Мороз

***

Холодно. Снег идёт уже долго, валит и валит без конца, устилая собой всё, до чего дотягивается. Метель мерзко врезается в лицо, царапает лицо своей мокротой, как ни прячься за воротом тонкой куртки, всё равно достаёт. Бомгю ненавидит зиму. Темно, морозно до жути, дрожит уже не только тело, но и кости, и всё его существо. Ноги еле шевелятся, тяжело увязают в снегу и двигаются медленно-медленно. Не то что бы он спешил. Но с каждым шагом сил становится всё меньше, а они и так на износе. Каждый день. В груди тоже метель, скребётся мерзко изнутри, царапает лёгкие, сердце и рёбра, всё грозится вырваться наружу, вот только некуда. Бомгю упрямо идёт дальше и лишь чуть сильнее хмурится, хотя желание просто упасть в снег и не вставать растёт с каждой минутой. А то и с каждой секундой. Фонари еле освещают по-зимнему тёмные улицы, холодный неприятный свет скорее царапает глаза скальпелем, нежели помогает. Лучше бы вовсе было темно. Тогда можно было бы заблудиться, словно в лесу, где ни одной души, всё лабиринты из мрачнеющих голых стволов и тёмно-зелёных хвойных иголок. Упасть где-то под ёлкой и замёрзнуть насмерть. Почти как уснуть. Но вместо этого Бомгю делает тяжёлый вздох, ледяной воздух резко обжигает ноздри и лёгкие, пока парень продолжает делать медленные шаги. Он выходит к родным пятиэтажкам, передвигаться становится немного легче. Из окон на холодную улицу льётся свет, словно кем-то нечаянно забытый. Бомгю идёт вдоль обшарпанных, побитых жизнью подъездов, почти добирается до своей маленькой одинокой квартирки без приключений, уже зная, какая длинная и бессонная ночь его ждёт в обнимку с горячей батареей в полусознании, потому что иначе утолить холод внутри и кашу из мыслей никак. Но видит своего бывшего. Возле своего же подъезда. Бомгю медленно останавливается, глядя на него уставшим злым взглядом. Колючим. Ёнджун выпускает никотин, сигарета тлеет меж израненных пальцев, он смотрит куда-то в сторону холодно и безучастно, словно если бы ему сказали, что завтра планета взорвётся, он бы никак не отреагировал. Стоял бы и так же курил. Старший поворачивается к Бомгю. В глазах ничего не меняется. — Чхве Бомгю. — неспеша затягивается, как будто ситуация до тошноты будничная. Как если бы встретил соседа. — Поджидаешь? — И что? Усталость сваливается с Бомгю, метель, так просившаяся из груди наружу, вырывается. Он врезается в Ёнджуна, припечатывает к его щеке звонкую пощёчину своими покрасневшими дрожащими тонкими пальцами. Во взгляде бывшего возникает какая-то искра. Азарт. Черти пляшут. Он перехватывает холодное запястье Бомгю, тот даёт ему по лицу второй рукой. Злится, беснуется, хочет порвать его на части. Ёнджун откидывает сигарету куда-то в сторону, резко разворачивается и впечатывает Бомгю в твёрдый холодный бетон. Метель вокруг так же злобно хлещет, ударяет изо всех сил по спине Ёнджуна, сыпет всё сильнее, словно хочет погрести под белым полотном весь мир. Умертвить, заставить замолчать непригодных ей созданий. Бомгю одновременно и холодно, и жарко, он брыкается, ему хочется по-настоящему зарычать, взреветь или заскулить раненным зверем. — Всегда так смешно бесишься. — Нахуй сходи! А лучше с крыши спрыгни, образина. — Раздражаешь. Ёнджун цокает языком и со всей дури вжимает в холодную стену, прижимается ледяными прокуренными губами к обветренным и покусанным губам Бомгю, целует зло и жадно, словно убивает, а не целует. Ощущения у младшего такие же. Он цепляется руками за ворот такой же тонкой как у него куртки, прижимает ближе и отвечает с неистовой силой, ему хочется прокусить Ёнджуну губы, оторвать язык и колотить руками до беспамятства. Ногами почему-то не хочется. Ноги уставшие и хотят уйти. Бомгю прокусывает чужую губу взаправду, жадно слизывает кровь и отстраняется, врезаясь затылком в холодный кафель. Его всего трясёт. Его и до этого трясло, на улице жуткий холод, а он едва ли тепло одет. Но сейчас трясёт так, словно он в лихорадке или вовсе вот-вот умрёт. — Скучал? — Думал, как я тебя расчленю и скормлю собакам. — Как мило. Ёнджун хмыкает и отодвигает куртку чуть в сторону, больно кусает холодную кожу шеи до синяка. Бомгю вскрикивает, но выгибается навстречу. Почти инстинктивно. В голове ни одной здравой мысли. Ударяет бывшего со всей дури кулаком по плечу, а он, скотина, оставляет рядом ещё один укус, сильнее придудыщего. Бомгю одновременно и плохо, и хорошо, Ёнджун пролез к нему под кожу и оттуда больно давил на всё существование иглами. А Бомгю от этой боли уже давно стал зависим. Ему бы в наркологическую. — Что за пидор с тобой вечно ошивается? — Тебя это ебать не должно. — Ты мой. — за этими словами следует ещё один укус, Бомгю уверен, почти до крови. — Не твой. Мозги отшибло? — Похуй, что бывшие. Всё равно мой. Делай что хочешь, иди куда хочешь, истери, бей. А всё равно мой. Ёнджун усмехается как-то горько, зализывает укусы одним размашистым движением, отчего Бомгю становится ещё холоднее, а затем отстраняется от несчастной шеи. Бомгю хочет и себя и его похоронить под ближайшим голым кустом. Чтобы в груди больше не поднималось всё то противное и мерзко ноющее, стоит только вспомнить о нём, вечно воняющим табаком и злостью. — Моё. У тебя это вот тут выжжено. — бывший тыкает куда-то на уровне сердца младшего. — Моими руками. — Ненавижу тебя. — шипит Бомгю злобно и вновь притягивает к себе. Он вовлекает старшего в ещё один поцелуй, больно бьёт по колену, но Ёнджун лишь жмётся ближе, скользит холодной ладонью под куртку, и давит на рёбра сквозь одежду. Сжимает талию до синяков, до зажмуренных глаз с звёздочками перед глазами. Без Ёнджуна плохо, с ним – ещё хуже. Но по-живому. Как будто без него Бомгю уже умер, а с ним каждый раз возвращается к процессу умирания. Проживает это снова и снова. Медленная, мучительная, сладостная смерть. Как лезвие скользящее по коже. С каждым разом всё глубже и глубже. Ёнджун отстраняется от опухших губ и ведёт по ним языком. — Увижу ещё хоть раз кого-то рядом с тобой – переломаю руки. А если узнаю, что трогали, то их ни одна поисковая собака не найдёт. Услышал? — Изолируйся от общества, псих. — Ты такой же, сучка. Не обзывай себе подобных. — Ёнджун больно сжимает подбородок, заставляет смотреть на себя. Но молчит. Бомгю тоже смотрит. У Ёнджуна в глазах льдинки, колючий холод, табачная смерть. От Ёнджуна надо бежать. Не бежать. Лечиться. Бомгю вместо этого стоит на холоде под метелью, прижатый спиной к бетону, отмораживающий почки и последние крупицы разума. Он придвигается и оставляет укус на щеке, сильный, болезненный. Ёнджун хватает его за загривок ладонью, сжимает, а затем отдёргивает от себя. — Знаю, что без меня не можешь. Бомгю жмурится. Ещё секунда наедине с Чхве Ёнджуном, и он разложится. — Иди нахуй. С этими словами он вырывается, одёргивает куртку и идёт к подъездной двери. Чувствует спиной тяжёлый взгляд старшего, но не оборачивается. — Не режь слишком глубоко. Станет совсем скучно, если сдохнешь. У Бомгю дёргаются губы, поджимаясь, и что-то обветшалое трещит внутри. Он показывает бывшему средний палец, не оборачиваясь, и заходит наконец внутрь. Метель остаётся позади, ступеньки с трудом, но преодалеваются. А душевная рана с изрезанными краями мерзко кровоточит, встревоженная кусками льда, наспех прижжённая незваными поцелуями.