Кровь на холодном кафеле

***

Ёнджун срывается посреди ночи, когда Бомгю звонит ему и хрипит что-то в трубку, говорит, как ненавидит, всхлипывает, издаёт почти нечеловеческие звуки. Ёнджун привык. У него ни одной эмоции на лице, когда он почти выбивает дверь в квартиру и залетает в ванную, ступая по холодной плитке в тёмной комнате, выдёргивает лезвие из рук и вытаскивает младшего из лужи собственной крови. Беспорядочного, взлохмаченного, залитого слезами и отчаянно колотящего его по рукам. Пытающегося вонзить собственные пальцы в раны, сделать их глубже, больнее. Ёнджун держит крепко. У него просто немного уставшее выражение, когда он останавливает кровь и туго перебинтовывает, предварительно обработав. Бомгю смотрит на него сверху вниз, сидя на старой скрипучей кровати, у него в глазах плещется что-то непонятное, перемешанное и спутанное. Не прочитать. Не то что бы Ёнджун пытался. — Зачем пришёл? — наконец нарушает тишину младший. — Ты звонил. Как будто не хотел, чтобы я пришёл. — Ёнджун поджимает губы и затягивает бинт чуть туже, чем стоило бы. — Я часто звоню. Разве это повод? — Ты звучишь по-другому, когда это происходит. — он как-то непонятно хмыкает. Старший замедляется перед тем, как наложить последний бинт и смотрит на рану. Рядом множество других шрамов. Какие-то больше, какие-то меньше, какие-то уже совсем старые, едва видные, а какие-то только зажили. Некоторые ровные, почти идеальные, у некоторых рваные края, как будто разрывали когтями. Ёнджун чуть надавливает на край свежей раны, с руки капает кровь, и он поливает сверху перекисью, смазывая каплю пальцем. Бомгю шипит от боли и морщится. — Нравится? — тон холодный и словно заранее знающий ответ. — Да. — старший не собирается врать. — Тебе они тоже нравятся, я знаю. — он затягивает оставшийся бинт, скрывая рану. — На кухню. Ёнджун не спрашивает, не зовёт. Он приказывает. Бомгю поднимается с холодной кровати и следует за ним, шевелит руками, привыкая к тугим бинтам. На кухне старший заваривает кофе. Больше себе, чем бывшему, потому что сейчас три ночи, а он перед этим ещё отпахал смену. — Зачем спасаешь? Для чего? — Говорил же, мне скучно. — Ёнджун цокает языком и наливает себе чёрный кипяток, ничем не разбавляя, ставит для Бомгю такой же. — С тобой... По-другому. Появляется хотя бы желание прокусить кому-то шею. — он зло хмыкает и почти залпом выпивает кофе. — А ещё привычка. Привычка спасать, даже когда хочется не делать этого. Просто посмотреть, как другой падает за край. Инстинкты словно сами несут его в чужую квартиру, сами раз за разом вытаскивают за шкирку с глубины. Только чтобы потом толкнуть ещё глубже. Потому что Бомгю красиво разрушается. Ёнджуну это нравится. И чем дальше, тем сильнее. И тем больше отдача, как от выстрела автомата. Младший делает глоток и морщится, чуть не выплёвывая всё обратно. Он добавляет холодного молока, ситуацию это спасает не сильно, но делает горькую жижу терпимее. — Уйдёшь? — смотрит куда-то на напиток, уставшими сонными глазами. Бомгю сам не знает, зачем спрашивает, когда знает ответ. — Уйду. У меня так-то работа. Некогда с тобой возиться. Так что перестань играть принцессу в беде. Бомгю морщится. — Ты сам пришёл. — Ты звонил. — Я просил прийти? Ёнджун фыркает и закатывает глаза, подходит ближе и подцепляет пальцами подбородок младшего. — Ты говорил, что ненавидишь меня и лучше бы умер, чем знал меня. Ты хрипел и плакал мне в трубку. Ты умоляешь тебя спасти, даже когда не произносишь этого вслух. У Бомгю внутри всё дрожит, он смотрит в тёмные холодные глаза напротив и сглатывает. — Ты не спасёшь меня. — Никто не спасёт тебя, Бомгю. Смотри правде в глаза. Ёнджун склоняется над ним и утыкается носом в волосы, опираясь о стол рядом. Затем скользит чуть вбок, прикусывает ухо и край челюсти, оставляя пару холодных поцелуев. Бомгю цепляется за его майку дрожащими тонкими пальцами, сжимает и тянет на себя. Сегодня ему не хочется, чтобы Ёнджун уходил. А Ёнджун собирался это сделать. Вместо этого он засыпает у кровати Бомгю на полу, прислонившись спиной к бортику, а головой оперевшись об тумбочку. Старший уходит рано утром, когда за окном ещё темно. Зима не собирается делиться светом. Какое-то время просто смотрит на спящего бывшего, на подрагивающее в беспокойном сне лицо, на сжимающее одеяло пальцы и сведённые брови. А затем бесшумно исчезает из квартиры, словно м не приходил. Словно всё оказалось ночным миражом. Или кошмаром.