Название потом придумаю

      Будильник не сработал, и я проснулся значительно позже, чем следовало бы. Придется прогулять первый урок. Что там по расписанию? Геометрия? Ну ничего страшного, на геометрию можно и вовсе не ходить. Вообще, для меня не существовало такого урока, который нельзя было бы прогулять. В конце концов, всегда можно было почитать учебник и наверстать пропущенный материал. Для чего тогда вообще было ходить в школу? Это хороший вопрос, ответа на который я не знал. Я пытался найти в этом хоть какой-то смысл, но он (смысл) постоянно прятался от меня, куда-то ускользал. В конце концов, я решил, что школа – не такое уж плохое место для получения впечатлений, жизненного опыта, а также писательского материала. Ведь встречались в ней порою такие комичные персонажи, и случались такие абсурдные ситуации, что многое из этого не грех было потом использовать в качестве литературной основы.       Можно было не торопиться. Я пошёл в ванную, почистил зубы и побрился. Я смотрел на себя в зеркало. Вероятно, кому-то было бы интересно узнать о том, как я выглядел. И вот он, идеальный момент в тексте, чтобы немного себя описать. Тот самый момент, когда описываемый мною герой (то есть я в прошлом) застыл перед зеркалом, в ожидание что вот-вот начнётся описание его внешности. И знаете что? Раньше я бы так и сделал, когда был чуть менее опытен в писательстве, но сейчас я, пожалуй, не стану наступать на те грабли, на которые наступают чуть ли не все новички.       Я не стану этого делать, по крайней мере пока. По двум причинам: во-первых, описывать свою внешность столь бесхитростным, грубым способом – равносильно признанию своего писательского бессилия. "Вот герой подошёл к зеркалу, оттуда на него смотрел такой-то такой-то человек" – особенно это смешно и нелепо выглядит, когда в зеркало смотрится вампир, который, по сюжету, не должен в нём отражаться. Вообще, если так подумать, вампирам приходится идти на разные хитрости, чтоб умыться, причесаться, побриться, не имея возможности увидеть своего отражения. В общем, зеркало – полезная вещь, и вампирам следовало бы изобрести себе какой-нибудь вампирский аналог.       Во-вторых, описывать себя – значит косвенно описывать и Мелюзину, она ведь моя сестра, мы во многом похожи. В общем, нет, этого делать я пока не стану.       Я позавтракал бутербродами и чаем с сахаром. Затем отправился в школу. Погода была теплой, даже по-летнему жаркой. Я ведь не рассказывал вам о том, как Вавилон был устроен снаружи. Попытаюсь описать хотя бы вкратце: по всему периметру территории школы был невысокий заборчик, вдоль которого, в некоторых местах, росли редкие декоративные кустарные растения, их было ровно столько, сколько нужно для того, чтобы сделать забор менее бросающимся в глаза; попасть внутрь можно было с четырех разных входов, внутри была ничем не огороженная баскетбольная площадка и два футбольных поля: одно усыпанное песком, второе – заасфальтированное (по правде говоря, оно предназначалось для хоккейных игр, но что зимой, что летом использовалось для игры в футбол). Ещё на территории, в дальнем углу, в отдалении от всего были какие-то бетонные развалины, с надписями и граффити. Там редко кто бывал, туда не ходили даже курить. Единственное, что помню о том месте, так это то, что в младших классах мы периодически туда забредали и находили там шприцы, разбитое стекло и прочие не лишенные специфической ауры предметы.       В целом, здание школы достаточно сильно контрастировало с тем, что к ней прилегало. Я не хочу сказать, что внешняя её часть была совсем уж унылой, но всё же выглядела она значительно проще.

***

      Пройдя через главные ворота Вавилона я увидел двух дерущихся младшеклассников. Это было весьма завораживающее зрелище. Один повалил другого на землю и осыпал его ударами настолько же ожесточенными, насколько и по-детски слабыми. Потом тому, что был повален на землю, удалось высвободиться, сбросив с себя обидчика. Он быстро поднялся и, воспользовавшись растерянностью своего противника, который не успел ещё встать на ноги, врезал ему сапогом по носу. Я мог бы сказать, что эта драка походила на битву гладиаторов, но то было бы изрядным лукавством с моей стороны. На деле же дерущиеся младшеклассники напомнили мне тогда драку двух шимпанзе.       Поблизости никого не было: ни взрослых, ни их ровесников – только две дерущиеся обезьянки.       Я, завороженный этим зрелищем, долго думал: стоит ли их разнимать. Признаюсь честно, я наблюдал за всем происходящим с немалым удовольствием. Но в конце концов гуманистические начала одержали во мне верх и я вмешался. Взяв одного за шкирку, я оттащил его подальше от второго.       – Вы чего тут устроили, малышня? Из-за чего дерётесь?       – Это всё он – козёл! – показывая пальцем на мальчика с разбитым носом, сказал первый.       – Неправда! Ты сам начал!       – Что начал? – мне было интересно, что между ними такого произошло, хоть я и начинал опаздывать уже на второй урок.       – Ну он... – снова ткнул пальцем первый, но его перебил второй, который с носом.       – Неправда, неправда, это всё ты! Ты всё начал.       – Заткнись! – прикрикнул на него я. – Говорите по очереди. Сначала ты. – обратился я к первому.       – Ну он сказал, – заговорил тот, – что я – человек-цитата!       – В смысле?       – Сказал, что всё, что я говорю – это не мои слова, а цитаты других людей.       – А ты что ответил?       – Я ответил ему, что это он сам кого-то цитирует.       – Короче, я всё понял, вы – два дурачка, не понимаете одной важной вещи: вы не просто говорите чужими цитатами и мыслите чужими мыслями, вы буквально сами являетесь цитатами. Ты цитата своих родителей, а ты – повернулся я к мальчику с красным носом – своих. Вы генетические цитаты, вероятно, не самые лучшие и не самые точные, но чего уж тут.       Они молча слушали меня. Я посмотрел на часы и понял, что довольно сильно опаздываю на второй урок. А ещё этот Пеннивайз может докопаться.       – Если вы цитаты даже на биологическом уровне, – продолжал я, – то что уж тут говорить о культурном уровне? Вы – это буквально то, что вы смотрите, слушаете, читаете. Забери у вас всё это, и вы, вероятно, станете оригиналами, но только очень примитивными. Хотя нет, не станете, вы просто будете отсталыми Мауглями.       – Так что же нам теперь делать? – спросил один из них, не помню уж: кто именно.       – Смиритесь, пацаны. Примите, как данность то, что вы наполняете свои пустые головы чужими смыслами и идеями. Это в общем-то неплохой компост уже для собственных мыслей. Господи, неужели вам это ещё никто не объяснял?       – Нет.       – Ну теперь знаете. – потом я посмотрел на того, с красным носом. – Чувак, тебе бы к фельдшеру, выглядишь хреново.       Кровь у него и не собиралась останавливаться. Мы все втроем направились в школу, они в медпункт, а я – на урок. Пеннивайз в тот день вообще не обратил на нас никакого внимания.

***

      Начался урок литературы – то, ради чего стоило иногда наведываться в школу. Мне лень сейчас как-либо описывать вам нашего преподавателя. И даже лень придумывать ему псевдоним.       Я сделаю это позже.       В общем, начался урок. Учитель завёл свою речь. Он всегда заводил речь, когда начинался урок. Странно, но так делал далеко не каждый. Например, физрук вообще никогда ничего не говорил, только свистел в свисток. Вообще, физрук наш пережил инсульт и практически не мог разговаривать, у него была парализована половина лица, и поэтому он просто постоянно свистел в свисток.       – Сегодня мы поговорим о литературе, как, впрочем и всегда, – начал учитель. – Что вы знаете о литературе? Да в принципе ничего вы о ней не знаете! Хотя, нет, что-то всё же знаете – не зря же я тут распинаюсь перед вами каждый раз. Например, вы знаете то, что ничего не знаете. И я знаю, что ничего не знаю. Почему так? Потому что литература – это бездонный океан.       Он немного помолчал, а затем снова продолжил:       –Если бы вы учились в обычной, заурядной школе, то мы бы сейчас должны были проходить что-то из творчества Толстого, скорее всего, "Анну Каренину", скажите спасибо, что не "Крейцерову сонату". Или Чехова с его "Вишневым садом". Может быть, нам бы повезло и сейчас мы изучали что-то из Гоголя или Достоевского. Или, наоборот, не повезло и вам пришлось бы читать Бунина или Куприна. Или, не дай Бог, Чернышевского. Впрочем, кому-то из вас, хотя бы одному, каждый из названных мною писателей пришелся бы по вкусу.       Он сделал паузу, затем откашлялся и сплюнул прямо на пол. Затем продолжил:       – Если бы вы учились в необычной школе, то мы читали бы сейчас книги Джоан Роулинг, Стивена Кинга, Рэя Брэдбери. Возможно, Дэна Брауна и Джорджа Мартина... Но вы учитесь в нашей школе. Наша школа слишком обычная для необычной, и слишком необычная для обычной. Поэтому я понятия не имею, что мы будем сегодня с вами читать. А главное – зачем?       Потом он долго ещё рассуждал о всяком разном, мысль его скакала. Он как-то умудрился увязать Гарри Поттера с Максимом Горьким. Когда урок был закончен, весь пол перед ним был усеян плевками.

***

      Через пару дней в нашей школе, в нашем неприступном некогда Вавилоне, раздалось несколько выстрелов. Убили девочку из параллельного класса. Та девочка, её звали Крыстина (имя изменено) – была абсолютно непримечательной, серой мышкой – отсюда её имя.       Маленькая, худенькая, горбатенькая, ничем особо не примечательная козявка. Чёрная клякса на белой ткани бытия. Кстати, никогда не задумывался об этом, но если представить наше бытие в виде ткани, то какого она цвета? Серого или белого? А может быть вовсе другого цвета. Но какого? В любом случае, Крыстина была инородным пятном на этой ткани, посмертно запачкав её красным.       Стреляющий, им оказался второгодник по имени Карл Моржевич (имя изменено) сумел убедить всех вокруг, что в его поступке не было злого умысла, да и преступления как такового. Он объяснил всем нам, что сделал это не ради террора и преступления, как такового, а исключительно в целях социального эксперимента. Ему также удалось убедить нас не обращать внимание на труп, лежавший посреди нашей школы.       – Вся суть эксперимента, в общем-то, в том, чтобы посмотреть на то, как на нас подействует нахождение трупа в школе. Вот она лежит здесь, на полу первого этажа, кровь растекается по черно-белой плитке. Сможем ли мы делать вид, что её не существует? Думаю, какое-то время сможем. В общем, не обращайте на неё внимания.       Все довольно быстро свыклись с мыслью о смерти Крыстины. Наверное, Крыстина – слегка злобное прозвище для неё, о мертвых либо хорошо, либо ничего. И в школе никто о ней особо ничего не говорил, даже ещё до того, как она стала мёртвой. Видимо, предвидя её судьбу.       Но я, как писатель, будучи летописцем школьных дней, не могу обойти столь важную деталь нашей школьной жизни, как смерть девочки из параллельного класса, поэтому, думаю, мне следовало бы называть Крыстину как-то иначе, как-то более ласково... Но на ум решительно не приходит для неё какого-то иного имени, всё-таки я её совершенно не знал.       Кстати, с её трупом часто любили играть младшеклассники. Что-то притягивало их к ней, да и я, случалось, обнаруживал, что мой взгляд невольно устремлялся на неё. Казалось чем-то неправильным то, что у нас в школе есть мёртвая девочка.       Ещё более неправильным казался тот факт, что она начала разлагаться. Дети любили тыкать в неё палкой. В самом процессе разложения нет ничего неправильного, наоборот, этот процесс весьма естественен. Но вы когда-нибудь видели разлагающийся труп?       В своей знаменитой поэме Бодлер смаковал мир разложившегося трупа лошади. Теперь эта поэма стала для меня намного нагляднее. Всего-то нужно было сделать допущение, что Крыстина была лошадью. Во всем остальном, они были в одинаковом положении.

***

      Небесный свод переливался мириадами разных оттенков. Будто вверху, над миром, левитировал бескрайний чёрный опал.       После ночи падающих звезд невозможно стало определить: который нынче час. Ночь стала неотделимой от дня. Небесные светила вот уже вторую неделю были скрыты от глаз. Время как будто бы застыло, сама концепция времени будто бы лишилась смысла.       Однако у вас были часы – редкий артефакт, купленный у полурослика-торгаша за немалые деньги. За две тысячи золотых, если быть точным.       То была Сфера Небесного Свода. С неё солнце и луна никуда не пропадали, а всё так же перемещались по сфере, сообщая вам весьма точное время. Всё работало, как часы. Это и были ваши часы. Однако так ли это полезно – знать точное время в мире, в котором нет времени? По крайней мере вы пользовались временем для планирования. По крайней мере вы надеялись, что всеобщее отсутствие времени – временно.