Переговоры закончившиеся...

1955 год. Глухой лес под Москвой. Метель выла за стенами, словно живое существо, скребясь острыми когтями по стёклам. Ветер гулял в трубах, завывая в такт редким ударам веток о крышу. В доме было тепло — слишком тепло для обычного человека, но для СССР этого едва хватало. Его бледные пальцы сжимали перо, оставляя на бумаге чёткие, почти механические строки. Кабинет, затянутый в тёплые тона дерева и старых книг, казался островком спокойствия в этом белом аду. Но спокойствие было обманчивым. Великобритания сидел напротив, развалившись в кресле, будто это был его собственный кабинет в Лондоне, а не глухая дача советского лидера. Его голубые глаза с кровавой каймой вокруг зрачков скользили по фигуре СССР, изучая каждое движение. — Ну что, дорогой, — его голос был мягким, почти ласковым, но в нём чувствовалась сталь. — Ты уже прочитал все пункты? СССР не поднял взгляда. Его разноцветные глаза — золотой и серый — бегали по тексту, выискивая подвох. Он знал, что англосакс не приехал бы просто так, не застрял бы здесь из-за метели, если бы не был уверен в своей победе. — Это невыгодно, — наконец произнёс он, откладывая бумагу. Великобритания рассмеялся. — Всё можно сделать выгодным, если правильно подойти к вопросу. Он медленно встал, его высокая фигура отбрасывала тень на стол. СССР почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на жару в комнате. — Ты замерз, — заметил англичанин, делая шаг вперёд. — Нет. — Врёшь. Его перчатки сжали плечи СССР, и тот вздрогнул — прикосновение было обжигающим. Температура Великобритании всегда была слишком высокой, а кожа СССР — вечно холодной. — Отстань. — А если нет? — Великобритания наклонился, его дыхание обожгло ухо советского лидера. — Что ты сделаешь? Выгонишь меня на мороз? СССР стиснул зубы. Он мог бы. Должен был бы. Но метель за окном гуляла не на шутку, и даже он не был настолько жестоким. — Подпиши договор, — прошептал англосакс, проводя пальцем по его шее. — Или мне придётся… убедить тебя иначе. — медленно сказал англичанин, доставая револьвер из кобуры. В камине треснуло полено. Тень на стене сомкнулась вокруг двух фигур, как пасть хищника. Холодный металл упёрся в висок. СССР не дрогнул, но пальцы его слегка сжали перо. Webley — старый, проверенный, британский. Идеально отполированный ствол, будто нарочно демонстрирующий, что хозяин оружия не шутит. — Подпиши. Голос Великобритании был тихим, почти нежным, но в нём не осталось и следа прежней игривости. Теперь это был приказ. СССР медленно перевёл взгляд на документ. Глаза слипались — четвёртые сутки без сна, а кофе уже не спасал. Тело горело от напряжения, но разум цеплялся за ясность. Он знал этот договор — формальность, торговые уступки, ничего критичного. Но сам факт, что его заставляют... — Ты думаешь, я не замечу подвоха? — голос СССР звучал хрипло, но без дрожи. Великобритания рассмеялся. — О, дорогой, если бы здесь был подвох — ты бы его уже нашёл. Нет, это чистая правда. Просто… мне нравится смотреть, как ты сдаёшься. Его свободная рука скользнула по шее СССР, пальцы в белых перчатках обжигали кожу. 38 градусов против 34. Контраст заставлял мурашки бежать по спине. СССР стиснул зубы. Голова кружилась. Желудок сводило от голода. Но отступать было некуда. Он подписал. Револьвер не исчез. — Как мило с твоей стороны, — прошептал Великобритания, целуя его в висок, прямо над стволом. — Но у меня есть ещё один документ. СССР резко обернулся — слишком резко. Мир поплыл перед глазами. Он схватился за стол, но Великобритания уже ловко поймал его за запястье, прижимая к спинке кресла. — Осторожнее, — улыбнулся англосакс. — Ты же не хочешь упасть в таком состоянии? Он знал. СССР попытался вырваться, но силы кончились. Голод, недосып, кофеин — всё слилось в одну сплошную боль. — Какой… ещё документ? — прошипел он. Великобритания медленно достал из внутреннего кармана новый лист. — О, ничего серьёзного. Просто… брачный контракт. Тишина. За окном выла метель. В камине догорали угли. — Ты… сошёл с ума? — Напротив, — Великобритания наклонился так близко, что губы почти касались его уха. — Я наконец-то прозрел. Ствол Webley упёрся ему в живот. — Подпишешь сам… или мне придётся сломать тебя и сделать это твоей же рукой? СССР впервые за долгие годы почувствовал настоящий страх. Брачный контракт лежал на столе, аккуратно разглаженный белыми перчатками. Но СССР уже не видел текста — перед глазами плыло, пальцы дрожали так, что он не мог даже удержать ручку. Великобритания вздохнул — театрально, почти с жалостью — и вдруг резко поднялся. — Хватит. Он схватил СССР за руку и потянул за собой. Тот попытался вырваться, но тело не слушалось — ноги подкосились, и если бы не железная хватка англосакса, он бы рухнул на пол. — Ты что, собрался умирать у меня на глазах? — прошипел Великобритания, таща его на кухню. СССР не ответил. В горле стоял ком, а в висках стучало: револьвер всё ещё был при нём. Кухня оказалась маленькой, но уютной — плита, стол, запах чёрного хлеба и дешёвого кофе. Великобритания усадил его на стул, затем, не спрашивая, начал рыться в шкафах. — Где у тебя хоть что-то съедобное? СССР молчал. Он не помнил. Англичанин выдержал паузу, потом резко хлопнул дверцей и достал из своего портфеля консервы, хлеб, кусок сыра. — Патетично. Он работал быстро, почти яростно — нож в его руках сверкал, как хирургический инструмент. Через десять минут на столе стояла тарелка горячего супа (консервированного, но всё же) и бутерброд с толстым слоем масла. — Ешь. СССР не двинулся. Великобритания вздохнул, сел напротив и взял ложку в свою руку. — Значит, так. Первая ложка коснулась губ насильно. СССР дёрнулся, но холодный ствол Webley тут же упёрся ему в колено под столом. — Глотай. Он проглотил. Процесс шёл мучительно медленно. Каждый кусок казался ему пеплом. Каждое прикосновение ложки — унижением. Но Великобритания был терпелив. — Ты же не хочешь, чтобы я начал кормить тебя по-другому? — он наклонился ближе, и СССР почувствовал, как что-то твёрдое касается его бедра. Не револьвер. Сердце ёкнуло. 1917 год. Зимний дворец. Выстрел между глаз. Он замолчал. Когда тарелка опустела, Великобритания откинулся на спинку стула, довольный. — Теперь можешь держать ручку? СССР не ответил. Его руки всё ещё дрожали, но уже не так сильно. — Хорошо. Англичанин достал револьвер и положил его на стол. Рядом с брачным контрактом. — Выбирай. Подписать. Или выстрел. Метель за окном стихла, оставив после себя гнетущую тишину. Только треск догорающих дров в камине нарушал молчание. Webley холодно прижался к виску СССР, ствол уже без предохранителя. Великобритания стоял сзади, его горячее дыхание обжигало шею. — Читай. СССР медленно провёл пальцем по бумаге. Брачный контракт. Официальный, составленный по ложным человеческим документам — будто они просто два мужчины, а не воплощения держав. Статьи: Брак признаётся законным на территории Великобритании и её доминионов, а также де-факто в СССР (но без юридической силы).Никаких ограничений на политику или экономику — формально СССР остаётся независимым в своих решениях.Совместное проживание необязательно, но Великобритания оставляет за собой право навещать супруга когда угодно.Свобода передвижения сохраняется — СССР не становится пленником.Физическая близость — только по согласию (эту статью Великобритания уже игнорировал, проводя пальцами по его плечу).Конфиденциальность — документ не подлежит разглашению. Ничего, что связывало бы руки Союзу как стране. Но всё, что унижало его как личность. СССР замер. — Ну что, дорогой? — Великобритания прижал ствол сильнее. — Найдёшь подвох? Подвох был в самом факте этого договора. Но выбора не было. СССР взял ручку. Пальцы дрожали, но подпись вышла чёткой. Великобритания убрал револьвер и поднёс бумагу к губам, целуя свежие чернила. — Поздравляю. Теперь ты мой. СССР не ответил. Он смотрел в окно, где снег уже завалил все дороги. Бежать было некуда. Глава 1. Часть 5: Вино и цепи прошлого Подпись ещё не успела высохнуть, а пальцы Великобритании уже скользили по шее СССР, цепко, будто проверяя — действительно ли он теперь принадлежит ему. — Выпьем за наш союз, дорогой. Он разлил красное вино — французское, дорогое, будто нарочно подчёркивая, что даже в этом моменте СССР зависит от Запада. СССР не притронулся к бокалу. — Ах да, ты же не любишь алкоголь. — Великобритания усмехнулся, доставая виски. — Но сегодня исключение. Он насильно вложил бокал в дрожащие пальцы СССР, затем приподнял его, заставляя сделать глоток. Горло сжалось — виски обжёг, как огонь. Он почти не пил, а крепкий алкоголь и вовсе переносил плохо. — Ну вот, уже лучше. — Великобритания поймал его за подбородок, заставляя посмотреть в свои глаза с кровавой каймой. — Ты помнишь, когда я впервые увидел тебя? СССР не ответил, но британец продолжал, будто разговаривая сам с собой. — 1812 год. Бал в Петербурге. Твой первый выход в свет. Ты ненавидел эти дурацкие ритуалы, этот лживый блеск империи. — Его пальцы сжали подбородок жестче. — Ты сбежал в сад. А я последовал за тобой. СССР вспомнил. Лунный свет на снегу. Мороз, кусающий щёки. И чей-то взгляд, тяжёлый, как шёлк корсета его матери. — Твоя мать… — Великобритания рассмеялся, наливая ещё виски. — Она пыталась затащить меня в постель той же ночью. Но мне был интересен только ты. СССР резко дёрнулся, но англичанин прижал его к столу, проливая алкоголь на рубашку. — Не сопротивляйся. Ты уже подписался. Второй глоток виски обжёг ещё сильнее. Голова закружилась. Великобритания провёл рукой под рубашкой, пальцы скользили по холодной коже, выискивая шрамы детства. — Ты всегда был таким… хрупким. СССР зажмурился. Где-то за окном снова завыла метель. Но здесь, в этом доме, его крика никто не услышал бы. Виски догорал в горле, как жидкий свинец. СССР едва осознавал, как пол уплывает из-под ног, а горячие руки Великобритании подхватывают его, словно трофей. — Ты так лёгок… — прошептал англичанин, прижимая его к груди. СССР попытался вырваться, но алкоголь связал мышцы, превратив движение в жалкую судорогу. Лестница. Тёмный коридор. Скрип двери. Его бросили на кровать. Мягкий матрас не смягчил падения — голова закружилась ещё сильнее. Великобритания стоял над ним, медленно снимая перчатки. — Ты знаешь, сколько лет я ждал этого? СССР не ответил. Его тело отказывалось слушаться, лишь лёгкая дрожь выдавала страх. Англичанин наклонился, губы коснулись шеи — обжигающе. — Ты всё равно не согреешься… — он провёл ладонью по животу, чувствуя, как холодная кожа покрывается мурашками. — Но я попробую. Рубашка расстегнулась одним резким движением. СССР зажмурился. Где-то за окном завыл ветер. Решётки на окнах бросили на стены чёрные тени, словно прутья клетки. Великобритания накрыл его собой, горячий, как печь, тяжёлый, как кандалы. — Расслабься, дорогой… Губы прижались к его уху. — Ты ведь уже мой. СССР не ответил. Он просто закрыл глаза. Темнота затягивала сознание, но крепкие пальцы впивались в бёдра, не давая провалиться в забытье. — Нет-нет, дорогой, ты не уснёшь так рано, — голос Великобритании звучал ласково, но в нём звенела сталь. СССР не мог сопротивляться — алкоголь сжёг последние силы, тело отказывалось слушаться, лишь тихие всхлипы вырывались из пересохшего горла. Когда всё закончилось, Великобритания подхватил его на руки — будто невесту после первой брачной ночи — и понёс в ванную. Горячая вода обожгла кожу, но не согрела. — Shall I compare thee to a summer's day... — англичанин напевал, мягко отмывая красные следы своих пальцев с бледной кожи. СССР не понимал слов — в ушах стоял звон, а в голове плавала алкогольная мгла. Часы в коридоре пробили одиннадцать. Великобритания вытер его мягким полотенцем, перестелил простыни и уложил в постель, укутав в тёплое одеяло. — Спи, мой птенчик, — он лёг рядом, притянув холодное тело к своей горячей груди. СССР не сопротивлялся. Сознание уплыло в тёмные воды, а последнее, что он почувствовал — губы, прикоснувшиеся к его лбу. Как благословение. Или проклятие. За окном метель стихла, и тишина лёгким саваном накрыла спящий лес. 6:00 утра. Первые лучи зимнего солнца пробивались сквозь жалюзи, рисуя на стенах полосатые тени-решётки. Великобритания проснулся мгновенно — как солдат на войне. Его голубые глаза с кровавой каймой скользнули по спящему СССР. Его муж. Его собственность. На бледной коже чётко выделялись фиолетовые отпечатки пальцев, алые укусы на шее, синяки на бёдрах. Метки. «Прекрасно», — подумал он, осторожно прикасаясь к свежему засосу у ключицы. СССР вздрогнул во сне, но не проснулся. 7:15 утра. Великобритания уже был одет — тёмно-синий костюм, безупречно отглаженный, перчатки (чтобы не оставлять лишних следов), Webley в кобуре. На кухонном столе аккуратно разложены: Обручальное кольцо — золотое, с виноградными лозами на внешней стороне и гравировкой внутри: «Mine. Now and forever».Фальшивые человеческие документы — брачное свидетельство, паспорта (оба на имя «Ивановы», будто они просто двое учёных, живущих в лесу).Дополнительные бумаги — ничего серьёзного, просто формальности, которые СССР должен подписать… позже. 7:47 утра. Наверху раздался стон. Великобритания замер, прислушиваясь. Шаги. Медленные, неуверенные. Глухой удар — СССР, вероятно, опёрся о стену, чтобы не упасть. Англичанин улыбнулся — оскал волка, видящего, как раненая добыча пытается бежать. Он поднялся по лестнице, остановился в дверях спальни. СССР стоял у кровати, дрожащими руками натягивая рубашку. Его золотой и серый глаза были мутными от боли, волосы спутаны, на губах — засохшая кровь (он, видимо, прикусил их ночью). — Доброе утро, дорогой, — произнёс Великобритания, наслаждаясь его видом. СССР резко обернулся — и застыл, увидев кольцо в его руке. — Не сейчас, — прошептал англичанин, проводя пальцем по холодной ладони СССР. — Ты получишь его, когда будешь готов. Когда поймёшь, что сбежать уже нельзя. За окном снег снова начал падать, заметая все следы. Как будто ничего и не было. Холодные пальцы СССР беспомощно дрожали, пытаясь застегнуть пуговицы рубашки. Великобритания с притворной нежностью отстранил его руки и принялся одевать его сам — каждый жест подчёркнуто аккуратный, будто он боится повредить свою собственность. — Ты сегодня такой беспомощный… — прошептал он, завязывая галстук чуть туже, чем нужно. СССР подавил кашель, чувствуя, как шрам на шее (оставшийся от той самой аварии) ноет под тканью. Кухня. 8:23 утра. Запах жареного бекона и свежего кофе наполнял воздух. Великобритания уже поставил на огонь сковороду, но сначала налил СССР кружку чёрного кофе — густого, как нефть, с едва уловимым горьковатым послевкусием. — Пей. Тебе нужно прийти в себя. СССР не стал сопротивляться. Первый глоток обжёг язык, но через несколько секунд острая боль в теле притупилась. Он моргнул, почувствовав лёгкость. — Что ты… добавил? — голос звучал хрипло. Великобритания улыбнулся, переворачивая яичницу. — Твои же таблетки. Те, что в шкафчике над раковиной. СССР застыл. — Ты… знаешь? — Знаю, что ты прячешь рецептурные анальгетики. Но не знаю — зачем. Он повернулся, глаза с кровавой каймой сверлили СССР. — Расскажешь? Кофе подействовал слишком быстро — мысли стали вязкими, язык непослушным. — Авария… — СССР не хотел говорить, но слова вырывались сами. — Под Свердловском… Грузовик с топливом. Взрыв. Великобритания поднял бровь. — Когда? — Три месяца назад. — А шрам на спине? Тот, что старый? СССР замялся, но наркотическая искренность взяла верх. — Год назад… Поезд сошел с рельсов под Киевом. Я был в последнем вагоне. Великобритания резко рассмеялся. — Боже, как же ты ужасно врёшь всем нам! — он поставил перед СССР тарелку, нарочито нежно погладив его по волосам. — **«Отпуск»… «Уединённая работа»… А на самом деле — ты просто разваливаешься на части. СССР не ответил. Кофе с обезболивающим сделал своё дело — боль притихла, но стыд горел ещё сильнее. Великобритания наклонился, губы коснулись его уха: — Ничего, дорогой. Теперь я позабочусь о тебе. На столе кольцо блестело в луче утреннего солнца. Как капля крови. Кофе с обезболивающим сделал своё дело — границы реальности стали размытыми, а язык непослушным, но честным. Слишком честным. Великобритания откинулся на спинку стула, пальцы лениво постукивали по рукояти Webley. — Ну что, дорогой, рассказывай. Как ты умудрился сломать себя в двух авариях за год? СССР закрыл глаза. Год назад. Киевская область. — Поезд. — Его голос звучал глухо, будто доносился из-под завалов. — Я ехал в последнем вагоне. Сход с рельсов… Осколки стекла, искореженный металл, кровь на снегу. — Три ребра сломаны, лёгкое проколото, правая рука… — Он механически потрогал запястье, где шрам всё ещё белел под рубашкой. — Кость вышла наружу. Великобритания свистнул. — И как Чехословакия узнал? СССР усмехнулся. — Он сам приехал. Говорил, что «почувствовал**»… — Глупость, конечно. Но именно он вытащил меня из-под обломков до того, как приехали люди. Три месяца назад. Под Свердловском. — Грузовик с топливом. — СССР сжал кулаки. — Водитель уснул за рулём. Я был слишком близко… Огонь. Взрывная волна, отбросившая его на десяток метров. — Ожоги на спине, сотрясение, перелом ключицы. — Он дёрнул плечом, будто до сих пор чувствовал боль. — **Чех снова появился. Подделал мои подписи на документах, пока я гнил в госпитале… Великобритания засмеялся. — О, этот славянский гений! — Его голос звучал почти с восхищением. — А остальные? — Никто. — СССР резко поднял взгляд. — Только он. Великобритания медленно встал, обошёл стол и присел рядом, положив руку на его холодную шею. — Знаешь, что меня бесит? — Его пальцы сжались. — Ты доверяешь ему. Ему, но не мне. СССР не ответил. За окном снег продолжал падать, заметая все следы. Как будто ничего и не было. Как будто он никогда не горел.