Всё, до чего ты дотронешься обращается в золото.

Всё, до чего ты дотронешься обращается в золото. 

Золото. 

Золото. 

Но что если я хочу дотронуться до тебя?

Беспрекословное и покорное, гибкое и до ослепления яркое золото. Золото, расцветающее среди сомкнутых ладоней. Золото, обжигающее и пожирающее по кускам. Золото, покрывающее кожу, врастающее в плоть — всё, чего он касается, благословлено. 

       Так дотронься же до меня, молю. 

Всё, чего он касается, обращается в бездушное и спокойное; все искры тока, все резкости и остроты, все сглаживается. 

Упокой мою душу, упокой мою грешную душу, Фёдор. 

Резкая колотая близость и задушенное в шепоте:

Ты мне доверяешь?

Ты действительно доверяешь?

Тебя действительно можно коснуться?

Гоголь не стыдится Господа, он молится Ему:

Пожалуйста, Боже, позволь этому мужчине принадлежать мне так же, как я всегда принадлежал ему.

Пожалуйста, Боже, позволь мне утонуть в

нем.

Милосердный Господь, даруй мне исцеление души и тела Федором Достоевским. 

Каждое мощное движение бёдер Гоголя тонет в ответном вздохе Достоевского. Его ногти оставляют на спине узоры, похожие на трещины в фарфоре — тонкие, но необратимые. Боль пронзает, подстрекает, и Коля извивается.  Зубы Федора на его шее — не укус, а скорее пометка, выжженная невидимыми чернилами. Дыхание Достоевского срывается, а голос Гоголя растворяется в просьбах, которых он и сам не понимает, даже не осознает, что молит вслух. Ослепительно яркая искренность и пугающе безжизненная откровенность в приближении. Тепло, порастающее инеем. Чарующее до искр, до мурашек. Чарующее — дышать тяжело, в губы. 

Все до чего он касается, превращается в золото. 

Ладонь Федора соскальзывает с его плеча, и внезапная прохлада на месте утраченного прикосновения кажется почти невыносимой. Ведь именно жар этого тела, его властные объятия способны сокрушить даже того, кто привык повелевать.   Они могли бы сказать, что Гоголь разрушает его — эту безупречную фигуру —  но если взглянуть внимательнее, то поняли бы: истинная власть всегда принадлежала Достоевскому. Один лишь намек — и Николай повержен. Одно слово — и он на коленях. Замри. Упади. Умоляй.  Но Фёдор безупречно дышит. Тяжело, томно, слово в его легких не воздух.  Когда он отстраняется, Гоголь замечает:   — На твоей губе моя кровь.   — Нет, это гранатовая кожура.   Достоевский прижимает его. Николай все еще там, внутри, но теперь ближе, глубже, сильнее, бедро к бедру, а пальцы Федора не просто касаются — они крестят каждый позвонок, каждый сантиметр кожи, оставляя начертания.  Гоголь случайно нащупывает под собой сорванный крест.  — Ты… Что ты творишь? — выдыхает Николай, и его голос звучит, как шёпот на духу, когда каешься в том, в чём даже себе боишься признаться.   Достоевский не отвечает. Его губы скользят по шее, и Гоголь чувствует себя чем-то особенным, частью чего-то невероятно важного, позолоченного и сломленного. В голове крутиться лишь одна мысль:

Господь, пускай мне будет суждено пасть от этого мужчины. 

И он падает. В незыблемую пропасть. Целый, но не невредимый. Он видит Федора — он прекрасен. Такой непостижимый в своем великолепии, что чужие загребущие руки так и тянуться: разрушить. захватить. присвоить. Только Николай прекрасно знает.  Это он присвоен.  Это он захвачен.  Это он разрушен.  И от этого на душе еще славнее. Легко и мягко, что хохотать хочется. Гоголь грохается со всей мощи на пол — потный и полный греха — смотрит подле себя и замечает возле них отломанный кусок фрески, у которой лик святого стерт до неузнаваемости.  — Это... кощунство, — говорит он, но голос его звучит почти благоговейно.   Фёдор поправляет разорванную рубашку и смотрит в разбитое окно.    — Нет. Это молитва. Николай ломано смеется.  Все до чего он касается, превращается в золото.  А пути Господни неисповедимы.