Alive, aye?

      «Вот же дерьмо.»       Кроссовки насквозь промокли, рюкзак натёр плечо, а горячую голову безуспешно пытался остудить ледяной шотландский ливень.       Соуп ушёл из дома полпервого ночи, ко всем чертям разгругавшись с родителями прямо в день своего приезда со службы. Как был, в домашних шортах и рваной футболке с номером и надписью «Месси» на спине, которую носил ещё в средней школе.       Промозглый ветер продувал ему кости, но всё равно было жарко. От ярости, от обиды, от несправедливости, которую он не терпел.       И впервые — это была обида за самого себя.       Джонни достал телефон и хотел сделать что-то умное, например найти себе отель или извиниться перед роднёй за то, что обложил всех трёхэтажным матом, но ему уже ничего не оставалось, кроме как звонить в никуда. Вернее, никому.       — Саймон? — Джонни, даже зная, что Гоуст его не видит, приосанился и сделал самое непринуждённое лицо на свете, — Привет. Я короче решил тут набрать, понимаешь…       — Джонни? — отозвался на том конце провода то ли заспанный, то ли растерянный голос.       — Агась, «Без мыла в жопу», помнишь такого? Короче… Ты же ещё не уехал, агась? — Джонни прокашлялся, будто пытаясь выплюнуть свой акцент, но получалось только хуже.       Тревожная пауза заполнялась скрипящим от помех дыханием Саймона.       «Давай, давай, ну же, скажи, что ты как обычно сидишь сторожишь на базе запас капитанских панамок!»       — Уехал, — ответил Саймон, и у Джонни сердце рухнуло. По ощущениям, прямо в ту лужу, в которой он стоял, — Ласвелл сказала, что у меня там… Какие-то долги за электричество.       — А. Ну ладно… Хорошего отдыха, Эл-Ти.       Джонни опустил телефон и замолчал. В дождевом шелесте ему померещились гудки. Ну конечно. Кому нужен Джонни, если он прямо сейчас не пытается умереть?       — Да ты сейчас заплачешь, — раздалось из залитого водой динамика.       — Я… Да нихрена подобного, это я… — главное было не сморозить «нанюхался», зная Саймона, — это у меня на цветы аллергия.       Гоуст осуждающе вздохнул, но не стал говорить, что не поверил.       — А… А где ты сейчас? — Джонни стряхнул дождевую воду с густых бровей и фыркнул как лошадь, — Ой, твою ты мать, ну и льёт… — рядом была автобусная остановка, но он почему-то и шагу не мог сделать, чтобы встать под крышу, — ну, в плане, где ты живёшь?       — Манчестер.       Саймон больше ничего не сказал, и Соуп уже было хотел бросить затею выпытать у немногословного Гоуста адрес, но в следующую секунду увидел сообщение с координатами.       Джонни повертелся, пытаясь вспомнить, в какую сторону был вокзал.       — Эл-Ти, скажи, а к тебе кто-нибудь когда-то приезжал из другого города на ночном поезде в ебейший дождь просто потому что?..

***

      — Господи, хоть в полотенце завернись, — в миллиметре от лица Саймона просвистела дверь ванной, и из клубов пара, как в фантастических фильмах, появился Джонни с совершенно обалдевшим лицом.       — Да щас, щас, бритву забыл, — он похлопал Гоуста по плечу, мол, дай пройти.       — В таком виде?       Саймон прислонился плечом к стене, наблюдая, как Джонни роется в рюкзаке в чём мать родила. Пастух неотёсанный.       — Агась, прикинь. Это тебе хорошо, ты везде белый и пушистый, но знаешь…       Саймон закатил глаза и отвернулся.       — О твоих… Антропометрических данных уже всё подразделение в курсе.       — Реально? — Джонни наконец нашёл бритву и засмеялся, как ни в чём не бывало, — И что тётя Кейт сказала?       — Что у тебя нет совести и мозг в неположенном месте.       Гоуст всё-таки бросил в Джонни полотенцем и ушёл на кухню. С лица Соупа пропала улыбка тут же, как Саймон повернулся спиной.       — Ты уж прости, что я в шесть утра к тебе, — через пару минут он во вполне культурном виде сидел за столом и водил пальцами по деревянной коробке для чая. Запасные джинсы Гоуста на Джонни не налезли, но каким-то чудом у Соупа в рюкзаке оказались армейские брюки, которые он непонятно зачем прихватил со склада.       — Всё в порядке. Я как раз проснулся.       — А я в такое время планировал ложиться, — Джонни испугался, когда поймал себя на мысли, что даже не жалел, что сейчас был не на вечеринке и не в баре, — Но как-то… Не получилось.       — Газ разве не с тобой?       — Не, — махнул рукой Джонни, — мы на каникулах никогда не видимся. Он там это, к своей Танише поехал. А уж чем капитан занят — это большая усатая тайна…       Чем фальшивее была болтовня Джонни, тем быстрее Гоуст от неё уставал.       — Приготовить тебе что-нибудь?       Когда Саймон обернулся, чтобы убедиться, что Джонни вообще его слышит, тот уронил на пол бог весть сколько пролежавшее у него в кармане печенье. Саймона что-то настораживало, но он не мог понять, что. И даже это был не вопрос того, что Соуп ел с пола и не всегда вспоминал, что надо мыть руки перед едой.       — Агась! А ты умеешь?       — Не люблю, но умею. Предпочитаю сухпаёк.       Джонни бросил взгляд на полупрозрачную дверцу полки над плитой и увидел за ней штабели знакомых коробок с едой.       — Так что? Яичница или панкейки?       — А давай нашу коробочку! — Соуп натянуто бодро хлопнул себя по коленке. Гоуст с подозрением вскинул бровь.       Джонни казалось, что он спит, но дело было не в усталости: все три с лишним часа в поезде он храпел так, что другие пассажиры от него отсаживались в другой конец вагона. А ещё казалось, что эта коробка с безвкусной тушенкой — единственное, за что он мог зацепиться, чтобы не утонуть в собственных застрявших в горле слезах. А может, так будет лучше ему — утонуть, упасть, тихо уйти на дно, пока остальные провожают его заплаканными глазами?..       — Джонни?       Когда Джонни вернулся в реальность, перед ним стоял Саймон с очень встревоженным лицом.       — Агась?       — Что случилось?       Так и не позавтракав, они пошли в гостиную. Джонни с размаху плюхнулся лицом в диванную подушку, Саймон — тихо, как привидение, опустился на кресло рядом.        — Что-то солнышко за тучку зашло.       — А? — Соуп повернулся к Гоусту раскрасневшимся лицом, — Тут же всегда такая погода, не?       Саймон беззвучно рассмеялся.       — Капитан зовёт тебя солнышком. Ты знаешь?       — И почему-то я узнаю об этом только от тебя… — Джонни зашипел, как будто ему было больно, сел и сцепил ладони в замок. А ведь и правда было, так, что хоть вой.       — Он не любит лишних эмоций. Как и я. Как и все тут… — Саймон брезгливо вздохнул, — …кроме полковника Варгаса.       — Не-не-не! — встрепенулся Джонни, тут же хватая Гоуста за плечо, — давай не про мексиканцев, агась? Я с того раза ещё не отошёл, агась?       Джонни всем помогал. Джонни за всех переживал. Джонни никого не оставлял в беде.       « — Дяденька солдат, дайте конфетку! — на Соупа смотрели огромные чёрные глаза маленького урзыкстанского мальчика, наполненные слезами, — нам с сестрёнкой совсем кушать нечего!»       На следующий день Соуп буквально в последний момент отбросил гранату, брошенную в окно маленьким урзыкстанским мальчиком с огромными чёрными глазами.       « — Обсуждали — ни с кем не разговаривать, даже с гражданскими! — рычал Прайс, перевязывая Газу рассечённое плечо, — и тем более — не выдавать наше местоположение! Ни у кого, кроме тебя, дурости не хватило!       — Но это был ребёнок, сэр! — Джонни одновременно пытался оправдаться и не раздолбать собственную винтовку от злости.       — Единственный ребёнок здесь — это ты, Соуп.»       Слишком добрый, слишком неиспорченный цинизмом современной войны. Джонни всем помогал, но кто готов был помочь Джонни? А помочь Джонни случая не представлялось. На службе его берегла какая-то неведомая сила, а на гражданке и в редких перерывах между миссиями Джонни был душой компании, главным заводилой, и вообще, как правильно говорил Прайс, солнышком. Чего только одна улыбка стоила. И, что замечал только Саймон, всегда издалека наблюдавший за весельем — то, как он танцевал под какой-то вырвиглазный восточный поп из нулевых.       Саймон сильно напрягся.       — Мы сейчас не обо мне, — медленно продолжил он, — что? у тебя? случилось?       — Домой приехал, — Джонни шумно выдохнул и закрыл лицо ладонями. Вспоминать было больнее, чем переживать вживую, — а дома у меня нет.       У Гоуста в груди похолодело. Неужели они до него добрались?       — Я охерел знатно, конечно, — Джонни пытался храбриться, но получалось всё хуже с каждым словом, — захожу в свою комнату — а там всё по-новому и какой-то непонятный хрен сидит. Сначала думал ментам звонить, а потом подумал и вспомнил — это парень дочки брата моей мамки. Уж не знаю, как его зовут, но я всегда звал его «тронешь-Айлин-набью-ебало».       Саймон издал очень надменный и очень британский смешок. Начиналось всё неплохо.       — А дальше как в фильме ужасов, блять. Лица те же, а люди — не те, — Соуп тут же развеял его надежды на то, что рассказ ограничится лёгкой хандрой, — Ну, вообще я ещё раньше насторожился, когда мамка начала спрашивать не «когда ты приедешь», а «когда у тебя получка»… Не помню, говорил ли, но я в футбол люблю играть, — у Джонни вдруг глаз дёрнулся, будто его током ударили, — Правда в детстве меня в секцию отказались отдавать, я тогда жесть как расстроился, даже из дома сбежал, и короче…       — Не помню, чтобы ты говорил, но помню, как ты взял у мексиканских детей погонять мячик и зарядил мне прямо в челюсть, — Саймон как мог разряжал обстановку. Когда речь заходила о футболе, Джонни почему-то всегда был немного не в себе.       — …И короче, иду я дальше и вижу, что на стене на кухне прибита новая полка, и там стоит футбольный кубок. Спрашиваю мамку, что это, она поворачивается, а за ней стоит какой-то мелкий. Мальчик как мальчик вроде, но откуда, мать его? Сестра не могла его родить, ему на вид лет десять. И не похож на нас никого, глаза чёрные, огромные-огромные… — Саймон зацепился взглядом за венку, проступившую на виске Джонни, — усыновила, короче, себе мамка нового Джонни. И теперь, оказывается, я рискую тем, что моей башкой поиграют в футбол, чтобы в футбол играл он. Сейчас ты скажешь, что я ревную, как глупый ребёнок, агась? — Соуп посмотрел на Саймона, ища в его глазах осуждение, но там был только шок, смешанный с гневом, — Короче, не нужен я им нихера. Только бабло, которое за меня заплатят, если в один прекрасный день меня отправят к ним посылкой в цинковом ящике.       Саймон не нашёлся, что сказать, и только сел рядом, кладя тяжёлую руку Соупу на спину. Конечно, нервы сдавали у всех. То сам Гоуст ходил мрачнее тучи, то Газ кричал «мы все умрём», то капитан Прайс плевался сквозь зубы, что видит бог, это его последняя операция в этой проклятой дыре. Но если депрессивное настроение появлялось у Джонни — это значило, что дело совсем плохо.       — И вот знаешь… А если бы я сдох там? Если бы Макаров не промахнулся? — у Джонни внезапно голос задрожал так, что пришлось спрятать это за кашлем, — Так бы и не узнал, что я солнышко.       Саймон отодвинулся на край, и, не успел Джонни испугаться, что надоел даже Гоусту, потянул его за плечи, укладывая головой себе на колени.       — Просто знаешь, Эл-Ти… — слишком сильные слова, чтобы произносить их вслух, — я подумал тут… — если он об этом хоть рот откроет — сломается, — подумал… — страшнее, чем прыгать с водопада, — что на самом-то деле никому не нужен живой Джонни.       Джонни уверен был, что сейчас Саймон выдаст что-то в духе шутки про полсобаки, но, когда поднял глаза на его лицо, встретился с таким убийственным взглядом, что колени подкосились. А Соупу редко бывало страшно.       — Отставить, сержант.       Гоуст, замерев, где сидел, будто сделался ещё выше и вытянулся в тёмную стальную фигуру. И голос тихий, раскатистый, угрожающий. И красные глаза строго глядят из-под полуприкрытых век.       — Ой да пошёл ты со своими приказами, — Джонни быстро перевёл дух и отмахнулся, — мы вроде как сейчас на гражданке.       — Откуда такие мысли? — Саймон пытался вспомнить, как его самого таскали по кабинетам психиатров, но вспомнил только то, что ничего из разговоров с ними ему не помогло.       — Ну просто… Знаешь, если бы я погиб, мою комнату бы оставили как память нетронутой, а не отдали двоюродной сестре и её ёбырю, выкинув все мои вещи. И не завела бы мамка нового сыночка и не отправила бы играть в футбол, потому что я играл и у неё бы от одного упоминания сердце кровью обливалось.       Саймон, казалось, хотел сказать «мне жаль», но только беззвучно шевельнул губами и отвернулся к книжному шкафу, подумав было отвлечь Соупа, почитав ему что-то забавное. Джонни вертелся, его лицо нервно перемигивалось фальшиво весёлыми ужимками, а у самого, казалось, сейчас сердце разорвётся.       И разорвалось, прямо Саймону в руки. Ладонь Соупа, на которую он опёрся, чтобы встать, проскользила, он упал Гоусту на колени и разрыдался, как ребёнок. Он дрожал, хватался за его одежду, заливая слезами, бормотал что-то бессвязное, и вдруг замолчал.       Тогда Саймон по-настоящему испугался.       Он ладонью ощущал неровное хрипящее дыхание, положив руку Соупу на взмокшую спину, и мрачно о чём-то думал, невольно сравнивая то, что только что слышал, с криками умирающих, которые уже успели превратиться для Гоуста в фоновый шум. И разве Джонни заслужил? Почему именно Джонни? Такой добрый, яркий и живой Джонни.       — И я подумал… — Джонни не сразу смог говорить и прокашлялся, прочищая саднящее от крика горло, — Может и правда всем было бы лучше, если бы умер. Хоть на бумажке, хоть понарошку, как ты.       — Нет.       Саймон крепко обнял его.       — Да ладно тебе, Эл-Ти… — Соуп уткнулся лицом в его толстовку. Темнота и запах не выстиравшегося пороха прятали его от извращённо жестокого цивильного мира даже лучше, чем коробка с безвкусной тушёнкой. Будто бы до смерти страшно было отходить от Саймона дальше, чем в соседнюю комнату.       — Сержант, это приказ. Отставить.       — Ну вот, говорю же… Никому я не нужен, когда я не пушечное мясо. И разговариваешь ты со мной как с мясом.       По дрожи под локтями Гоуст понял, что Джонни не успокоился, а просто выбился из сил.       — Знаешь, что… — Гоуст нахмурился, будто сейчас ударит словом так, что Джонни и правда не станет, — Пускай солнышко светит. Хотя бы для меня.       Джонни шмыгнул носом, лукаво улыбнулся и прижался лбом к плечу Саймона.       — Агась.