Where it hurts

Хентак закрывает глаза и молится, чтобы лекарства поскорее вырубили его. Один вдох. Два. Ничего. Он снова открывает глаза и переводит взгляд на окно рядом с кроватью, наблюдая, как дождь стекает по стеклу длинными струями. Сон не приходит, и он лишь чувствует, как у основания черепа начинает пульсировать головная боль. Позади себя он слышит тихий скрип пола, а затем мягкий щелчок закрывающейся двери. Хентак поворачивает голову, ожидая увидеть Хумина. Но это не его друг. Когда он видит Сондже, скрытого темнотой комнаты, но все же узнаваемого по манере стоять, первая мысль, пронзающая его разум, — тот пришел закончить начатое. Пульс стучит в висках, громкий и панический. «Даже не думай кричать», — равнодушно говорит Сондже. Он не повышает голос. Ему это не нужно. Он без колебаний пересекает комнату, будто так и должно быть, и останавливается у окна. Прислонившись к раме, он закидывает одну ногу за другую. Хентак подавляет страх и пытается успокоить дыхание. Он сглатывает и наконец находит голос. — Что ты здесь делаешь? — шипит он, хотя вместо злости в голосе слышится лишь слабость. Ладно, думает он. Позже, когда он будет прокручивать этот момент в голове, он спишет все на обезболивающие, из-за которых голова кружится, или на усилившуюся головную боль. Он закрывает глаз — только один. Второй распух настолько, что он не уверен, открыт ли он вообще. Он остается так на некоторое время: глаза закрыты, погружен в темноту, медленно выдыхает. В тишине между ними он слышит, как дождь стучит по оконной раме. Где-то вдалеке кто-то смеется — может, в коридоре или в соседней комнате, он не разберет. Но кажется, там включен телевизор. Может, и ему стоит что-нибудь включить, заглушить все остальное. Заглушить голоса в голове, которые не умолкают. Он пытается сосредоточиться на боли в ноге, но правда в том, что болит все. Если Сондже сейчас кинется на него, ударит, столкнет с кровати — Хентак не уверен, что сможет дать отпор. Руки будто залиты бетоном, шея затекла из-за неудобного наклона кровати, а бедро сводит судорогой из-за того, как под его травмированную ногу подложили две подушки для опоры. Во рту пересохло. Он облизывает губы и сразу жалеет об этом. Язык болезненно скользит по потрескавшейся коже, снова разрывая заживающую ранку. Даже сглотнуть слюну теперь кажется сложным делом. Дождь. Сосредоточься на звуке дождя, Хентак. — Знаешь, — начинает Сондже. Хентак не открывает глаз. Да и хуй с ним, думает он. Если хочет ударить — пусть бьет. Все равно я не смогу блокировать. Может, мне уже и не хочется. Какой в этом смысл? Он слышит мягкий щелчок зажигалки. Затем знакомый, противный запах сигаретного дыма. — Просто хотел посмотреть, насколько Бэкджин тебя избил, — усмехается он тихо и зло. Это срабатывает, и Хентак резко открывает глаз. Ярость вспыхивает в груди, острая и тошнотворная. Но она застревает там, не находя выхода. Это больнее, чем все раны на теле. Он хочет закричать и повергнуть его на свой уровень. Увидеть Бэкджина или Сондже на коленях. Умоляющих, с мольбой и страхом в глазах. Хентак открывает рот и закрывает. Пытается снова. — Просто отвали, уйди, — решает он. Он знает, что Хумин внизу, покупает закуски. Скоро он поднимется, увидит Сондже и вытащит его отсюда. Может, тогда ему станет спокойнее — если он увидит Сондже на полу, сегодня он уснет легче. Нужно просто продержаться до прихода Хумина. Внезапно Сондже поворачивается, достает сигарету изо рта и тушит ее в земле цветочного горшка на подоконнике. Его пальцы обхватывают ручку окна, он приподнимает ее, приоткрывая створку ровно настолько, чтобы внутрь ворвалась тонкая полоска холодного воздуха. Она разрезает тепло комнаты. Полы его куртки колышутся от ветра. Лунный свет падает на засохшую кровь на белой ткани его рубашки. Сначала это похоже на тень, но Хентак знает лучше. Он наблюдает, как пальцы Сондже задерживаются на раме, как синяки вдоль костяшек слабо светятся в серебристом свете. Но момент исчезает так же быстро, как и появился — Сондже отдергивает руку и засовывает ее в карман куртки. Он медленно подходит к кровати, волоча ноги и оставляя мокрые следы. Только сейчас Хентак замечает, что его штаны промокли, с них капает вода. Манжеты джинс тяжело лежат на кроссовках, которые с каждым шагом издают хлюпающий звук. Сондже останавливается прямо перед металлическими поручнями больничной кровати. — Ты тоже выглядишь не лучшим образом, — неожиданно для себя говорит Хентак. Сондже выглядит избитым. Губа разбита, на скуле кровоточащая царапина. — Верно? Похоже, у Бэкджина сегодня нет настроения, — отвечает он. Взгляд Сондже скользит по лицу Хентака: от правой щеки до подбородка. Хёнтэк думает спросить, что он имеет в виду, но останавливается, когда замечает, как его глаза блуждают. Он клянется, что видел, как тот на секунду опустил взгляд к его губам, прежде чем снова поднял к распухшему глазу. Но это было так быстро, что он не успел осознать. Сондже смеется, увидев его нахмуренные брови. Он наклоняется вперед, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Это оставит шрам, — говорит он, сначала касаясь переносицы, а затем неожиданно проводя пальцем по ушибленной коже между бровями Хентака. Его палец едва касается кожи, рука будто зависает в воздухе. И в этот момент Хентак двигается. Его рука взлетает вверх и хватает Сондже за запястье. От неожиданности тот пошатывается, но в последний момент опирается на поручни кровати. Хентак не теряет времени. Он отталкивает его руку, но плечо пронзает боль. Он старается не показывать это на лице, но уже поздно. Боль отдает в спину, и он инстинктивно хватается за плечо, пытаясь заглушить ее. Он опускает взгляд на скомканное одеяло, стиснув челюсть. Только мельком заметив край куртки Сондже краем глаза, он снова поднимает голову. — Разве ты не должен хорошо драться? Какого черта ты тогда в больничной койке? — спрашивает Сондже, слегка наклонив голову. Хентак не видит его выражения — тот стоит прямо перед окном, единственным источником света в комнате. Просто силуэт. Только очертания и мокрая куртка, прилипшая к одному плечу. — Как будто вы деретесь честно, — бормочет Хентак. Нападение после тренировки — не лучший момент для применения навыков тхэквондо. Он даже не успел снять спортивную сумку, как кто-то ударил его по спине. — Тогда ударь меня. Хентак моргает. Сондже слегка наклоняется, но сохраняет дистанцию. — Давай же, — говорит он, приподнимая подбородок, будто предлагая себя. — Я даю тебе шанс. Воспользуйся. Хентак не двигается. Даже не отводит взгляд. — Отвали от меня, — говорит он, но в голосе нет злости. Ни толчка, ни вздрагивания — только тихий взгляд между ними. Его глаза прикованы к глазам Сондже за стеклами очков, будто ищут что-то. — Давай же, сделай это. Как в старые добрые, — снова шепчет Сондже, словно это что-то священное. — В чем твоя проблема, а? Чего ты от меня хочешь? — резко говорит Хентак. Острота в голосе наконец разрывает тишину, но Сондже лишь ухмыляется. — Я хочу, чтобы ты ударил меня, — спокойно повторяет он. И дело в том, что Хентак бы сделал это. Если бы не был прикован к кровати, разбитый, с ноющей болью во всем теле. Его нога бесполезна. Спина скована. Даже поднять руку — уже пытка. Но он думает об этом. Хотя бы на секунду. Под каким углом нужно отвести плечо, чтобы получился хороший удар. Если бы он попал прямо в царапину на щеке Сондже, может, она раскрылась бы снова. Может, пошла бы кровь. Он мог бы опереться на кровать и ударить головой в нос. Впечатать лоб в переносицу, чтобы очки хрустнули между ними. Может, они бы разбились и впились в глаза. Он представляет, как Сондже кричит, хватаясь за окровавленное лицо. Но что тогда? Его нога все равно уже не та. — Я хочу, чтобы ты ушел, — говорит он в последний раз. Он знает: если Сондже скажет еще хоть слово, он закричит так громко, что сбежится весь этаж. Нажмет кнопку вызова медсестры, будет орать, пока кого-нибудь не вызовут, чтобы выкинуть этого урода из комнаты. И тогда ему станет легче. Должно стать. Но Сондже будто не слышит. Он молча двигается, опуская руку под одеяло, пока не находит руку Хентака. Прикосновение неожиданное, но он слишком устал, чтобы реагировать. Слишком измотан, чтобы сопротивляться. Пальцы Сондже скользят по его костяшкам, медленно, будто ощупывая каждый бугорок. Их руки одного размера, но у Сондже они сухие и шершавые, как наждачная бумага. Его рука обхватывает кулак Хентака, а тот просто смотрит на их соединённые ладони. От прикосновений кажется, будто его рука горит. Затем Сондже внезапно двигается. Он поднимает их руки выше, достаточно высоко — и обхватывает ими свою шею. Затем Сондже внезапно двигается. Он поднимает их руки выше, достаточно высоко — и обхватывает ими свою шею. Хентак не понимает, что, блять, происходит. Руки Сондже были холодными, но теперь он чувствует теплую кожу его шеи под пальцами. Изгиб горла. Упрямый, ровный пульс под поверхностью. Сондже разводит пальцы, заставляя хватку Хентака ослабнуть. Тот не знает, куда смотреть — мечется между их руками и карими глазами, пристально смотрящими на него. Больничная палата внезапно кажется слишком тихой. Гудение монитора, мягкий писк где-то у изголовья. Ритмичный стук дождя по окну. Легкий запах дыма все еще прилипает к одежде Сончже, смешивается с химической резкостью антисептика. Сквозь приоткрытое окно пробивается ветерок, касаясь щеки Хентака, колыша край куртки Сондже. Тот опускает руку ниже, хватает его за запястье и надавливает. Его хватка твердая, не болезненная, но настойчивая. Направляющая. И почему-то Хентак не отстраняется. Может, из-за шока. Может, потому что все еще обдумывает. Или, может, потому что в глубине души хочет посмотреть, к чему это приведет. Его пальцы сжимаются. Едва заметно, но достаточно, чтобы почувствовать напряжение в горле Сондже, дрожь мышц под кожей. И этого достаточно. Они молча смотрят друг на друга. В этот момент кажется, будто мир сузился до этой точки соприкосновения. Они так близко. Одно движение — и расстояние исчезнет. — Да, вот так, — шепчет Сондже, больше дыханием, чем голосом. Хентак сжимает еще раз. Затем еще. Рука горит от усилия. И тогда, с последним остатком сил, он опускает руку к воротнику рубашки Сончже и толкает его. Толчок слабый. Неуверенный. Отчаянный. Но его хватает, чтобы Сондже пошатнулся и чуть не поскользнулся на мокром полу. — Ты трус, — говорит Сондже, даже не запыхавшись, будто ожидал этого. Он отступает к стене. Хентак тяжело дышит, грудь поднимается слишком быстро. Пальцы дрожат, когда он опускает их на кровать. Он думает. Должен проигнорировать, потому что дело не в том, чтобы что-то доказать. Ему плевать, что думает Сондже. Он просто хочет остаться один. Хочет зарыться лицом в подушку и рыдать, пока не перестанет дышать носом, пока голос не сорвется, и никто не услышит, пока не кончатся слезы. Хочет уснуть и проснуться в мире, где его колено не искалечено на всю жизнь. Или, может, он хочет, чтобы мир знал, как ему больно. — Почему ты должен быть таким жестоким? — спрашивает он, и это попадает в цель. Сондже вздрагивает. Не явно, не настолько, чтобы кто-то заметил, но Хентак видит. Легкое подергивание в уголке рта, как напрягаются плечи, как колеблется взгляд. При таком освещении лунный свет падает идеально, и Хентак видит порез на щеке, разбитую кожу, синяк на виске. Но хуже всего — это дрогнувшее выражение. Его глаза смягчаются. Почти. — Разве этого недостаточно? — говорит Хентак, и даже ему самому голос кажется надломленным. Он указывает на свою травмированную ногу, впервые позволяя себе взглянуть на нее. С момента, как его привезли в эту палату, он избегал смотреть прямо на нее. Краем глаза он видел большие бинты, но теперь, глядя прямо, понимает, насколько они огромные. Нога забинтована полностью — от середины бедра до пальцев. Он ненавидит это. Ненавидит, как, наверное, выглядит его лицо, хотя он не видит себя. Ненавидит, как звучит его голос — слишком мягкий, слишком испуганный. Ненавидит, что именно Сондже это видит. Эту версию себя — раскрытую, обнаженную. Он ненавидит и Сондже. Ненавидит, что может распознать смягчение в его глазах, понять его выражение. Сондже не смеется, не отпускает колкостей. Он снова двигается — тихо, уверенно. Обходит кровать и останавливается у травмированной ноги. Он вынимает руки из карманов, задерживает их в воздухе над коленом, затем опускает. Легкое прикосновение, лишь кончики пальцев касаются толстой повязки. Хентак ничего не чувствует — бинты настолько плотные, что он даже не уверен, что под ними его собственная нога. Он ждет, что Сондже сожмет колено, надавит всем весом, заставит его извиваться. Но этого не происходит. Вместо этого Сончже резко отдергивает руку, будто обжегся. Как будто не ожидал, что это причинит боль. Его рука падает обратно вдоль тела. — В следующий раз, когда мы увидимся, Хентак, — его имя так легко слетает с языка, будто они называют друг друга так каждый день, — я заставлю тебя пожалеть, что не ударил меня сегодня. И с этими словами он разворачивается и хлопает дверью. Через десять минут дверь снова скрипит. — Ты еще не спишь? — спрашивает Хумин. Хентак переводит взгляд на друга, моргая, чтобы развеять туман в голове. — Прости, я забыл, что у меня нет денег, — трясет перед его лицом пачкой чипсов. — Медсестры угостили. И он начинает рассказывать что-то про происшествие возле приемного покоя, про стажёра, поскользнувшегося в рвоте, про кого-то, орущего на торговый автомат. Хентак не осознает, что заснул, пока не просыпается следующим утром от солнечного света, заливающего комнату. Яркого, золотого, теплого. Он проникает во все углы, освещая даже те места, которые Хентак не хочет видеть. Его нога все еще здесь. Все еще в бинтах. Все еще искалеченная. ─────────────────────────── В следующий раз Хентак видит Сондже без предупреждения. Он чувствует удар в спину, и его тело дергается вперед. Затем легкий запах сигарет, и он поднимает голову. И вот он, с привычной усмешкой на губах. — Давно не виделись.