зайчиками. Волосы растрепаны, глаза красноватые, нос заложен. Он выглядит уставшим, болезненным… и все равно красивым. Его взгляд цепляется за Тэхена, глаза расширяются — удивление, замешательство. Он не сразу верит, что тот стоит перед ним. До последнего надеялся, что Джин решил пошутить, чтобы Чонгук не смел расслабляться. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Молчание тянется, будто резиновое, и воздух между ними становится плотным. Тэхен чувствует, как внезапно потеют ладони, как дыхание срывается где-то в горле. Он нервно сглатывает, а потом улыбается, чуть неловко, и поднимает пакеты: — Я подумал… тебе может пригодиться что-то из этого. Аптечка, фрукты… печенье. — Он опускает глаза и снова поднимает. — Ты не возражаешь, если я… зайду? Чонгук моргает, как будто только сейчас окончательно осознает, что происходит. Его губы чуть дрожат, но потом он отходит в сторону, освобождая проход. Не говорит ни слова, просто кивает. Тэхен проходит вглубь, ставит пакеты на пол у кухонного стола. Квартира небольшая: прихожая, гостинная, комната, крохотная кухня. Все чисто, но скромно. Ему неуютно вторгаться в личное пространство, но Чонгук, кажется, не возражает. Он закрывает дверь и медленно идет за ним. — Джин-хен все-таки рассказал, где я живу, — наконец говорит он. Голос сиплый. — Он сказал, что ты болен. Я… беспокоился. Чонгук на мгновение опускает глаза, будто стыдясь. А потом хрипло усмехается: — Он слишком много болтает. — Иногда это к лучшему. Пауза. Тэхен открывает один из пакетов, вытаскивает привезенную аптечку. — У тебя есть термометр? — он говорит почти деловито, чтобы скрыть волнение. Чонгук кивает в сторону верхнего ящика кухонного гарнитура. Тэхен достает прибор, включает его и протягивает Чонгуку. — Меряй. А я пока чай сделаю, — он ставит воду, находит чашку, открывает упаковку зеленого чая, добавляет имбирь. Пока кипятится чайник, раскладывает фрукты в миски, режет свежий и вкусно пахнущий апельсин. Все это — почти машинально, но с чувством, что внутри него все гудит. — Тридцать семь и восемь. — Понятно. Пей чай. А потом таблетки. — Вы заботливый… для кого-то, кого просто оставили одного утром. Эти слова будто пронзают Тэхена изнутри, отзываясь где-то в груди легкой болью. Он замирает, медленно оборачивается. Чонгук сидит за кухонным столом, укутанный в теплый плед, уже с чашкой чая в руках. — Ты ушел, — медленно произносит Тэхен. — Без слов. Даже не разбудил. Чонгук на секунду отворачивается, натягивая на плечи плед сильнее, затем, усмехнувшись, шмыгает носом: — Я поцеловал вас на прощание. Вы спали очень крепко. Я подумал… лучше так. Молчание снова встает между ними, но теперь оно совсем другое — не тяжелое, не неловкое. Оно будто дышит, наполняя комнату чем-то хрупким и неясным, но важным. В нем есть то, что не требует слов — только присутствие, только то, что один остался, а другой позволил. Тэхен медленно подходит ближе, держа в руках вторую чашку с горячим чаем, над которой поднимается легкий пар. Он ставит ее на стол и опускается рядом на соседний стул. Мужчина держит дистанцию — между ними остается просвет, как тонкая линия границы, которую он пока не решается пересечь. — Прости, что не пришел раньше, — выдыхает он почти шепотом. Голос у него хриплый, севший от волнения, как будто в нем застряло слишком много невысказанных слов. Чонгук смотрит на него, и в глазах — отражение усталости, недоверия, одиночества, но сквозь все это пробивается что-то еще. Что-то теплое, дрожащее, упрямо живое. — Но вы все-таки пришли, — отвечает он, губы чуть дрожат, но в уголках появляется неуверенная улыбка. — И притащили килограмм фруктов и полаптеки. Тэхен выдыхает, облегченно, чуть усмехается: — На всякий случай. — Спасибо, — мягко, почти неслышно. — Не за что, — отвечает мужчина также, не смея повышать голос. Взгляд их встречается вновь. На этот раз он дольше, глубже. Они будто вглядываются друг в друга заново, осторожно, как будто проверяя: ты ли это? ты правда здесь? Глаза Чонгука воспалены, ресницы чуть слиплись от жары и сна, губы пересохли, а под самой нижней из них — та самая родинка. Та, которую Тэхен не мог забыть. Та, которую он целовал. Та, которая снилась ему в самых нежных снах. Его пальцы медленно тянутся вперед, замирают, потом все же касаются — осторожно, будто боясь спугнуть тепло. Он отодвигает прядь волос со лба Чонгука, и тот не отстраняется. Только прикрывает глаза, как кошка, которой ласка пришлась по вкусу. — Можете остаться? — тихо спрашивает Чонгук. Его голос дрожит, едва держится на грани между надеждой и страхом. Сердце Тэхена сжимается. Ему хочется обнять, укрыть собой, защитить. — Конечно, — говорит он, почти не раздумывая. И он остается. Чонгук потом устраивается на диване, натягивает плед повыше, и, колеблясь, как будто спрашивая без слов, опускает голову мужчине на колени, когда тот садится рядом. Тэхен замирает, чувствуя вес этой доверчивости у себя на бедре. Его пальцы невольно находят волосы Чонгука — мягкие, чуть спутанные. И мужчина не сразу замечает, когда Чонгук впадает в дрему. Его дыхание неглубокое, с сипом — нос сильно заложен. Тэхен смотрит на него, не отрываясь — думает о том, как он искал его, как не знал, с чего начать. О том, как боялся, что никогда не увидит снова. А теперь он здесь — умещает голову на коленях, под пледом, с красным носом и горячим лбом, и это — лучшее, что могло случиться за много недель. В тишине, где каждый вдох наполнен смыслом, Тэхен теряется — в прикосновениях, неуверенных, но настоящих, в присутствии, которое не нужно объяснять. А за окном гаснут огни города. Машины стихают, деревья дрожат на ветру. И приходит ночь — не глухая, не холодная, не пустая. Ночь, в которой двое наконец перестают быть одинокими.