Без Тебя Я Не Горю/I Can't Burn Without You

Тусклые фонари отражаются в лужах, растягиваясь в длинные жёлтые полосы. Усель — городок, где время течёт медленнее, чем дождь за окном. Центральная улица пустынна: пара редких прохожих прячется под зонтами, спеша в тёплые квартиры. На углу, у старой аптеки с вывеской «ЛЕКАРСТВА. КОВЫРЯЛКИ ДЛЯ УШЕЙ», мигает неоновый свет кафе «У Дяди Гоши». Там за стойкой сонный бармен вытирает бокалы, а на единственном работающем телевизоре беззвучно мелькают новости. Дождь стучит по крышам низких двухэтажек, по ржавым гаражам, по покосившейся остановке с оторванным расписанием автобусов. Ветер шевелит мокрые листья у памятника «Неизвестному трактористу», который местные в шутку называют «наш единственный мужик, который никуда не сбежал». Из подворотни у магазина «Всё по 50» доносится смех пары подростков — они курят, прячась от дождя, и обсуждают, как бы поскорее свалить из этого города. А на окраине, у старого железнодорожного вокзала, где давно уже не останавливаются поезда, одинокая фигура в промокшем плаще стоит под козырьком и смотрит в темноту. Ждёт. Но в Уселе никто никого не ждёт. Здесь просто идёт дождь. Чашка в руках Марии уже остыла. Кофе, некогда горячее и дымящееся, теперь стало тёмной, почти чёрной лужей на дне керамики — холодное, горькое, забытое. Как и она. За окном дождь. Тот самый, монотонный, бесконечный, что стучит по подоконнику уже третий час. Он не льёт стеной, не бушует — просто есть, как фон, как тихий саундтрек к её мыслям. Мария всегда любила дождь. Потому что он — как она. Онa не гром, не молния, не ураган, привлекающий внимание. Она — эти серые капли, что медленно ползут по стеклу, сливаются, исчезают, не оставляя следа. Она — этот влажный воздух, который все чувствуют, но никто не замечает, пока не начнёшь задыхаться. Дождь умеет ждать. И она тоже. Ждать, пока кто-то наконец поднимет глаза и увидит — не просто мокрое стекло, а узоры, что рисует вода. Не просто тишину, а музыку капель. Но окно остаётся просто окном. Кофе — просто кофе. А она — просто женщина, которая слишком долго смотрит в дождь, будто в нём есть ответ. Но ответа нет. Только стук. Тихий. Одинокий. Как она. Ее карие глаза за толстыми стеклами очков - странной формы, не поддающейся определению - смотрят в окно с привычной усталой сосредоточенностью. Коричневые волосы, собранные в небрежный пучок, давно потеряли форму - несколько прядей выбились и теперь беспорядочно обрамляют ее лицо с легкими мешками под глазами. Серая футболка с вытянутым воротом и выцветшим принтом какой-то олимпиады по физике десятилетней давности сидит на ней мешком. Домашние шорты, когда-то удобные, а теперь потертые до прозрачности, с торчащими нитками по швам, кажутся метафорой всей ее нынешней жизни - еще немного, и они окончательно развалятся, как и последние иллюзии. На столе за ней - стопка тетрадей с контрольными работами. Красная ручка зажата между пальцами, но проверять она сегодня не будет. Не может. Школа №7. Та самая, где она когда-то, десять лет назад, сидела за второй партой, с горящими глазами и тетрадями, исписанными аккуратными формулами. "Будущее светило физики", - говорили о ней учителя. Теперь она стоит у той же доски, пишет те же формулы тем же мелом, а дети смотрят на нее со скучающим безразличием. Мария медленно отходит от окна, оставляя на подоконнике след от теплой ладони. Поставив кружку на край стола так, что она оказывается в опасной близости от падения, она делает несколько шагов в сторону приоткрытой двери спальни. Из щелей дверного проема пробивается неровный синий свет – мерцающий, как далекая молния, отбрасывающий на стены тревожные тени. Она заходит внутрь, и ее сразу окутывает полумрак, нарушаемый лишь холодным свечением монитора. Вероника сидит, сгорбившись перед экраном, пальцы быстро щелкают по клавиатуре, а в наушниках слышится неразборчивая какофония голосов и выстрелов. Ее рыжие волосы, обычно такие яркие, сейчас кажутся тусклыми в синеве экрана, растрепанные и жирные у корней – видимо, она забыла помыть их уже который день. Голубые глаза, обычно такие живые, теперь прикованы к пикселям на мониторе, широко раскрытые, будто она боится пропустить что-то важное в этом виртуальном мире. На краю стола стоит тарелка с бутербродом – тем самым, который Мария принесла час назад. Он даже не тронут, лишь слегка отодвинут в сторону, чтобы не мешал мышке. Кусочек сыра уже заветрился по краям, а лист салата безнадежно увял. Мария смотрит на жену, на ее бледное лицо, подсвеченное мерцанием экрана, на губы, которые что-то шепчут в микрофон, на пальцы, сжимающие геймпад так крепко, будто от этого зависит ее жизнь. «Видимо, сегодня снова до поздна», – проносится в голове у Марии. Она вздыхает и замечает на полу новую коробку от только что купленной игры – дорогой коллекционной версии, судя по наклейке. Мария даже не спрашивает, откуда деньги. Она уже знает ответ: «Мама дала». Вероника даже не оборачивается. Она уже давно не здесь. Она там, в этом мире, где не нужно готовить ужин, мыть посуду, думать о счетах. Где можно просто быть героем, не прилагая усилий. Мария молча подходит к кровати, движения её отработаны до автоматизма, как будто она проделывает это уже тысячу раз. Пальцы нащупывают край одеяла — оно холодное, несмотря на летнюю жару за окном. Она откидывает угол, ровно настолько, чтобы можно было протиснуться к стенке, туда, в её узкий "кусочек" постели, будто вся кровать давно поделена на зоны влияния, и ей достался только этот сжатый периметр у стены. Очки снимаются одним движением. Пальцы на мгновение задерживаются на переносице, массируя следы от дужек — две маленькие вмятины, как отметины от долгой носки маски, которая почему-то стала частью лица. Затем она засовывает очки под подушку, туда, где они лежат каждую ночь, в темноте, ожидая утра. Из-под той же подушки появляются наушники — потрёпанные, с перекрученным проводом, но надёжные. Они пахнут пластиком и тишиной. Мария вставляет их в уши, не включая музыку — пока что. Это просто превентивная мера, щит против резких возгласов, которые вот-вот прорвутся из-за спины. Вероника азартно дёргает мышкой, её голос уже набирает громкость: — Да как так-то?! Это же читерство! Мария не оборачивается. Она просто нажимает "play" на заранее подготовленном плейлисте — что-то спокойное, монотонное, звуки дождя или шум океана. Громкость ровно настолько, чтобы заглушить крики, но не настолько, чтобы не услышать, если Вероника вдруг... Хотя нет. Она точно не позовёт. Мария переворачивается лицом к стене, прижимая ладонь к уху, будто фиксируя наушник, а на самом деле — закрываясь. От света монитора, от звуков игры, от этого ощущения, что она спит в одной комнате с человеком, который уже давно живёт в другом мире. Тишина в наушниках обманчива — в ней слишком громко звучат собственные мысли. Но это всё равно лучше, чем слышать, как кто-то радуется победе, в которой ты не принимал участия. *** Яркое солнце бьет в глаза, и Катя моментально натягивает темные очки, пряча усталость за стеклами. Рядом Паша расстегивает пиджак, явно радуясь свободе после официальной встречи. — Ну что, босс, опять всех сделала? Договор подписан, клиент счастлив, шампанское оплачено. Когда уже научишься проигрывать? — чуть потягивая спину,котора привычно затекла после нескольких часов сидения на неудобном стуле,сказал мужчина — В следующей жизни, Паш. Если вдруг окажусь в теле черепахи. Медленно ползать — это не про меня. — снисходительная улыбка не сходила с лица девушки Она достает ключи от своего черного Mercedes-AMG GT, блестящего, как ее успехи. Машина тихо «пикает», приветствуя хозяйку. — Ну конечно, «скромная» Катя Соколова на своем «тазике». Может, в следующий раз приедешь на вертолете? Чтобы уж совсем всех добить. — А что, идея. Запиши: «вертолет для следующих переговоров». — подталкивая друга плечем, чуть смеясь отвечает Катя Она открывает дверь, но перед тем как сесть, на секунду замирает. Паша знает ее слишком хорошо, чтобы не заметить эту микроскопическую паузу. — Кать… Ты как? — сказал Паша тише,почти шепотом. — Лучше всех, как обычно. Не грусти, Паш, завтра же новые приключения! — быстро маскируя тень в голосе. Она прыгает в салон, запускает двигатель, и через секунду Mercedes срывается с места, оставляя за собой легкий запах дорогого бензина и притворной уверенности. Квартира в центре города — просторная, стильная, холодная. Катя бросает ключи на мраморную тумбу, и их звон слишком громко разносится по пустым стенам. Она снимает очки, и вот она — настоящая Катя. Без улыбки. Без маски. Туфли остаются у порога, как будто она оставляет там и свою «успешную» версию. Она проходит мимо дизайнерского дивана, на котором никто не сидит, мимо огромного телевизора, который никогда не включается для веселья. В ванной зеркало отражает девушку с красными волосами, но без огня в глазах. Она умывается, и вода смывает не только макияж, но и остатки того, кем она была сегодня. Завтра она снова натянет улыбку, снова будет «Катей-ураганом». Но сейчас... Сейчас она просто стоит у окна, глядя на огни города, и думает, что даже самый дорогой Mercedes не привезет ее туда, где ждут. Солнце потихоньку садилось. Городские огни мерцают где-то внизу, как забытые звёзды, но Катя не видит их — она смотрит сквозь. На отражение в стекле: красные волосы, бледное лицо, губы, сжатые в тонкую линию. «Когда улыбка стала маской?» Раньше она была солнцем. Сама не помнит, кто первый сказал, но это прилипло: «Катя — как рассвет». Смеялась — и весь мир смеялся вместе. Школьные коридоры, походы, первые путешествия — она несла с собой свет, и ей даже в голову не приходило, что это не навсегда. Огненный цвет волос — единственное, что осталось. Она покрасила их в четырнадцать, назло всем, кто говорил, что «светло-русые — милее». Выбрала самый ядрёный оттенок, будто хотела кричать: «Вот я! Заметьте!» И заметили. Особенно... «Зажигалочка». Маленькая, шумная, с карими глазами, в которые можно было провалиться. Она крутилась вокруг Кати, как планета вокруг звезды, заставляя её светить ещё ярче. Они смеялись, спорили, мечтали — и Катя не замечала, как начинает жить этим светом, который отражался в глазах той, что смотрела на неё, будто на чудо. А потом... Потому «зажигалочка» нашла себе новое светило. Катя сжала кулаки. Даже спустя годы это жгло — как будто кто-то выключил солнце. Она не виновата. Никто не виноват. Просто... люди меняются. Но почему тогда до сих пор больно? Она провела пальцем по холодному стеклу, оставляя мутный след. «Где ты сейчас?» Может, тоже смотришь в окно? Может, вспоминаешь? Катя глубже втянула воздух, словно собираясь с силами, и отвернул ась. Завтра снова будет улыбка. Завтра снова будет свет. Но здесь, в тишине пустой квартиры, она позволяла себе не гореть. Хотя бы до утра.