ɸо̳ᴩʍу̳ᴧᴀ б̳о̳ᴧи̳

Тишина в убежище была пугающей. Она давила на уши, как глубина океана. Донателло стоял среди обломков, разбитой мебели, запёкшейся грязи и... их крови. Он смотрел на свои руки. Они дрожали. От возбуждения? От ужаса? Или может от жажды по собственному брату...? Он не был уверен. Но знал точно — он сделал это. — Рафаэль.... Лео... Голоса больше не будет. Ни упрёков, ни приказов, ни насмешек. Только тишина. Наконец-то тишина. Только он и Микки. Они одни. Он вытер лезвие, как если бы это был простой инструмент. Как если бы только что он не лишил себя двух братьев, совершая жестокое убийство ради собственного удовлетворения, ради того чтобы в дальнейшем обречь на страдания младшего брата. Дыхание черепашек оборвалось, как оборванная струна. Он видел, как их глаза теряли свет — и ничего не почувствовал. Почти.. Кроме лёгкости, как будто изнутри вынули яд, который жил в нём годами. Он не хотел делить Микки. Он устал смотреть, как тот смеётся с Лео, как дерётся в паре с Рафаэлем. Он чувствовал, как гниёт изнутри, каждый раз — когда Микки обнимал кого-то другого. Когда говорил: "Бро, ты крут!" — но не ему. — Он теперь мой..—* прошептал Донателло, даже не замечая, как сам улыбается. Микки сидел в углу. Связанный. Взгляд голубых глаз полон страха и слёз, от чего щеки мокрели всё больше. Он пытался заговорить — но рот был заклеен. Дон не позволил бы ему сейчас сорвать момент. Это их момент. Он опустился перед возлюбленным на колени. — Прости, что так... грубо. —* голос дрожал. — Я не хотел. Просто ты не слушал. Ты не видел, как я смотрю. Как я... люблю. Ты никогда не замечал того как ты важен для меня. Теперь ты видишь это, на что я пошёл... А ведь из-за тебя я убил их... Понимаешь? Я люблю тебя так, что внутри всё горит, рвёт, сжимается.... Понимаешь? Микки мотнул головой. Нет. Конечно же, нет. — Но ты поймёшь. Я покажу. Без них. Без шума. Только ты и я. Он прикоснулся к его щеке. Осторожно. Почти с благоговением. — Твоя кожа тёплая. Ты всегда был... живым, Микки. Слишком живым для этого мира. А я... Я готов сжечь весь мир, лишь бы ты был рядом со мной. Донателло поднялся, убрал с пояса ленту Лео. Завязал её Микки на шею, как символ, после чего грубо накрутил ту себе на руку, начиная тянуть ту на себя, этим действием заставляя младшего хрипеть и кашлять. Синяя лента осталась как знак того, что младший теперь принадлежит только ему. Его собственный трофей в этой битве. — Ты останешься, правда ведь? Даже если не хочешь. Ты же понимаешь, что без тебя... я исчезну. Он уселся рядом, обхватив его, как плюшевую игрушку. — Нам не нужно больше никуда идти. Здесь тихо. Здесь только ты. Только ты, Микки. Навсегда.

***

Дон грубо опрокидывает стул с младший братом когда тот в очередной раз начинает плакать, пытаясь извиваться от рук старшего. Дону это не нравится, тот хочет чтобы его любимый вёл себя покорно, чтобы ни смел даже и думать о попытке отпрянуть. Неужели Микки не понимает насколько Дон любит его, и что только он сможет уберечь младшего от всех опасностей, оставляя рядом с собой?.. Где-то капала вода. Дон закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе "отдохнуть". Он чувствовал, как сердце Микки стучит — быстро, испуганно, но оно было живое, настоящее. И оно стучало ради него. Старший не отвязывая рыжего стал царапать ему руки и спину собственным скальпелем, выцеловывая при этом мокрые щёки Микки. Он сам виноват... Донни хотел лишь по хорошему... Донателло смотрел на Микеланджело с жгучей одержимостью, его мысли путались в вихре боли и желания контроля. Он чувствовал, как тьма внутри него разрастается, медленно пожирая остатки здравого смысла. Каждое движение Микки — будь то вздох, слеза, попытка сопротивления — вызывало в Доне одновременно ярость и болезненную радость. — Тише..—* шептал Дон, голос его всё так же дрожал— всё будет по-другому. Я позабочусь о тебе, как никто другой. Он не отпускал Микки, словно боясь, что тот исчезнет, если ослабит хватку. Но вместе с этим внутри росло нечто опасное — страх потерять контроль, страх одиночества, страх быть отвергнутым. Микки пытался говорить, но слова застревали в горле. Слёзы катились по щекам, и каждый новый рывок вызывал лишь холодную злость в глазах Донателло. В углу комнаты стояла аптечка, и Дон, словно будто в трансе, взял несколько шприцев с разными растворами. Он колол их Микки — не для исцеления, а чтобы держать в плену, чтобы размыть страхи, чтобы сжечь боль. Вены Микки побледнели, тело дрожало, а глаза смотрели в пустоту. Донателло видел это и чувствовал, как внутри него что-то ломается — черствое, холодное, но одновременно невыносимо тянущее к тому, чтобы довести всё до конца. Он не мог остановиться. Он хотел, чтобы Микки остался — но тем самым медленно убивал его.. Донателло уже стоял над Микеланджело, глаза горели холодным огнём, словно внутри разгоралась буря, которую невозможно было остановить. Его руки дрожали — не от страха, а от жажды контроля, от безумного желания сломить, подчинить. — Ты не уйдёшь.—* произнёс он почти шёпотом, приближаясь ближе. Состояние Дона уже казалось невменяемым и психически нестабильным.*— Никуда не уйдёшь. Микки дрожал, сжимая кулаки, но противостоять было бесполезно. Дон был сильнее, быстрее. Каждый удар, каждый толчок приносил новую боль, которая разъедала тело и душу. Плакал ли он? Да. Мольбы прорывались сквозь стиснутые зубы, но Дон не слышал. Или не хотел слышать. Он поднимал его за голову, бил ею же о стену, терзал, насиловал, заставлял делать другие омерзительные вещи, о которых младший раньше боялся думать. Заставлял смотреть в глаза, в которые вползали страх и отчаяние. Дон чувствовал, как возбуждение смешивается с гневом — боль Микки становилась для него топливом. В венах Донателло пульсировала дрянь — вещества, которые он колол себе и Микки, чтобы поддерживать иллюзию силы, чтобы заглушить страх потерять контроль, а так же чтобы младший уже не так сильно хватался за последние нотки той самой свободы.. Капли медленно впитывались в кожу, разливаясь холодом и жжением.. Свобода уходила всё дальше от младшего, вместе с его собственной жизнью. Микки кричал беззвучно, его тело было истерзано и иссечено, но дух всё ещё боролся. Он умолял, просил остановиться, но Дон только крепче сжимал хватку. — Тише...—*Дон шептал, вдыхая запах пота и слёз своего узника— это твоя судьба. Ты принадлежишь мне. Помнишь? Раздражаясь очердным накатом истерики со стороны младшего, Донателло не стесняется вновь использовать цепи, но на этот раз не связывать — а уже избивать ими младшего. Микеланджело много кричал, и уже не знал сколько прошло времени с его заточения. Каждый день хочется умереть всё больше и больше. На теле младшего нет ни единого живого места. Где то на светло зелёной коже присутствуют вмятины и гемматомы которые так нравятся старшему, панцирь пробит гвоздями, как и пальцы узника лишь за то — что тот пытался взывать на помощь. Время растекалось, словно мёд, но каждый миг был наполнен страданием и невозможностью спасения. Дон бил, душил, рвал, одновременно демонстрируя заботу и жестокость, смешивая любовь и ненависть в неразрывный узел. Когда тело Микки начало расслабляться, глаза закрылись, дыхание стало редким и прерывистым, Дон понял — предел достигнут. Он опустился рядом, трясясь от внутреннего шторма, ощущая одновременно победу и абсолютное опустошение. Микеланджело больше не сопротивлялся. Это привело Дона в настоящее безумие. Теперь он может делать всё! И старший делал это. Тот грубо бил младшего брата по уже холодному телу, не прекращая грубо вбиваться в него, окончательно разрывая внутренние стенки ануса Микки. Но рыжик уже давно прекратил чувствовать всю боль. Наконец то его дыхание прекратилось. Дон заметил это далеко не сразу. Только через пару часов, когда стало тяжело двигаться, и стало холодно. Тот замирает, глядя на тело младшего. Бьёт его по лицу. Затем ещё раз бьёт. И ещё раз. Не послушание это плохой жест, из-за чего старшая черепашка начинает угрожать что сейчас начнёт расчленять неповинующегося ему тело. Когда ответа не последовало, Дон действительно начал медленно резать Микки. Начал с вен... Кровь. Она начала манить Дона ещё при первом нажатии скальпеля на плоть. Не медля тот грубо провёл скальпелем в доль, желая поскорее отведать теперь и руки братика. Тягость в низу живота вновь возобновилась... Безумие взяло верх, и всякий стыд покинул тело учёного, начиная так грязно насиловать открытые раны младшего. Сначала это были руки — затем брюшная часть, грудная клетка и наконец то недавно вывернутое сердце. Дон купался в алой субстанции, не желая воспринимать происходящее всерьёз.

***

И тогда когда Микеланджело наконец замолк навсегда, Дон остался один — с тишиной, с пустотой и с криками, что эхом отзовутся внутри навсегда.

***

Тишина. Он сидел на полу, обхватив себя за плечи, как будто мог сам себя удержать от распада. Всё вокруг будто застыло во времени. Воздух был тяжёлый, как вода. Он не чувствовал — он утопал в этом безмолвии, как в болоте. Но вот — шаги. Лёгкие, пружинистые. — Донни? Он вздрогнул. Повернулся медленно, будто боялся, что движение разрушит иллюзию. И она стояла там. Нет — он. Микки. Целый. Улыбающийся. Немного потрёпанный, но живой. — Ты чего такой? — голос был мягкий, знакомый до боли. — Я... — губы Донателло дрожали. — Я... ты... — Он подполз ближе, как ребёнок, которого снова пустили домой. — Всё хорошо, — Микки присел перед ним на корточки. — Я с тобой. Всегда был. Дон дотронулся до его щеки. Тепло. Живой. Он не сдержался. Обнял его, крепко, до боли в костях. — Прости... Я не хотел. Я просто... Я не знал, как иначе. Я не хотел, чтобы ты ушёл. Они все мешали. Я... я убил их, но... ты... — Ты сделал то, что должен был, — прошептал Микки ему на ухо. — Ради нас. Донателло задрожал. Он чувствовал, как снова сходит с ума, но не хотел отпускать. Он не мог. Даже если всё это — остатки отравленного мозга и бессонных ночей. Даже если под ногтями всё ещё кровь. Даже если Микки больше нет. Галлюцинация не исчезала. — Давай поиграем, Донни, — вдруг сказал "Микки", и его лицо дёрнулось. Улыбка стала шире. Зубы — острее. — Ты ведь любишь, когда больно? Мир начал плавиться. Стены убежища посинели, потекли, как краска. Микки рассмеялся — громко, истерично, неестественно. Дон зажмурился, вцепился в голову, глотая воздух рвано и судорожно. — Замолчи, замолчи, замолчи… — Я ведь говорил, — снова голос. — Что всё будет по-твоему. Он открыл глаза — и никого. Только пустой взгляд с земли. Зелёный. Безжизненный. Тело всё ещё рядом. А голос всё ещё звучал — внутри.

***

Дон больше не ел, не пил и не спал. Говорить было больше не с кем, да и зачем..? Тишина внутри бункера теперь напоминала гроб. В углу — всё ещё лежал Микки. Дон не прикасался. Не смотрел. Не шевелил. Он боялся даже дышать рядом — вдруг исчезнет последнее, что осталось. Но ночами... ночами приходил голос. — Донни, пойдём... давай спрячемся, как раньше. Помнишь, как в канализации, когда Лео нас искал? Он сжимал голову руками, ногтями царапал череп, как будто пытался выковырять голос наружу. — Нет… ты умер… я видел… это не ты… — А ты уверен? И вот тогда начиналось настоящее безумие. Тени на стенах шевелились. Из углов комнаты вылезали образы: Леонардо с шеей, повернутой под неестественным углом; Рафаэль с пустыми глазницами; Сплинтер с прогнившей улыбкой. — Ты предал, Донателло. — шипели они хором. — Сломал. Разбил. Убил. Он бежал — от стен, от тел, от себя самого. Прятался под столами, под покрывалами, закрывался в шкафу, как ребёнок. А потом — вылезал и снова видел Микки. Теперь он разговаривал с ним вслух. Кормил воздух. Пел, дрожащим голосом. — Помнишь, как ты смеялся? — говорил он, гладя тень на стене. — У тебя были мягкие ладони. Даже когда все называли тебя ребёнком, ты... ты был теплее всех нас. Он снова и снова шептал: — Я хотел только, чтобы ты был мой. Только мой. Навсегда… Но Микки молчал. Даже галлюцинации больше не разговаривали. Когда наступило утро, Донателло собрал всё, что напоминало о братьях. Повязки. Нунчаки. Катану. Разбитый браслет Рафа. Всё сложил в центр комнаты. Поджёг. Пламя отразилось в его заплаканных глазах. Он стоял в огне, как будто искал прощения. Как будто надеялся, что боль выжжет всё изнутри. Но этого было мало. Он взял одну из своих экспериментальных игл. Ту самую, с которой всё началось. Ту, которую он когда-то в отчаянии воткнул в вену Микки, надеясь сохранить его возле себя. Он дрожал. — Прости… — прошептал он, и улыбнулся с такой мукой, будто сердце лопнуло. Потом... — Микки, я иду домой. И выстрел — не из оружия. Из тьмы. И настала пустота. Холодная, мрачная.

***

Эпилог

Эйприл не думала, что вернётся сюда. Прошло уже много времени с тех пор, как связь с черепашками оборвалась. Они исчезли — все. Сначала она верила, что это временно. Потом — что они просто ушли в подполье. Потом… она перестала верить вовсе. Но старый маяк сигнала снова вспыхнул. Еле уловимый, идущий с глубины каналов, там, где никто не бывал годами. Она не могла не пойти. Воздух становился всё плотнее по мере приближения. Запах — смесь гари, пыли и чего-то горького, химического. Ступив внутрь, Эйприл почти сразу поняла: что-то случилось. В каждой мелочи чувствовалась внезапность. Обрывки бумаги, искорёженные инструменты, пепел, в котором угадывались очертания знакомых предметов. — Донни? —* её голос прозвучал слишком громко. Он дрожал. Ответа не было. Только тихо скрипнула дверь, распахнутая в дальнюю комнату. Она вошла туда — и остановилась. Тела. Три тела. Первое — лежало на кровати. Сгорбленное. Рядом — выгоревшая повязка. Цвет был неразличим, но Эйприл знала. Микки. По форме панциря, по маленькому кулону, что висел на остатке нити. Его лицо… он будто плакал, даже в смерти. Второе — у стены, на коленях, словно в молитве. Рядом — обломок катаны. Лео. Третье — ближе к выходу. Раф. Его руки были как будто готовы к драке даже после конца. И четвёртое — не сразу узнала. Дон. Сгоревший, тонкий, почти неузнаваемый. В его руке — сжатая безымянная повязка, из пепла. А на стене рядом — слова, выцарапанные чем-то острым:

«Я хотел, чтобы он остался. Я просто хотел, чтобы он не уходил.»

Эйприл опустилась на колени. Слёзы не лились — они застыли внутри, как и всё внутри неё. Рядом с телами — следы ожогов, шприцы, вырванные страницы из дневников, разбитая линза очков. Комната больше напоминала усыпальницу. — Что ты сделал, Донни?.. — прошептала она, и по её голосу было слышно: в этот момент она перестала быть той же Эйприл. Она собрала останки в тишине. И поклялась: никто не узнает правду. Никто не должен. Это останется между ней... и теми, кто хотел быть семьёй, но стал трагедией.