Andrew and promises for himself.

Эндрю был из тех людей, кто сдерживает обещания. Он не бросает слова на ветер и хранит каждую клятву под сердцем, до тех пор, пока она не будет исполнена, или уговор не будет нарушен. Эта политика виденья мира помогала ему во многом, потому как даже если человек этого не заслуживал — Эндрю вполне заслуживал верить себе. Больше ему не на кого было положиться. Поэтому, привыкнув к положению людей бросать свои слова на ветер и не задумываться о их значении, он явно удивился, когда встретил человека, который так же хранил обещания. И тайны. Зал зажёгся огнями. Наверное, стоило доплатить тем, кто обеспечивал это здание светом, потому что даже в условиях средневекового сеттинга чувства, возникающие от огоньков на потолке, были вполне своевременные. Эндрю прошагал из проходного коридора к залу и застыл, не успев войти в него полностью. Он сдержал обещание. Он пришёл. Он стоял, разгорячённый прошедшим вечером, но предвкушающий ночь. Он манил своей тайной и маской, что скрывала половину его лица. Он был загадкой, разгадать которую стоило бы ему жизни, но разгадав которую, он был бы навсегда свободен. — Я вижу, ты всё-таки пришёл. — Эндрю выступил на край зала, звеня сапогами и ремнями на его бёдрах. Незнакомец, с которым Эндрю провёл весь вечер, довольно улыбнулся — но эта улыбка не отторгала и не вызывала подозрений. Она была похожа на искреннюю, не подвергающую опасности и его самого, и его партнёра. — Я не мог отказать, когда ты предложил мне встретиться... Приватно. — Незнакомец не переставал смотреть на Эндрю, опасно блестел льдисто-голубыми глазами и пришпиливал его к стенке за плечи. Но не сопротивлялся, чтобы с ним проводили то же, так что и встречный взгляд Эндрю он не отрицал. — Я предполагал, что ты снимешь комнату или проводишь меня в квартиру, но, что ж... — Ты жаждешь попасть в мою обитель, знакомый Незнакомец? — с иронией, но без улыбки пролепетал Эндрю, становясь прямо напротив парня. Он не мог не обращать внимание на его заметные под маской черты лица — как суживаются глаза, когда он улыбается, как дрожат ресницы, как дёргается из стороны в сторону взгляд. Каки́м, в конце концов, был взгляд. — В зале совсем другая атмосфера. В квартире тебе бы не хватило кислорода. Незнакомец в маске залился хохотом, покачивая головой и смешивая веки на долю секунды — этой доли хватало, чтобы Эндрю отводил взгляд и смотрел куда-то ещё до тех пор, пока глаза снова не открывались. Иногда Эндрю ловил себя на мысли, что не отводит глаз от чужих, будто он был ими зачарован. И сразу же отметал — это была такая чрезмерная глупость, сплошное недоразумение. — Как я могу тебя называть? — не указывая на настоящее имя, спросил Эндрю. Ему было важно хотя бы чуть ближе приблизиться к мыслям загадочного парня, хотя бы понять его повадки и ход его действий. — Ты можешь звать меня как только захочешь, Эндрю. Для тебя я кто угодно. — но ход мыслей только больше добавлял скрытности. Эндрю и Незнакомец встали, глядя друг другу в глаза и разгадывая каждого, будто это кроссворд. Эндрю пытался вывести на страх потенциального партнёра, пытался отыскать в голубых глазах хоть каплю правды и оплошности, чтобы сбежать от этой оболочки идеального человека и докопаться до сути, а Незнакомец любовался глазами Эндрю — по крайней мере, так казалось со стороны. Миньярд считал, что эти глаза не могут говорить правды. Всё, что он мог разглядеть в прорезях для маски — первобытную панику, мог разглядеть, как в зрачке бьётся сердце и как стучит в жилах кровь, рассматривал, как много видели эти глаза и наблюдал за тем, как много он может выцепить из них. В глазах, в которых главное — паника, нет ни одного процента правды. Ни одной, самой малой доли, истины. Зато в отражении его собственных глаз, которые можно было увидеть, если перестать тонуть в чужих, на все сто поднималось что-то... Неизвестное до этого момента. Какое-то чувство, которое заставляло слепо доверять и знать, что обещания этого человека точно не потонут в океане лжи, прячущихся в этих глазах. — Окей, мистер Загадка. — Эндрю хотел хмыкнуть, слыша будто откуда-то издалека, как он говорит эти слова. Его мысли были забиты глазами, которые он скоро мог нарисовать по памяти — а Эндрю, надо сказать, рисовал не слишком хорошо, чтобы этим прославиться. — Где... — Загадка не был так же уверен в себе, как минуту назад. — Где я могу тебя трогать? Эндрю вспомнил первую свою ночь, которую он провёл в компании его первой, но не вечной, любви. Он спросил то же самое, он старался быть осторожным и видел, как было хорошо, когда он был таким и не переступал границы. Загадка стоял прямо на скотче, отделяющем одну сторону зала — сторону Эндрю — от другой его — и протягивал руку. Если Эндрю протянет руку в ответ — он проиграет. Если оттолкнёт — проиграет. И держа эту руку на расстоянии от себя, не двигаясь с места, означало бы проиграть. Приходилось выбирать, и, всем известно, чем дольше выбираешь — тем больше жалеешь о выборе. И Эндрю сделал шаг вперёд. — Только плечи. Если я почувствую твои пальцы на своей шее — на тебя упадёт люстра, это я устрою. А Загадка сделал шаг назад — положил руки на плечи и головокружительно улыбнулся. — Хорошо. Я тебя понял. Кстати, — Незнакомец сделал паузу. — Если мы играем в города, и ты — паровой состав, для тебя у меня открыты все границы. И твоим рукам на каждом клочке будут рады. В воздухе будто пробежал ток, и то, как он ударил Эндрю в самую грудь, заставило его мысленно пошатнуться и свалиться в самую бездну страданий. Или, может, надежд. Об этом расскажут руки Загадки, которые будут лежать на плечах. Ведь каждое неловкое движение погребёт их под стеклом и воском. — Чух-чух. — отозвался Эндрю, укладывая свои жадные ладони на талию Загадки и делая шаг назад — не метафорически, а в самой настоящей реальности. И зал закружился над головой. Вокруг порхали стены, окна со свистом проносились рядом, свечи на позолоченной люстре метались из стороны в сторону — а вместе с этим по всему залу в бешеном ритме двух сердец, бьющихся десятикратно быстрее, чем при марафоне, носились ноги двух парней. Именно так ощущалось пространство, когда Эндрю сделал шаг назад и повёл Загадку за собой. Незнакомец лишь на мгновение потерял хватку, а после подстроился под собственный ритм Эндрю — в этом дуэте он был ведущим. Он наклонял Загадку на себя и вёл, будто владел этим танцем. Именно то, чем они занимались — танцы посреди пустого зала — сбивали с ног сильнее, чем всё, что могло произойти за пределами этого зала сегодня же ночью. Эндрю вёл Загадку по верному пути её решения — долго и пристально следил за движениями, заготовленными, но подходящими как никогда. Незнакомец горел этим танцем, будто поджёг край своей одежды и ждал, пока огонь разгорится и заглотит его полностью. И Эндрю, по спланированной случайности оказавшийся рядом, добровольно скреплял горящего его и себя своими же руками, позволяя жару расти в его сторону и пожирать его вместе со всеми чувствами. Вместе с Загадкой. — Ты казался мне куда более активным, когда этот зал был полон людей. — с эхом отозвался Эндрю, глядя, как плавится взгляд Незнакомца под весом его тёмного взгляда. — Тогда мне не приходилось самому разбираться с тем, что кишит во мне. Я не мог позволить этому вырваться наружу — было слишком много свидетелей, способных обвинить меня в этом и дать на меня показания. — Загадка закатил глаза. Разговоры намёками и подтекстами его утомляли, но, глядя, как развлекается Эндрю, выворачивая его наизнанку своими острыми руками, глазами, светящимися чистой ненавистью, приятным покалыванием и голосом — боже мой, что это был за голос — он невольно соглашался на все формальности и ставил свою подпись везде, где маячило имя Эндрю. — К тому же, при условии, что правоохранительными органами был ты, дорогой Эндрю. — Ты думаешь, что я бы сдал тебя и, заведя тебе руки за спину, нацепил на тебя наручники? — Поверь, то, что стоило бы сдерживать, не блокировалось одними лишь наручниками. Эндрю с нажимом сжал горящих танцем пиджак на талии Загадки и снова скружил ему голову своими движениями — его глаза больше не могли спокойно смотреть, как он издевается над ним и нагло смотрит в лицо — у Эндрю оно было не прикрыто маской так, как у Незнакомца. Эндрю будто чувствовал, как Загадка язвителен на язык — с каждым новым словом он вставлял по иголочке в сердце, наполненное надеждой. Когда таких станет слишком много, и кукла вуду, встроенная в организм человека, даст сбой — Эндрю сойдёт с ума, и Незнакомец будет считать, что его миссия выполнена. Но так ли он действительно считал? Эндрю терзали сомнения. Он порывался забрать Незнакомца себе, раскрыть его истинные мотивы, перейдя дозволенные границы, и вломиться в его кирпичные стены из маски для маскарада своим паровым составом, сбивая с ног рыжую опасность и доминируя над его чувствами так же, как он делает это своими глазами. Но он боялся, что придётся делать что-то взамен. На такие случаи Эндрю помогали сделки. Он совершил её сам с собой, обещая себе, что достанет истину из угрозы, и давая себе взамен свободу действий и чувств. Эндрю помог Незнакомцу войти в ритм и закружил его, отталкивая от себя и прижимая к себе вновь. Он чувствовал, как ожогами пробирается в него этот танец, как злорадствует несуществующая угроза и как Загадка, для решения которой нужен был один шаг назад, медленно раскрывает себя, с хрустом рёбер, с силой кровяного давления и чем-то, о чём Эндрю до ужаса боялся думать. — Если бы я мог перейти границы куда дальше, чем ты можешь себе представить — ты бы дал мне разрешение на это? — дал себе шанс Эндрю, вертя на языке своё обещание себе и своим чувствам на контроль действий. Загадка улыбнулся, будто читал его мысли и знал каждый его шаг, даже самый неожиданный и необдуманный, наперёд. — Это точно было бы да. Только у меня есть одна проблема, которая не даёт и мне, и тебе, это сделать. Ведь я не уверен в том, дашь ли ты мне ту же власть взамен? — Если я сделаю это — это точно будет да? — На все сто и один процент. Хотелось оттолкнуть и прижать, уронить и поднять, сбежать и снова вернуться — будто внутри боролся Эндрю и то, что он себе позволил. Не беспочвенно ожидая от Загадки взаимности, Эндрю решился сделать шаг назад, чтобы сделать три шага вперёд и ошарашить вечные просчёты действий в голове этого загадочного парня. Он склонил Незнакомца, выгибая его в спине и чувствуя, как тот душаще держит ноги на расстоянии, чтобы не коснуться лишней границы и не пренебречь правилами, которые выстроил хозяин этого приватного бала. Не менее волшебного и атмосферного, чем бала с топотом ног гостей, шелестом платьев и пьяных разговоров. Эндрю раскрыл глаза: Незнакомец, театрально проводя по своему телу кончиками пальцев, задевая пуговицы на рубашке и глядя прямо в глаза, ведёт руку к маске для маскарада. Он шелестит пухом, перьями и стразами, медленно приподнимает маску и, наконец, ловит прямой зрительный контакт. — Натаниэль. — говорит он, пока Эндрю невесомо задыхается. Он сделал шаг назад, но Натаниэль сделал его раньше, раскрывая себя перед ним и становясь уязвимым. — Натаниэль Веснински. Мне 25, я здесь частый гость, и моя проблема — ты. Эндрю перехватывает его за грудки, притягивая его за воротник к себе и давая шагу назад ещё один шанс. — Шея. Ты можешь. — и прежде чем Натаниэль успевает переложить руки так, чтобы держать их на оголённой и совершенно новой по отношению к ткани одежды зоне, а Эндрю привыкнуть к новой уязвимости, медленно перетекающей в зависимость, он притягивает его к себе и чувственно, как никогда раньше, касается своими губами его губ.